32. После бури

Лето 857 года

Микаса

Позже, вспоминая, Микаса не могла сказать наверняка, что именно разбудило ее. В небольшой комнатке с единственным окошком неподвижно разливался теплый свет янтарного полудня. Неяркое солнце проникало сквозь прикрытые ставни и легкую кружевную вязь коротких белесых занавесок — Микаса сделала их сама. По стенам плясали золотистые блики, а в бронзовых лучах, замерев — на улице ни ветерка, в доме тоже, — переливались крошечные мириады сухих серебристо-матовых пылинок. Гулкая тишина, царившая снаружи, погружала в неодолимую полудрему и едва могла нарушить покой и сон, даже самый чуткий. Микаса сморгнула с ресниц непрошеную влагу, взявшуюся ниоткуда, и неслышно вздохнула. Пахло свежим молоком и сухим разнотравьем, стираными простынями, а с улицы тянуло сырой душистой землей, терпкой грозой и пасмурным ливнем, что прошел совсем недавно. Не запах и не звук — может быть, чувство? Ощущение хрупкого, ускользавшего прочь мгновения на острие самой тонкой в мире швейной иглы. Приятное и болезненное, тоскливое и щемящее. Больше не хотелось спать, но взяться за что-нибудь и делать, хлопотать. Жить. Прошло четыре года с тех пор, как она брала оружие в руки последний раз. Кровать, на которой Микаса прикорнула, была рассчитана на одного — и не взрослого даже, а ребенка, пускай и старше, чем тот, что спал в ней каждую ночь. Она помещалась, только подтянув ноги к груди и крепко прижавшись к нему, обнимая — или просто лежала рядом. Вдох-выдох, один за другим — слушая, уже знала, когда можно было тихонько встать с постели, поправить сбившееся набок одеяло, подоткнуть его и на носочках покинуть комнату, беззвучно затворив за собой дверь. Их сын родился белой зимой — столько снега Микаса еще не видела — в начале 854-го. Кружила густая, неуемная метель, и казалось, на их маленький дом из серого камня обрушился весь огромный и безжалостный снежный мир, а лето больше никогда не наступит. Микаса выбрала новорожденному имя Эрен — иное просто невозможно было представить. Другой Эрен, отец, с этим не соглашался и поначалу был против. Уверял, что это имя приносит одни несчастья — знал наверняка, ведь и сам получил его по чужому, нежеланному, омытому кровью наследству. Но Микасу было не переубедить, та умела настоять на своем, когда хотела. В этот раз все будет иначе, сказала она, ведь для нее это самое чудесное, самое любимое имя на свете. Возражать Эрен больше не стал. Быть может, просто не нашелся, что ответить. Только посетовал напоследок, что для них это будет «неудобно». Иногда путаница действительно случалась, но очень редко. Осторожно, не издав и единого звука, Микаса спустила босые ступни на пол, устланный плетеным ковром, и села. Не смогла удержаться и, едва касаясь, убрала со лба ребенка, своего сына, прядку темных, как у нее, почти черных волос. Зато глаза были Эрена — ясные, по-детски огромные, из голубых они уже два года как стали мятно-зелеными, точно молодая нежная листва по весне, и такими, втайне надеялась Микаса, должны были впредь остаться. Наконец она вышла из комнаты и осторожно, тихо-тихо прошла в другую — их с Эреном общую спальню. Он тоже спал. Эрен всю ночь провел не смыкая глаз: во время сильного шторма, какой случился прошедшей ночью, он как смотритель был обязан неусыпно следить, чтобы маяк исправно работал. Ливень не прекращался до самого утра. Разыгрался шквальный, ураганный ветер, но тоже утих до рассвета. Когда Эрен наконец погасил маяк и вернулся домой, Микаса уложила его в постель почти силком: благо тот слишком устал, чтобы спорить и сопротивляться ее уговорам. Прошло уже несколько часов. Утро сменил погожий день, но Микасе и теперь не хотелось будить его. Она тоже всю ночь не спала: малыш на удивление не боялся грозы, но и заснуть у него не получалось дольше обычного. Микаса переживала за Эрена на маяке, не находя себе места, и ее тревоги, должно быть, передались ребенку. И все равно считала, что Эрен нуждался в отдыхе: слишком часто ему приходилось трудиться за двоих. Она присела на край постели, не решаясь ни позвать Эрена, ни коснуться. Он спал глубоким, крепким сном: губы чуть приоткрыты, дыхание ровное и легкое. Если ему что-нибудь снилось, то сновидение было бестревожным, надеялась Микаса. Чуть помедлив, она склонилась над ним и дотронулась прохладной ладонью до щеки. Большим пальцем обвела линию подбородка — и вверх, остановилась на острой, выступающей скуле, почувствовав под рукой легкую щетину. И только затем, насмотревшись, Микаса негромко позвала его. Один раз — и второй, уже слышнее. Эрен медленно, нехотя приоткрыл глаза. Она убрала руку и опустила ему на плечо. — Микаса? Ее губы невольно тронула беззащитная, кроткая улыбка. Заснуть до того крепко… Грезы Эрена, рассказывал он сам когда-то, порой были настолько яркими и живыми, что по пробуждении он нередко путал явь и сон — так тесно переплетались они друг с другом. Со временем Микаса привыкла, но следующий вопрос все равно удивил