30. Жертва

Осень 853 года

Микаса

Каждый вечер, за полчаса до захода солнца, Эрен поднимался на маяк. Наблюдая из окошка спальни, Микаса ждала, пока не увидит знакомый серебряный луч, пронзавший даль до самого горизонта, и лишь затем отправлялась в кровать. Уснуть сразу ей удавалось редко. Осень принесла холода, каких не встречали на Парадизе. Микаса почти не снимала любимый шарф. Согреться помогала работа. В доме ее всегда хватало. Кроме того, Микаса разбила свой первый здесь огород, приготовила сухую, каменистую землю к будущей весне, как сумела. Никаких белых роз и ярко-желтых календул, румяных гибискусов и застенчивых колокольчиков, опускавших бутоны долу, — цветы здесь не приживались. Только редкие овощи да немногие лекарственные травы — если достанет сноровки вырастить хотя бы их да крепкие морозы и непредсказуемые штормы не погубят и самые стойкие саженцы и ростки. Помогали советы опытных жителей «каменного» поселка. Указания переводил для Микасы Эрен — он успел выучить новые слова, и порой ей казалось, говорил на чужом языке как на своем. Она заметила еще в первые недели пребывания здесь: Эрен словно понимал местный, северный, говор безотчетно, не осознавая. Должно быть, кто-то из предыдущих носителей Атакующего титана был родом из этих краев? Микаса хотела спросить, но не стала: когда Эрену приходилось перебирать чужие воспоминания, отделяя от собственных, он становился угрюм и задумчив, серьезен и печален. Последнее, чего она хотела, — это видеть его таким. Бередить старые раны. Оставлять новые. Ее живот наконец округлился и стал заметен — если и скроешь, то под слоями теплой, свободной, шерстяной одежды, уже с трудом. Микаса по-прежнему могла работать и двигалась почти так же свободно, как прежде, но быстрее утомлялась. Бывали дни, когда она ощущала себя слабой и беспомощной. Словно незнакомая болезнь, чувство собственной уязвимости было внове — именно оно, помимо прочего, не давало спать по ночам. Немного помогали рассказы Эрена, те сведения, что он смог извлечь из воспоминаний, доставшихся от отца, и его дневников. Доктор Йегер наблюдал других женщин, в том числе миссис Аккерман, когда та ждала ребенка — младшего брата или сестру Микасы. И хотя была благодарна Эрену, ощущала — этого недостаточно. Микаса ни за что не признается, но теперь она как никогда нуждалась в матери — настоящей, живой. Скучала с самого дня разлуки, но сейчас чувствовала, как сильно ее не хватает, острее прежнего. Дом требовал переделки. Маленький, тесный, вдвое меньше того, что достался им на острове, в Митре. Холодный, из серого, неприютного камня — прогреть его было непросто, зато крепкие, толстые стены хорошо держали тепло. Иногда Микасе казалось, что они поселились внутри пещеры, разве что не такой темной и сырой, как настоящие, в утробах седых, угрюмых скал. Она часто думала об их старом доме — о том самом, что они с Эреном делили на двоих, подарке Хистории. Так же, как вспоминала раньше, живя там, их дом в Шиганшине. А до этого, поселившись вместе с семьей доктора Йегера, скучала по маленькой хижине, где провела детство, — у подножия гор, рядом с густым молчаливым лесом, что кормил ее и родителей. Тот домик был совсем крошечным и простым, но любить его меньше не стала, несмотря на прошедшие годы и болезненные воспоминания, связанные с гибелью матери и отца. Микаса так часто обретала чувство дома, а затем снова теряла, что начинала путаться, забывать — а каким должен быть настоящий родной дом? Что будешь любить и опекать, беречь, словно единственное дитя. Куда стремишься, как бы далеко ни забросила жизнь, и всегда отыщешь дорогу назад. Наверное, свое чувство дома Микаса оставила на Парадизе. Была обречена всю жизнь терять и тосковать. Ну и пусть — она о том не жалела. До тех пор, пока с нею Эрен, любое место сгодится. Даже самое холодное и неуютное, на краю света. Микаса не знала, разделял ли Эрен похожие чувства. Рассказать о своих означало заставить его вновь сомневаться. У них был выбор — продолжить путь или вернуться назад. И вместе решили остаться — здесь. Она могла лишь догадываться, как часто в течение дня Эрен гонял одни и те же мысли по кругу, подобно ей. Как и Микаса, вместо разговоров тот предпочитал занимать ум и руки работой. Дожди шли все чаще и дольше, и крыша кое-где подтекала — в один из дней, сухих и не таких мерзлых, Эрен взялся за кровлю. Та нуждалась в подновке, но мешала непогода, не хватало времени и сил. — Уверен, что не нужна помощь? — спросила она его тем пасмурным, серым утром. Эрен взглянул на нее, нахмурившись, с высоты их приземистого дома. Забрался на крышу, изучал ее вот уже час, то спускаясь, то поднимаясь обратно. — Даже не думай, — сухо ответил он. Микаса вздохнула. Она не имела в виду себя. — Что, если позвать кого-нибудь из деревни на подмогу? — У нас осталось не так много денег, — нехотя напомнил Эрен. — И потом, — он взял в руки один из инструментов — здоровую киянку и взвесил в руке, — я могу пораниться. Свидетели моего «чудесного исцеления» нам не нужны. Микаса прикрыла глаза. Эрен прав. В последнее время — кругом и всегда. Словно они поменялись местами. Когда-то, еще в детстве, это она постоянно вразумляла его. — Будь осторожен. — Микаса немного постояла, наблюдая за Эреном, а затем подхватила корзину с высохшим бельем, которое закончила снимать с веревок во дворе. Он кивнул ей, но промолчал. Подождав еще несколько мгновений, Микаса направилась к дому. Память о болезни, чем бы та ни была, поразившей Эрена по приезде на маяк, не давала покоя. Вдруг его способности стали угасать? Хотя убеждал ее, что носители особенных титанов оставались могучими и неуязвимыми до самого последнего дня, Микаса допускала, что Эрен мог не рассказать ей всего, смягчив правду. Или попросту ошибался. Работа над кровлей продолжилась и на следующий день, и на третий и четвертый. Погода вновь ухудшалась. Собирались свинцовые тучи на мутном, притихшем небе, но дождь не проливался. Эрен торопился закончить починку как можно быстрее. Пытался успеть слишком много и разом. Играл наперегонки со временем, которого оставалось все меньше. Микасе приходилось напоминать ему, когда нужно поесть или отдохнуть. Временами Эрен слушал ее, часто — нет. В тот день она не предвидела беду. Мышцы живота то стягивала тупая, тянущая боль, то вновь отпускала. И лишь резкий, пронзительный вскрик со двора заставил забыть о собственной слабости. Выбежав из дома, отыскала Эрена возле лесенки, которую использовал, чтобы взбираться на крышу и аккуратно возвращаться вниз. Он сидел, привалившись спиной к каменной стене. Издалека могло показаться, что все в порядке. Но Микасу не обманешь: в ушах до сих пор отзывался его болезненный стон, а еще она была не слепа. Тяжелое, свистящее дыхание сквозь стиснутые зубы. Одна рука прижата к левой ноге, другая мертвой хваткой вцепилась в клок пожухлой, выцветшей травы, что покрывала лужайку у дома. Приглядевшись, Микаса заметила и сломанные перекладины — использовать переносную лестницу им пока не придется, ее теперь тоже нужно будет чинить. Подойдя, она опустилась на колени рядом. Заставила Эрена отпустить ногу и пучок травы и взглянуть на нее. Микаса действовала спокойно, почти отрешенно. Старалась не вспоминать ту ночь, когда точно так же услышала шум и нашла Эрена чуть не без сознания от кошмарной боли. Тогда он спустился в подвал их дома на Парадизе, чтобы починить свет и повредил ногу, не подумав позвать на помощь. — И почему это вечно происходит со мной? — очевидно подумав о том же, сквозь боль усмехнулся Эрен, горько и неприятно. Микаса сглотнула комок, стоявший в горле, и решила не отвечать. Собиралась подвернуть штанину и осмотреть его рану, но Эрен остановил ее — перехватил руку, взяв за кисть. Не грубо — он никогда не причинил бы ей боли, — но сжав сильнее обычного. — Не нужно. Я сам. Лучше убедись, что никто не видел, как я… — Эрен умолк. Микаса кивнула. Нехотя поднялась, держась за живот. Обошла дом, сходила к маяку, но, как и