24. Подвал

Лето 853 года

Эрен

За свою короткую жизнь среди прочего он усвоил: прежде чем что-то исправить или возвести заново, старое необходимо сломать и уничтожить. А еще — разрушать всегда проще, чем строить и созидать. Когда Эрен пытался вспомнить, с чего все началось, в какой момент он принял решение, единственное из возможных, что еще оставалось, — каждый раз начинал сомневаться, а был ли выбор когда-нибудь. Возможно, он принял решение в ночь, когда вернулся домой после участия в строительстве железнодорожных путей, совсем недавно. Стальная магистраль означала прогресс. Неуклонное движение вперед, по накатанным рельсам — в будущее, что у них отняли, но за которое все равно следовало бороться. Только Эрен видел совсем иное. Наблюдал, как кровоточит, изнывает земля, искалеченная грубым полотном из железа и чугуна. Слышал ее скорбные стоны и грудной безутешный плач, когда паровые машины наносили свежие раны, одну борозду за другой. А часы спустя, уже дома, наблюдая, как Микаса мирно засыпала у него на плече, все гадал: если бы она побывала там вместе с ним, увидела то же? Или заметила что-то свое, чего он не смог разглядеть? Часто они смотрели на одно и то же, но видели — разное. Как мало были похожи — и как же сильно. Оба сделаны из прочного, твердого металла, но сплавы отличались друг от друга. Наверное, выбор был сделан давным-давно, просто Эрен еще не знал об этом. Боялся признаться даже себе. Выбирая дом — для них, общий, — но делая это для Микасы: Эрен знал, что не задержится здесь надолго. Не выстоит даже тот малый срок, что был им отпущен на двоих. Предлагая Микасе уехать — с поля боя, которым станет Парадиз скорее рано, чем поздно. Туда, где она окажется и вдали от него самого. Потому что рядом с ним находиться было опаснее всего. Обещая создать вместе новые воспоминания — ведь кроме мимолетных, скоротечных моментов не смог дать Микасе ничего. Поцеловав ее — впервые. И много раз затем. И раньше… Пытаясь защитить, но едва не убив. И даже в тот, самый первый день, когда спас — и тем самым подписал приговор, привязав к себе. За последний месяц Эрен бывал дома все реже. Просыпался до рассвета, чтобы уйти незаметно. Появлялся глубокой ночью, если вообще приходил. Они могли не видеться днями. Как последний трус, возвращаясь, каждый раз Эрен почти надеялся обнаружить: Микаса ушла, собрав вещи. Надеялся напрасно. Его план, шаг за шагом, начинал претворяться в жизнь. Он воздвигал его кропотливо, усердно — почти как Микаса, когда взращивала с неколебимой, трепетной любовью в домашнем саду свои летние цветы. Эрен знал, зачем поступал именно так, а не иначе. Отмотав назад время, пройдя по дорогам памяти, чужой и своей, он наконец понял, почему выбора не осталось — и путь всегда был только один. Когда Эрен вновь оказался дома — до поездки в Марли, которую запланировала Ханджи, оставалась пара недель, — он валился с ног от безумной, свинцовой усталости, но не смел подняться наверх. Там спала Микаса — и лучше им было не встречаться. Коттедж был холоден, темен и тих, будто нежилой. Глухая ночь прокралась через окна и щели и, ведомая пронырливым сквозняком, залила комнаты непроглядным мороком, словно густые, вязкие чернила. Эту неуютную, влажную тьму Эрен принес с собой: она текла по его венам, сочилась из него, ничем уже не сдерживаемая, дикая и упрямая, точно голодный бешеный пес, которому наконец удалось перегрызть ржавую цепь и вырваться на волю. Тьма вышла на охоту и искала новых жертв — но даже так Эрен не дал бы ей спуску. Не в их доме. Не когда Микаса все еще оставалась здесь. Затаившись на первом этаже, во мраке их простой, небольшой кухни, днем — уютной и светлой, тщетно стараясь не смыкать затуманенных, тусклых глаз, Эрен вдруг вспомнил разговор, что случился у них с Микасой, — один из последних. Тогда в их подвале отчего-то погас свет: кристалл, добытый в пещерах под землями Рейссов, — такие позже разместили во многих домах — перестал источать лунное белесо-голубое сияние, и спускаться в погреб стало неудобно. Эрен обещал посмотреть, в чем дело. Но прошло время, и оба забыли о поломке. Стало не до того. Почему, оцепенев