25. Мечты

Лето 853 года

Микаса

До путешествия в Марли оставалась всего неделя, и Хистория пригласила Микасу и Сашу провести несколько дней на ферме. Именно там «королева стен» обустроила детский приют и оставалась большую часть времени. Почему Хистория выбрала пору, когда разведчики были поглощены подготовкой к предстоящей миссии — самой важной из тех, что выпадали солдатам Парадиза? Никто не знал. Будто в последний момент королева спохватилась, что не успеет увидеться с друзьями. Риск допустить роковую ошибку и усугубить положение острова был велик, а последствия «разведоперации» на Большой земле — непредсказуемыми. Задавать лишних вопросов не стали — обе, Саша и Микаса, согласились. Каждый понимал одиночество Хистории по-своему, но если та просила о встрече — приезжали. Стоял погожий летний день, один из многих в общей веренице. Приятный легкий бриз, что нес бережливо с самого моря запахи терпкой соли и далекой грозы, нежно касался бледных щек, ласково перебирал пряди волос — те успели отрасти и доставали Микасе уже до плеч. За минувший месяц, а то и все два, стричься она то забывала, то было не с руки да и ни к чему. В регулярных тренировках отпала нужда, и даже Микаса, прежде неуклонно следовавшая жесткому расписанию, стала все чаще пропускать их, а затем, к удивлению многих, посещать перестала. Слепящее солнце на пустом сизом небе тянуло к ней свои длинные золотые лучи, но Микаса замечала недвижный зной словно бы издалека, со стороны. Кожа ее оставалась бела и холодна, как если бы та обратилась фигурой из немого камня, а не была живым созданием из плоти и крови. Живой она себя ощущала едва ли. А ведь жить вскоре предстояло научиться за двоих. Ей невыразимо, до безумия страшно, как не бывало прежде. Даже стылой зимой, в день, когда лишилась семьи. Или теряла Эрена, обманывая саму себя, что однажды победит Смерть и вырвет тонкую, хрупкую нить его судьбы из цепких костлявых пальцев. Никогда прежде Микаса не позволяла страху стать себе тенью, вечным спутником и молчаливой сестрой, ступавшей за ней по пятам. Сильнее Смерти можно бояться Жизни. И мечты, исполнившись, обращаются порой в горький пепел. Возможно, отчасти по этой причине она согласилась на визит к Хистории, почти не раздумывая. Внутри их с Эреном дома сгустились черные тени. Страх клубился по углам, то отступая и давая мнимую передышку, то сызнова опутывая липкими нитями седой паутины. Микаса ухватилась за возможность оставить дом на время — впрочем, без радости, с неотвязным чувством вины. Ведь потом будет Марли. Они шли туда не на битву. Не собиралась воевать. Но недоброе, мрачное предчувствие перемены, которая изменит жизнь Микасы, Эрена и всех, кто связан с ними крепкими узами, не покидало ее. А сейчас она, слегка сощурившись на ярком солнце, наблюдала, как на лужайке перед сиротским приютом играли дети. Разного возраста и происхождения, каждый из них пережил необратимое горе, но она видела перед собой не жертв насилия и войны, обреченных нести печать гнева и скорби. Не знай Микаса, что перед ней сироты — и бывшие обитатели подземного города, — никогда бы не подумала, что у этих беспечных, с виду самых обыкновенных детей не было дома и родных. Безотчетно тронув потрескавшиеся, обветренные губы, Микаса осознала, что улыбается — украдкой, молчаливо. Как было не узнать в этих детях саму себя, и Эрена, и Армина, и кадетов, с которыми довелось сражаться вместе? Как нельзя было не вспомнить и давний — этой зимы — их с Эреном разговор. Последняя прогулка по родной Шиганшине. Именно там, словно впервые, опасаясь даже вскользь касаться болезненной темы, ранившей хуже порезов от тысячи ножей, — заговорили о будущем Микасы. Но в мыслях она вернулась чуть позже. К разговору иному, что случился потом. В одну гулкую, безлунную ночь, спустя пару дней.