предполагала, поблизости не было ни души. Просьба была лишь предлогом отослать ее. По крайней мере, за это время его рана должна была затянуться, а кость — срастись, если трещина или перелом. Но ее надежды не оправдались. Когда Микаса вернулась, Эрен оставался так же бледен. На лбу выступила испарина. Градины пота катились по вискам и шее вниз, за шиворот рубашки. Сиплое прежде дыхание выровнялось и утихло — грудь вздымалась и опадала медленно и тяжело. Плотная брючная ткань ниже колена пропиталась кровью. — Ступай в дом, — поймав на себе встревоженный взгляд, Эрен опередил ее, не дав и слова сказать. — Все в порядке. Надо только подождать. Но Микаса знала: времени прошло достаточно. За те минуты, пока ее не было, раньше Эрен успевал оправиться от куда более серьезных травм. Словно в ответ на незваные воспоминания, ее живот вновь охватила тупая боль — пусть и не такая сильная, как этим утром. Она решительно опустилась на колени, не дожидаясь протестов. Одним быстрым, резким движением подвернула уже распоротую Эреном штанину. Ощупав ногу, вздохнула облегченно — не похоже на перелом, скорее ушиб или вывих. А кровь — из пореза, о дерево лестницы или камень. Но Микаса — не врач. — Можешь подвигать? — попросила его она, сомневаясь. Эрен взглянул исподлобья, но все же неуверенно дернул ногой. И хотя не издал и звука, стало понятно: движение далось ему через боль. — Оставайся здесь, — будничным тоном велела она, надеясь, что голос не будет дрожать. — Я сейчас. Дома имелись чистая вода, лоскуты ткани для перевязки. Может, получится сделать лубок, если Эрен научит как или вспомнит сама. Все обойдется. — Нет. — Что — нет? Эрену было тяжело произносить слова, а Микасе — понимать его. Она уже собиралась подняться, как он заговорил вновь, хрипло и бессвязно, точно в бреду: — Что бы я ни делал — все идет наперекосяк. Микаса отвела взгляд. Эрен мог быть и упрямым, и безрассудным, но если его постигала неудача, становился угрюмым, даже злым. — Оступиться может каждый. Ты и так делаешь достаточно. Нет, гораздо больше. — Достаточно? — Эрен почти выплюнул ненавистное слово, повторив за ней. Тогда Микаса поняла, о чем он думал все это время — баюкая увечную ногу, вцепившись в колючую, жесткую траву до боли в побелевших костяшках. Тщетно желая, чтобы рана исчезла, а он вновь стал неуязвим. Должно быть, вспоминая далекий день три лета назад, когда силы подвели его точно так же, только увечными были руки. Он не скажет этого вслух — ведь и Микаса не во всем ему признавалась. Но боль, досада и гнев почти развязали язык. Эрен так же тосковал по дому. Мечтал вернуть то, что было, назад. Знание о том, что он оставил без защиты и, возможно, позволил уничтожить тысячи эльдийцев — жителей родного острова, включая друзей, сокрушало его. Вместо того чтобы стать героем — для одних, — он запер себя в тюрьме-ловушке. А его сторожем была Микаса. И что бы ни сделала — этого не будет «достаточно». — Пожалуйста, — выдавила она и наконец, держась за ближайшую стену, поднялась. — Оставайся здесь. Микаса вернулась в дом. Порвала на тряпки старую, заношенную рубашку. Набрала чистой прохладной воды. Скрипнула дверь. — Эрен, я же просила… — Все в порядке. Правда. Смотри. Микаса опустила растерянный взгляд — на ее щеках застыли невидимые дорожки слез, что стерла второпях. Кожа Эрена в месте, где только что алел широкий порез, была чистой и гладкой, хотя кое-где виднелись потеки крови. Он подошел к ней, ничуть не хромая. Микаса ощутила одуряющую, сводящую с ума легкость во всем теле. Все было хорошо. — Почему так долго? — прохрипела она. — Не знаю, — ответил тихо, виновато. Микаса ему поверила. — Ты устал, — предположила она. В ответ Эрен лишь посмотрел: «А ты? Кто из нас устал больше?» Микаса не знала. Если бы Эрен сломал ногу, потерял возможность ходить, никто из них этим вечером не смог бы подняться по винтовой лестнице вверх с полной канистрой керосина, чтобы зажечь маяк. Они полагались на способности титана больше, чем когда-либо.