в этой гулкой, полой темноте, сокрушаясь на руинах уже второго погубленного им дома, что успел за короткий срок стать почти родным, Эрен вспомнил о такой ерунде? Он шел на смерть, но отчего-то в последнюю минуту, в эту черную-черную, непроглядную ночь его вдруг взволновал сломанный светильник. Так хотел занять руки? Сделать что-то полезное, правильное. Не сломать, а починить. Не сеять тьму вокруг, но вернуть погасший свет — в дом, что уже не считал своим. Эрен потянул дверцу, ведущую в подвал, за тяжелое шершавое кольцо в полу. Петли жалобно скрипнули, но недостаточно громко, чтобы разбудить Микасу и привлечь ее внимание, спала она или нет. По крайней мере, Эрен надеялся на это. Внизу тоже царила тьма. Густая, почти осязаемая, она, словно умный зверь, пряталась в недрах погреба, выжидая подходящего момента, чтобы вырваться наружу и напасть, заполонив все вокруг. Эрен вздохнул: ему понадобится фонарь или хотя бы огарок свечи. Он не боялся споткнуться и получить пару ушибов и синяков — даже самые худшие из них вмиг исчезнут, не оставив и следа. Однако шум и грохот, которые мог устроить по неосторожности, заставят Микасу выйти из спальни. Кроме того, иначе, чтобы осмотреть потухший кристалл, все равно пришлось бы ждать, когда взойдет солнце, а этого позволить Эрен не мог. Достав из кладовой старую лампу практически на ощупь, он заправил ее, зажег и, довольствуясь неярким оранжевым светом, танцевавшим на кончике потрепанного фитилька, вернулся к жадному зеву, темневшему посреди кухни. Видно было не дальше локтя, но за неимением лучшего Эрен начал аккуратный спуск по ступеням подвальной лестницы. Она тоже нуждалась в починке: за последний год дерево потемнело, отсырело, словно дом простоял уже добрых полвека и нуждался в подновлении. Но с подвалами всегда так: влажные, лишенные света, это была самая уязвимая, болезнетворная часть дома, за которой нужен пригляд. Когда Эрен оказался внизу, то нашел испорченный кристалл скорее по памяти. Поднеся к нему лампу, скупую на свет, пытался высмотреть причину неисправности и наконец разглядел сеть мелких трещин и место скола. Починить кристалл было невозможно: оставалось выбросить и заменить на новый. Создавать подобные ему, источавшие мягкий, ровный свет, Эрен так и не научился — подходили только те, из пещер. Подержав в руках остывший, холодный, точно колючая льдинка, камень, Эрен опустил его в карман и, по-прежнему держа тусклую лампу перед собой, направился к выходу из подвала. И наверное, этому суждено было случиться: как ни старался быть внимательным, Эрен все равно споткнулся об одну из ступеней. Не удержавшись на ногах, перенеся вес тела куда-то вбок, попытался ухватиться за одну из стен, но помешали и бестолковая лампа в неверных руках, и неуклюжесть. Эрен сначала услышал и только потом ощутил, как что-то с тихим, вкрадчивым хрустом надломилось — отсыревшая деревянная ступенька? Нет, его нога. Голень, левая. Крови было на удивление много. Будто он не сломал кость, а лишился конечности, забыв на ступеньках в проклятый подвал. Эрену стоило огромного труда не закричать — не от боли, но злости, досады, бессилия. Хорошо, он слишком устал, чтобы злиться в голос. Скрипя зубами, буквально прикусив язык, сумел вытащить себя из подвала на пол кухни, надеясь, что нашумел не так сильно. Надеялся напрасно. Микаса была здесь. Она спустилась со второго этажа тихо, почти бесшумно. Застыла у подножия лестницы, в простой ночной рубашке, вся будто соткана из холодного белого света, и смотрела — на него. По-прежнему пытаясь не вскрикнуть от ошалелой боли, пронзавшей уже не только ногу, но и все его тело, Эрен не мог прочитать ни выражения лица, ни взгляд черных глаз. Микаса злилась? Была удивлена? Ожидала увидеть его или надеялась, что в дом забрался чужой — лишь бы не встретиться наедине? Микаса должна была злиться, упорствовал Эрен про себя. Обязана возненавидеть его. Свою лампу он обронил на ступеньках внизу подвала — повезло, что огонь потух и не разгорелся пожар. Пройдя несколько долгих, неслышных шагов — Эрен лишь потом заметил, что Микаса была босиком, — она поднесла к нему подсвечник с парой огарков. Как