* * *

Она помнила: обхватив себя руками, тщетно пытаясь согреться, стояла у окна их общей спальни. Смотрела то вниз, на узкую улочку, освещенную только блеклым серо-голубым светом одиноких фонарей, то вверх, в пустое, темное небо. Эрен — она услышала его загодя, но не обернулась — подошел к ней и, обняв сзади, тоже пытался согреть. Так они могли бы стоять еще долго, но он вдруг спросил: — Ты счастлива, Микаса? Ей не нужно было размышлять над ответом. И хотя Эрен застал ее врасплох, Микаса, прерывисто вздохнув, повернулась и уверенно, твердо произнесла: — Конечно счастлива. Но в чем дело? С тревогой заглянула в серо-зеленые глаза — тусклая ночь, слепые фонари забрали у них все краски. Эрен стоял неподвижно и смотрел на нее, и Микаса не смогла удержаться: коснулась серой щеки, положив ладонь на пятнышко неяркого дымчатого света, что упал ей на руку. Эрен даже не вздрогнул. И ничего не сказал. Словно ждал от нее чего-то еще. — Я благодарна за все, что ты сделал для нас. Для меня, — продолжила Микаса, пытаясь угадать чужие мысли — тщетно. — За новые воспоминания. За наш дом. — Благодарность не значит счастье, — заметил Эрен. Склонил голову набок и привычно, ласково коснулся губами ее ладони, словно тоже благодаря, а затем медленно убрал от лица. В этой лунной тиши, в плену глубокой ночи, что опустилась на город и каждый дом, Эрен казался — не чужим или незнакомым, но таким непохожим на себя. Микаса промолчала. А он настаивал: — Посмотри мне в глаза и скажи, что наш дом, воспоминания — этого достаточно. Микаса не умела и не станет врать. Ей нечего было добавить или возразить. И Эрен понял это, едва она невольно, не выдержав его прямого, пристального взгляда, свой, стыдливо пряча, отвела в сторону. Вздохнув, Эрен опустился на кровать. Теперь, с опущенными плечами и головой, он будто бы вновь принял свой прежний облик — таким усталым и серьезным Микаса видела его особенно часто за последний год. — В детстве, если помнишь, — заговорил он и едва заметно усмехнулся: уголки губ дернулись вверх как от резкой, нестерпимой боли, — моей главной мечтой было вступить в разведку, выбраться за стены и освободить мир от титанов. Что ж, она сбылась. — Эрен развел руками, обводя пустое пространство перед собой, и умолк. Наконец Микаса подошла ближе и села рядом. Мечта ребенка сбылась, но счастливым он не стал. Эрен хотел сказать ей об этом? Или пытался сообщить совсем иное? — А о чем мечтала ты, Микаса? Подумав, она лишь качнула головой. — Не помню, чтобы в то время о чем-то мечтала. — А теперь?

* * *

Еще свежее, нежно-грустное воспоминание оборвалось, когда лоб Микасы прорезала жгучая, слепящая боль. Такие мигрени бывали у нее и раньше, но в последний раз — давным-давно. Извинившись перед Хисторией и Сашей, убедив обеих, что все в порядке, Микаса торопливо ушла. Желая поскорее укрыться от чужих глаз, отыскала небольшой колодец на отшибе. Мигрень прошла, но сменилась тошнотой. Та была такой же мучительной, но принесла, как ни странно, облегчение. Не успев прийти в себя, едва выпрямилась и отерла сухие губы и влажный лоб тыльной стороной ладони, услышала шаги. Кто-то подошел сзади — и приобнял ее осторожно, обхватив руками. Почти так же, как Эрен в ту, вспомянутую ночь. Микаса была уверена, что это не он, и не тешила себя напрасной, глупой надеждой: ладони были совсем другими — маленькими и прохладными — и легли низко, на самый живот. — Это то, что я думаю, Микаса? — спросила Хистория очень тихо. Микаса вздрогнула, встрепенулась, точно вспугнутая птичка, и, обернувшись, аккуратно высвободилась из объятий. Не удержалась и отступила на полшага назад. Она должна была соврать. Придумать подходящее объяснение, пускай нелепое, путаное — какое-нибудь. Но ни лгать, ни отрицать очевидное не было сил, и Микаса не сказала ничего. А Хистория всё глядела на нее своими большими, ясными, как два глубоких озера, голубыми глазами. Глядела — и не нуждалась в словах. Чуть в стороне стояла Саша с равнодушным видом.

* * *

— Эрен знает? Хистория, раньше неизменно деликатная и кроткая, внимательная к собственным поступкам и словам, больше не церемонилась — ни с Микасой, ни с кем-нибудь еще. Вместе с образом правильной, хорошей Кристы исчезла и робкая, неуверенная девочка, которой была слишком давно. Микаса и сейчас не умела понять: эта перемена в ней свершилась резко, за одну неделю, проведенную с отцом, или Хистория — настоящая — была такой же всегда и это они, члены 104-го отряда, не замечали ее? Так или иначе, Хистория изменилась, но одно оставалось прежним — ее неизбывное, упорное стремление помогать. — Нет, — отвечала Микаса так же прямо, без обиняков. — Не знает никто. И мне нужно, чтобы так оно и оставалось. Втроем, включая Сашу, они сидели рядом, касаясь друг друга острыми плечами, под навесом небольшого сарая с покатой крышей, вдали от солнца и людей. Здесь их не подслушают — Микаса убедилась наперед, — и всё, о чем расскажут друг другу, останется в тайне. Если все трое согласятся ее хранить. Ожидая ответа, Микаса погрузила пальцы в волглую траву, ногти — в комковатую землю. Минуты текли одна за другой, а Хистория делала выбор. Вдумчиво, не спеша — как и подобает настоящей королеве. — Мы никому не скажем, — обещала она. Саша согласно кивнула, потерев о блузу маленькое румяное яблочко с темным пятнышком на боку. Где и когда успела сорвать? — Но только потому, что сделать это должна ты сама. Должна… Вот только Микаса не могла этого сделать. Всё было непросто. Хистория не знала: в ту далекую зимнюю ночь они с Эреном друг другу кое-что обещали.

