29. Колыбель

Лето 853 года

Эрен

Долгое лето уходило невозвратно. Возле маяка приближение осени, впрочем, едва ощущалось. Холодная, ветреная, пасмурная погода здесь уже воцарилась — а быть может, не заканчивалась никогда. Смотритель уступил им свой дом. Тот самый, приземистый, в один этаж. Сил и желания следить за ним у хозяина, признался он сам, становилось все меньше. Часть времени старик проводил на маяке, другую — в деревне каменоломов. Кажется, там жил кто-то из его приятелей, а то и дальней родни. Поселение располагалось тут же, на острове, в часе ходьбы от маяка. Такой лагерь, устроенный для эльдийцев — и не только, — Эрен видел впервые. Даже в чужих воспоминаниях он не мог отыскать ничего похожего, хотя полагаться на них, считать достоверными и надежными, было, конечно же, нельзя. Большинство жителей составляли рабочие, добывавшие камень в специальном карьере, и их семьи. Не все были эльдийцами — сюда приезжали из самых дальних уголков марлийской «империи», а также из-за ее пределов. Несмотря на тяжелые условия труда, заработок считался «легким». В отличие от Либерио — эльдийского гетто в сердце Марли, — здесь, на каменном острове, эльдийцев никто не удерживал силой. Они могли перемещаться внутри страны, если раз в месяц отмечались в специальной службе. Нередко им разрешалось арендовать жилье, искать работу, заводить семьи, хотя на все также требовалось разрешение. Большая часть «северных» эльдийцев, однако, свободе, пускай и ограниченной, предпочитали жизнь в неволе и острова не покидали. Губили здоровье на каменоломне вместо того, чтобы заниматься другим. Прошло несколько недель с их первого дня на маяке, и Эрен все еще пытался понять, что побуждало обитателей «голого острова» оставаться. Терпеть холод, лишения и болезни. Однако они с Микасой тоже выбрали это место. Почему? Свобода принимала разные формы. От преследований и непосильных повинностей. От ненависти и войны. В добровольном заточении внутри «стен» тоже была свобода. Раньше Эрен не смог бы — попросту был не способен — постичь и тем более принять этот страшный, несправедливый парадокс. Микаса еще не бывала в деревне каменоломов — обычно Эрен ходил туда в одиночку: купить или выменять молоко и яйца, реже мясо, а еще старую одежду и кое-что из посуды и других предметов для дома. Сегодня они отправились туда вдвоем: Микаса хотела увидеть местечко своими глазами. Кроме того, Эрен собирался подыскать и некоторые вещи для ребенка — кое-какие деньги, что они взяли с собой из Марли, еще оставались. Он справился бы и сам, но сделать это вместе, а не порознь, казалось правильным. Поселение напоминало бледную копию городка на другом берегу, куда они прибыли не так давно. Те же низенькие лачуги из вездесущего камня. Многие из них давно обветшали, но крепкие стены, что строили на века, выдерживали и сильный шторм, несмотря на жалкий вид. Некоторые выглядели куда уютнее, за ними явно ухаживали, хотя и было заметно — денег, чтобы придать дому желанный вид, у хозяев не имелось. Каменные хижины тесно жались одна к другой. Были здесь и свои небольшие, скудные огороды — на бесплодной земле можно было вырастить не так много — и даже скот: козы и овцы, куры и свиньи. Но и животных виднелось очень мало. Эрен потому и не хотел, чтобы Микаса приходила сюда, но отговаривать ее становилось все сложнее. Один вид невзрачной деревни мог лишить всякой надежды на будущее, о котором они мечтали. За последние недели Микаса осунулась, посерьезнела, редко улыбалась. И хотя неизменно отвечала, что с ее самочувствием все в порядке, Эрен видел: что-то не так. Обход поселения занял не больше часа. За все время Микаса не произнесла и слова, ни с кем не заговорила: не знала чужого языка и плохо понимала местный диалект эльдийского — тот сильно отличался от наречия, к которому они привыкли на Парадизе или того, что слышали в Марли. Микаса держалась позади серой тенью и только кивала, если Эрен обращался к ней. Расставались с детскими вещами жители охотно. Ни одного ребенка на всю округу не было видно, но кое-что все-таки удалось найти. Эрен не задавал вопросов: догадаться о причинах отсутствия детей было несложно. Вернулись домой засветло. До заката, когда предстояло отправиться на маяк, ждать еще несколько часов. Чтобы занять руки и голову, Эрен начал собирать колыбель — вернее, пытался разобраться. Не сразу, но дело пошло на лад. Он никогда не