ни странно, света оказалось достаточно, пламя горело ярко и сильно. Ничего не сказав, бросив на него лишь короткий, беглый взгляд, Микаса установила подсвечник рядом и, похоже, сразу поняла, в чем дело. Эрен дернулся, желая отодвинуться, не даваясь ей в руки. Перелом оказался открытым — отсюда столько крови, — и оба полагали, что ногу сначала следовало вправить, прежде чем начнется исцеление, ускоренное силой титана. Эрен не сомневался: с ним все будет в порядке, кость срастется и так, но Микаса всегда была осторожна и не желала испытывать границы возможностей его сил, так до сих пор и не изученных до конца. Убедить ее в том, что на Эрене и других титанах заживали раны и похуже, было почти невозможно. «Это не значит, что ты не чувствуешь боли». — Эрен, — мягко, но настойчиво проронила она, и в голосе Микасы он не услышал ни злобы, ни обиды. Только, пожалуй, усталость, такую же безмерную, как у него, — и что-то еще. Он пытался не гадать. Не размышлять об этом. — Постарайся не двигаться. Я все сделаю сама. И он позволил ей. Вопреки всем обещаниям и клятвам, данным себе самому, Эрен вновь позволил Микасе спасать его — в который уж раз? Больше так продолжаться не могло, и тогда он решил, что этот будет последним. Агония пронзила его от кончиков пальцев до впалых глазниц. На мгновение показалось, что Микаса схватила подсвечник и поднесла огонь к открытой ране — худая плоть вокруг обломка кости словно пылала, пожирая хуже любой темноты. А потом все закончилось, не успев начаться. Эрен запомнил только собственный вой, что сорвался с губ. Уверенные, но такие ласковые, нежные руки. Он удивлялся: как Микаса вмещала в себя и то и другое? Умела любить и ненавидеть, прощать и мстить, вынося приговор? Солдат и боец, спаситель и друг. Любимая — его. Теперь, до сих пор? Или уже «когда-то»? Зато ему всегда была отведена единственная роль — предателя и убийцы. — Эрен, — вновь окликнула его Микаса. Он и не заметил, как сбежал от нее вглубь потаенных мыслей. Раньше так делала она, и это Эрен возвращал ее назад, а не наоборот. Но теперь многое изменилось, и как раньше стать уже не могло. — Пора исцелиться. Скорее: ты теряешь кровь. Когда рана стала затягиваться — горячая кровь испарялась, высыхая, на воспаленной, жаркой, соленой от пота коже, обращаясь клубами пара, — Эрен уже не знал: безотчетно сдерживал силу, не давая перелому срастись, или что-то мешало? Ненадолго он испугался, что силы вконец оставили его, но все получилось. Страшный, уродливый рубец изгладился, не оставив по себе и следа, лишь память. Горькую, стыдливую и безучастную к чужим страданиям, бедам и горю. — Теперь встань, — вновь заговорила Микаса, так и не дождавшись даже короткого «спасибо». — Тебе нужно пройтись. И проверить, не хромает ли он. Потому что, если так, все придется начинать сначала: кость сломать, вправить, рану исцелить. Микаса помогла ему подняться, и Эрен сделал несколько неуверенных шагов, словно учился ходить заново. На первый взгляд все было в порядке, словно никакого перелома и не было. Только подтеки черной крови, влажно поблескивая в темноте, напоминали о случившемся. Вернувшись из кладовой с ведром и шваброй, Микаса решила тут же заняться уборкой, но Эрен остановил ее. Чуть грубовато, резче, чем собирался, выхватил швабру и ведро: — Я все сделаю сам. Ложись спать, Микаса. Само имя ее, что когда-то нежным северным цветком распускалось на губах и языке, прозвучало из уст Эрена совсем иначе. Он вытолкал его сквозь зубы, хрипло и неясно. И потом долго ненавидел себя, даже если Микаса не заметила разницы. Случись подобное всего месяц назад, все было бы не так. Вечный спор: они должны помогать друг другу, а произошедшее — не его, Эрена, вина. Микаса бы осталась, и вместе, целую ночь, они устраняли последствия его глупой, несчастной ошибки. Но теперь она лишь кивнула. Немного подождав, не произнеся больше ни слова, стала подниматься обратно, наверх. Эрен замешкался. Он не собирался окликнуть ее. Просто наблюдал, с запозданием отметив: в самой походке, в том, как двигалась Микаса и держала себя, что-то неуловимо изменилось. Но понять, что именно, так и не смог.