* * *

— А теперь? — спросил он тогда неуверенно, даже робко. Эрен не вел себя с нею так застенчиво, пожалуй, с тех пор, как они стали жить вдвоем. — Теперь — не важно. — Подсев чуть ближе, Микаса взяла его ладонь и держала, согревая. Не важно, ведь ее мечта не сбудется: изменить это могло только чудо. Не пройдет и пяти лет, как Эрен покинет ее. И это если война не заберет раньше ее саму или обоих. Он понял слова Микасы иначе, по-своему. — У тебя будет семья. Настоящая. — Освободив руку из ее мерзлых, неслушных пальцев, взял лицо Микасы в ладони и произнес, глядя в глаза: — Нужно только подождать. Когда я… Она слабо помотала головой: — У меня уже есть семья. — Ты знаешь, чтó я имею в виду, Микаса. Знала, и слишком хорошо. — Я не смогу, — обронила, не умея выразить свои чувства иначе. Сегодня она сама решала, каким станет ее будущее. — Не проси меня об этом. Никогда. Эрен молчал, и на его лице можно было прочесть лишь одно. «Ты говоришь это сейчас, но не можешь знать, что будет потом». И тогда — наверное, лишь бы доказать, как сильно он ошибался, или от обиды, разозлившись на саму себя, — она совершила ошибку, вслух произнеся: — Ты — моя семья, Эрен. И единственный, с кем бы я… Он убрал с ее щек ладони, словно обжегшись, и первым отвел глаза. Заговорил после длинного, тяжелого молчания — тоже первым: — Обещай мне кое-что, Микаса.

* * *

— Мне нужно поехать в Марли, — объясняла она, а девочки слушали. — Я расскажу правду — после. Когда Эрен… Как только мы все вернемся домой. В ту ночь, после прогулки по Шиганшине, они условились: так или иначе, Микаса могла понести ребенка. Его рождения боялись — но Микаса втайне, не смея признаться себе самой, все же этого хотела, и Эрен знал. Она обещала: если это случится, то уйдет из разведки. Укроется с Хисторией в безопасном месте. Покинет Парадиз, если нужно. И не последует за Эреном, куда бы он ни отправился. Не станет защищать его. Не будет спасать. Какой бы жестокой ни обернулась их война. Теперь свое обещание она собиралась нарушить. Микаса видела: Эрен попал в беду и что-то скрывает. Он приходил домой все реже, а ее избегал, но Микаса кое-что замечала. Лесной пожар в пылающих гневом глазах. Сжатые в нитку бледные губы. Впалые щеки, исхудавшее лицо. Глухие, осторожные шаги по ночам. Несмотря ни на что, Эрен возвращался домой. А значит, надежда еще была. Микаса должна была попасть в Марли. Отправиться за Эреном и помочь ему — даже если в последний раз. А для этого ей предстояло притворяться и лгать. Получалось плохо. Хистория качнула головой. — Нет, Микаса, — тихо, но твердо отвечала она, — признаться Эрену необходимо раньше. До Марли. Или — там. Но не позже. Затем они долго-долго молчали — каждый обдумывал чужие слова. — Эрен приезжал сюда? — спросила Микаса в конце концов. — Ты видела его? — Хистория не ответила. — Если ты что-то знаешь… — Прости, Микаса. Я не могу. — Тот же усталый вид. Запавшие щеки, исхудалое лицо. Темень в потухшем взгляде. — Я обещала. Микаса не стала расспрашивать дальше. Если она изменила данному ею слову, это не значило, что и другие должны поступить точно так же. Не Хистория. Клятвы королевы оставались нерушимы вопреки всему. Хистория провожала их до ворот. Легко, с теплой улыбкой, так напомнив прежнюю Кристу. Словно не было ни последних лет, ни сегодняшнего трудного разговора и предстоящей поездки в Марли — и они втроем совсем скоро увидятся опять. Потом, спустя время, Микаса вспомнит: Саше Хистория, обняв, лишь помахала рукой. А ей — сказала «прощай».