отличался сноровкой, терпением и прилежанием, все валилось из рук. Зато природа наградила его недюжинным упрямством. В конце концов кое-что стало получаться. И хотя был уверен, что у Микасы вышло бы лучше и быстрее, ведь она со всем справлялась куда более умело, просить ее о помощи не стал — не захотел. Скрипнула дверь их общей спальни. За спиной раздался тихий, нерешительный голос: — Эрен? Одна из планок оказалась немного шире остальных и не проходила в паз. Или это он делал все не так? Снова. Эрен раздраженно дернул плечами, будто не слыша, и промолчал. — Впереди — полгода, — зачем-то сказала Микаса, как если бы он и сам не знал об этом. Эрен нехотя отложил детали — деревянные дощечки, будто нелюбимые игрушки, части головоломки, что никак не хотела собираться, с глухим стуком ударились друг о друга и послушно легли на холодный пол. Наконец поднялся на ноги и обернулся. Микаса куталась в шерстяной плед серого, что стальное небо за окном, дождливого цвета. Нужно подбросить поленьев в очаг и нарубить новых, напомнил себе. — Лучше подготовиться заранее, чем искать и собирать нужные вещи в последний момент, — попытался разъяснить он как можно терпеливее, но морозные, металлические нотки в голосе скрыть так и не сумел. Он не злился на Микасу. Попросту не мог. Да и не имел на то права. Тогда на кого же? На собственное бессилие? За все ошибки, которые успел совершить и еще собирался, если бы не она? Но, черт возьми, о чем думала Микаса? Все-таки, совсем немного, Эрен злился на нее. И презирал себя за это. — Да, ты прав, — подумав, согласилась она — или сделала вид. От нее, должно быть, не укрылся тот затаенный гнев, которым Эрен и раньше не умел управлять. Она должна была бояться его, хотя и не признавалась в этом даже себе самой. Его вспышки недовольства были тому не единственной причиной. Микаса знала — ведь Эрен сам рассказал ей, — кем едва не стал. Что планировал совершить. Предатель и враг. Монстр — не человек. — Прости меня. — Извиняться должен был он, а прощения просила все равно Микаса. Некоторые вещи не менялись. Эрен смягчился, погасив горячее пламя, что начало зарождаться в центре груди. Сделал полшага навстречу, но не посмел даже опустить руку ей на плечо, тихонько сжав. Он должен был ободрить ее, придать сил, которых не имелось у самого. — Я просто хочу все сделать правильно, — начал оправдываться и тут же умолк стыдливо. Теперь и ее губы тронула слабая, но все же улыбка. Эрен знал: та шла от сердца, ведь лгать и притворяться Микаса не умела. И за это он любил ее. — Я только… — начала она, но так и не договорила. Ее робкая улыбка исчезла, взгляд потемнел. Беспомощный жест, когда Микаса трогала накидку, чтобы та не спадала с острых плеч, заставил Эрена сделать еще шажок вперед, такой же несмелый. Свой шарф она пока не носила — все ждала настоящих холодов. А еще — берегла: боялась потерять в чужом пока доме, порвать или испачкать в каменистой пыли, что оседала повсюду. — За это время многое может случиться. Я не хочу, чтобы ты разочаровался. Слова явно давались Микасе с трудом, подводили. Эрен был почти уверен — сказать та пыталась совсем иное, но не смогла. — Разочаровался? — повторил он слабым, беспомощным эхом. — Если ребенок не родится… — Чем тише говорила Микаса, сильнее понижая голос, тем больше Эрену хотелось прижать ладони к ушам. — Все окажется зря. Я знаю, ты будешь сожалеть. Как жалеешь о том, что мы совершили. Микаса говорила неуверенно, речь ее была бессвязна от волнения. Эрену очень хотелось признаться, что он не понимал ее. Только и он не умел лгать перед ней достаточно хорошо. А еще слишком для этого устал. Он тяжело, рвано вздохнул и наконец опустил руки ей на плечи. Микаса чуть вздрогнула — ее била мелкая дрожь. От холода или страха, а может, того и другого вместе. — Микаса. Звук ее имени всегда напоминал ему название чужедальнего цветка. Нежные, хрупкие лепестки, покрытые свежей росой, так и замирают между пальцами в ожидании — сорвет или нет? — Когда мы сбежали, я ни о чем не знал, — напомнил Эрен. — Ты рассказала мне о ребенке уже потом, на корабле. А он был слишком слеп и глуп, чтобы заметить раньше. Эрен горько улыбнулся и качнул головой. Сейчас это казалось ему нелепым и почти невозможным. Ее «морская болезнь» (это у неуязвимой Аккерман, что была необычайно вынослива и никогда не болела?) и усталый, подавленный вид. Отказ попробовать спиртное в гостях у