* * *

В конце концов кровля была починена. И словно дождавшись окончания работ, погода начала стремительно портиться. Снаружи жалобно, иногда яростно и гневливо завывал шквальный ветер. Надвигалась буря. Пришлось запереть не только дом и маяк, но и сарай (там хранились большие бочки с дождевой водой, жестяные канистры с керосином и другие припасы) на тяжелые амбарные замки, чтобы двери не сорвало с петель. Микаса пыталась уснуть. Мешал штормовой ветер, что бился в окна, и моросящий, капризный дождь — тот сперва утихал, а затем начинался опять, и так без конца. Мешали округлившийся живот и холодная пустота на другой половине кровати. Эрен — его осторожные шаги она услышала даже сквозь полудрему и ураганный вой — укрыл ее вторым одеялом. А затем, подумав, прилег сзади и обнял за плечи. Его сонное, теплое дыхание, согревая, навевало сны об упущенном лете. — Мне пора, — предупредил он, коснувшись губами ее щеки и виска. Эрен сел, разомкнув объятия, но уходить не спешил. Микаса слегка приподнялась на подушках. Коснулась нежно его руки. — Я тоже скучаю, — начала она мягко, несмело. — По тому, что мы оставили. По нашему дому. Помолчав, он качнул головой. Уголки губ чуть дернулись вверх, но улыбка вышла горькой и печальной. — По какому из них? — Обоим, — призналась Микаса. Выбрать из двух один все равно бы не смогла. — Но и этот мне нравится тоже. Он теплый, надежный и крепкий. Защитит против самого сильного шторма. Эрен отвернулся, виновато пряча потухший взгляд, но ладонь не убрал. Снова подумал и лишь затем произнес: — Давай больше не будем говорить об этом, Микаса. Не без сожалений она кивнула. Эрен не станет просить ее без весомой причины. Какой бы та ни была. Хорошие воспоминания утешали Микасу. Дарили желанное тепло и в суровые холода. Плохие — терзали, но делали тверже, распаляя внутри затаенный огонь, и тоже по-своему грели — обжигая. С Эреном даже лучшие воспоминания обходились жестоко. Он заставил ее лечь обратно в постель. Подоткнул одеяло. Наклонился, провел пальцами по щеке, коснувшись шрама, и поцеловал — в губы и лоб. — Разбуди меня, когда вернешься, — попросила она. Сегодня Эрен не сможет оставить маяк из-за непогоды и проведет там всю ночь — один. — Не разбужу, — не стал и обещать. — Спи. Микаса вновь чуть привстала и хотела возразить, но, забыв все слова, только охнула — не сумела сдержаться. Боли не было, но рука ее помимо воли метнулась к животу. Эрен даже не пытался скрыть беспокойство: — Что?.. — Все в порядке, — поспешила успокоить. Робко, словно впервые, взяла руку Эрена в свою и поднесла к животу, откинув тяжелое одеяло. — Не знаю, почувствуешь ли ты, но… это ребенок. Она впервые ощутила толчок, хоть и слабый, так явственно, что могла представить положение их дочери или сына в утробе, «увидеть» его самого — или ее. Второй «удар» был таким же несильным, почти деликатным, и Эрен едва ли мог прочувствовать его так же, как Микаса, но все равно выглядел растерянно — и, быть может, даже чуточку счастливо. Когда он ушел — за час до заката или больше: небо потемнело до срока, заболоченное низкими сизыми облаками, — Микаса выбралась из постели. Выглянула в мутное, залитое ливнем окно. Дождавшись появления белого луча, озарившего светом путь к маяку, вернулась в кровать и постаралась уснуть.