беженцев в Марли. Он должен был догадаться сам. Или хотя бы спросить, заподозрив неладное и заметив перемены. Микаса упрямилась, не желая признавать его правоту. Но через ладони, которыми сжимал ее плечи мягко и осторожно, Эрен почувствовал, что она почти перестала дрожать. Тогда он притянул ее к себе, хотя по-прежнему каждый день боялся — она оттолкнет его. Если не отпрянет, то содрогнется — от ужаса и отвращения. Он сомнет ее, как ранимый, хрупкий цветок, в грубом кулаке, а Микаса только вновь извинится — вместо него. — Я ни о чем не жалею, — произнес Эрен упрямо и твердо, как и сам не ожидал от себя. — И это не изменится, что бы ни случилось дальше. Сколько правды было в его словах, а сколько — наивной, глупой надежды, он старался не думать. Сожалений им с Микасой хватало — отрицать это означало солгать друг другу и самим себе. Он гладил ее по коротким волосам — те отрастали медленно, почти незаметно. Если бы не знал наверняка, то решил, что Микаса тайком подстригает их, но это было не так. Свои он обрезал еще недели назад. Микаса приникла к нему — доверчиво, без боязни. — Мне страшно, Эрен. По спине пробежал липкий холодок. Нет, его худшие опасения оправдались. И ведь знал, все-все сознавал, но по-прежнему оказался не готов. — Я не смогу, — всхлипнула вдруг она. До этого Эрен почти не видел Микасу в слезах: она не проливала их на виду, даже с ним, и всегда берегла для редких минут тихого уединения. — Не смогу стать хорошей матерью. От неожиданности Эрен отстранился, разжав объятия. Поспешил усадить Микасу на постель и сел рядом. Словно еще надеясь, что он ничего не заметил, она прятала лицо, торопливо вытирая слезы на бледных щеках. — Почему? — спросил он, не скрывая удивления. Постарался не показать облегчения, ведь услышал совсем не то, чего боялся. — Ты выглядишь таким увлеченным, когда… — недоговорив, Микаса кивнула в сторону так и не собранной детской кроватки. Части колыбели, аккуратно разложенные на полу, на взгляд Эрена, смотрелись удручающе. Но Микаса, похоже, была иного мнения: уголки ее губ дрогнули в застенчивой улыбке, которая, впрочем, сразу погасла. — Ты взволнован, но — в хорошем смысле. А я — только боюсь. Микаса, которую знал Эрен, ничего не боялась. Хорошо помнил, как она мечтала о ребенке — еще когда не умела выразить вслух. Разгадал ее тайное, запретное желание раньше нее самой, зная — будучи когда-то уверен, — что не сможет выполнить его. С тех пор многое изменилось. — Боишься? — Я знала, что ношу ребенка, и все равно отправилась в Марли. Рисковала. Думала только о себе, — объясняя, что именно делало ее «плохой матерью», Микаса избегала смотреть на него. Тогда Эрен сам заглянул ей в глаза, мягко взяв за подбородок и слегка повернув к себе. — Ты пыталась сохранить то, что я почти разрушил. Нашу семью, — произнес он. Слова и ему давались с трудом, не одной Микасе. Но из них двоих виноват во всем был, конечно же, он. Помолчав, Эрен добавил правдиво и честно — то, что и так всегда думал, в чем не сомневался: — Ты станешь хорошей матерью. У тебя все получится. У нас. И когда он родится… — Или она. — Микаса одной рукой коснулась своего живота, еще плоского, и впервые не отняла дрожащую ладонь. Не отдернула, словно обожглась. И добавила вдруг смущенно: — Помнишь, я видела сон? Пару лет назад. Эрен честно помотал головой — нет, не помнил и не знал, о чем она говорит. Микаса подсказала: — Холодное, пасмурное море. Галечный пляж. На берегу играла девочка, лет трех-четырех, может — пяти. Он плохо помнил ее рассказ, но легко оживил в памяти тот далекий день. Нашел свободную руку Микасы, что покоилась у нее на коленях и накрыл своей. Вдруг однажды они забудут о прежних временах, и та, прошлая жизнь покажется таким же сном, как тот, о котором заговорила Микаса? Этого не должно было произойти, но Эрен знал не понаслышке: воспоминания хрупки и ненадежны, что ночные грезы, исчезавшие поутру, словно не бывало. — Берег во сне был точь-в-точь, как этот. — Микаса кивнула в сторону окна. Если спуститься с утеса и миновать причал, можно было выйти к морю. Наблюдать стеклянные волны. Погрузиться с головой в темную пучину. Эрен улыбнулся в ответ. Разубеждать Микасу: сон был лишь сном, ее заветной, тайной мечтой, а каменистых пляжей по всему миру было ничуть не меньше, чем песчаных, как на Парадизе, — не хотелось. Особенно если безобидное заблуждение даровало ей надежду и покой.