ее. — Твои волосы — когда они успели отрасти?.. Густые черные пряди спускались ниже плеч, доставая до лопаток. Проснувшись, Микаса не успела и подумать о том, чтобы собрать их в хвост или завязать в узел, чтобы не мешали. Вместо ответа она вновь наклонилась, поцеловав его в губы, еще вялые и мягкие после дремы, — робко и нежно. Они раскрылись ей навстречу, как бутон сонного цветка тянется к солнцу. «Вспомнил?» — Прости, что разбудила тебя, — извинилась она, когда его взгляд стал сосредоточенным, а он сам приподнялся на подушках. — Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Эреном — пока я спущусь на берег. Вместо ответа тот накрыл ее ладонь своей и тихо сжал: конечно, присмотрит. — Он еще спит, но скоро должен проснуться. — Когда это случится, Микаса тоже знала, вплоть до минут. Перед тем как уйти, она задержалась — Эрен не торопил ее. Вновь коснулась его губ своими, поцеловала и в лоб — теплый, но не горячий, и сухой. Значит, все в порядке, и Эрен действительно только устал, поэтому спал так долго. Микаса до сих пор вспоминала, как он ослаб по прибытии сюда четыре года назад, истратив все силы, и по сей день боялась повторения болезни, так внезапно поразившей его. Покинув дом, захватив с собой большой крепкий мешок из плотной холстины, Микаса начала спуск по узкой, но хоженой тропе, что вела к каменистому пляжу. Одной из обязанностей смотрителя — и всех, кто помогал ему, — был ежедневный осмотр берега. Море выбрасывало на галечную отмель у подножия скалистого утеса, на котором возвышался маяк, самые неожиданные, часто полезные предметы. Их можно было использовать в хозяйстве, продать или обменять. Особенно щедрым море бывало после шторма. Поэтому Микаса и захватила мешок покрупнее, ожидая найти и собрать богатый «улов». Серое побережье тянулось далеко, насколько хватало глаз. Под ногами скрипела щебенка и мелкая галька, попадались камешки и крупней. Ветер давно успокоился, стоял сонный штиль. Слабые, маслянистые, мутные волны лениво набегали на еще влажный после сильного дождя плоский берег. Солнце пригревало, но тоже вяло и неохотно, словно берегло силы. Короткое северное лето бывало порой непредсказуемым и даже опасным. Микаса шагала вдоль кромки безмятежного океана, забираясь все дальше, вглубь. Наконец, под сенью хмурого утеса, остановилась. «Улов» оправдал ее ожидания и действительно был неплохим — на первый взгляд. Увы, перед ней лежали свидетельства чужой беды — обломки кораблекрушений. Сколько их случилось за одну вчерашнюю ночь, сказать было сложно, и Микаса не бралась судить наверняка. Опустилась на колени — мелкие камешки впились в светлую, молочно-белую кожу, неподвластную северному солнцу, оставляя крошечные, но болезненные ранки. Микаса раскрыла мешок. Исследуя пляж, в первую очередь она складывала туда части досок и плавник, обрывки веревок и кусочки рыболовных сетей, бутылки и пробки. В мешочек поменьше, притороченный к поясу, прятала засохшие водоросли, китовый ус. Чуть дальше разглядела ящики и коробки — в них мог остаться ценный груз: личные вещи, одежда, книги, припасы. Их Микаса трогать не станет: когда вернется, сообщит о находке Эрену, а тот телеграфирует на Большую землю. Возможно, вещи вернутся хозяевам — или их наследникам, если первые погибли во время шторма или пропали без вести. Обойдя берег несколько раз, Микаса огляделась напоследок. Мешок набился тугой и полный, почти под завязку. Любой, кто увидел бы ее сейчас, задался вопросом: как одна молодая — хоть и рослая, крепкая на вид — молодая девушка могла тащить его на себе? Почему никто ей не помогал? Но Микаса была сильной и в помощи не нуждалась. Она уже собиралась покинуть пляж, когда один из предметов, выброшенных на берег, привлек ее внимание. То был сундучок. Небольшой, из темного влажного дерева, окованный медью. Завалился на бок, крышка приподнята: вероятно, в бурю замóк разбился от удара о камни. Микаса еще не понимала, что заставило ее шагнуть ближе и осмотреть содержимое сундучка. Это не было праздное любопытство: ее единственным желанием тогда было поскорее вернуться домой, к Эрену и их сыну. Завершить скорбный труд и до следующей бури не размышлять о десятках, может быть, сотнях пострадавших и погребенных заживо на морском дне. Как и предполагала, внутри оказались остатки личных вещей и одежды, теперь разбросанные в беспорядке среди водорослей, камней и песка. Но кроме клочков посеревшей ткани мелькнуло что-то еще. Сняв со спины мешок и аккуратно положив его рядом, Микаса вновь опустилась на колени. Нерешительно, точно совершая втайне стыдный проступок, она взяла в руки небольшую вещицу и бережно поместила у себя на ладонях, изучая. Хрупкая деревянная фигурка, к удивлению Микасы, пережила смертоносный шторм, ничуть не пострадав. Лошадка-качалка была искусной работы: стеклянные глазки, волосы для гривы и хвоста как настоящие. Седло и уздечка из кожи. Микаса еще не видела таких диковинных, прекрасных игрушек и догадывалась, что не всякому ребенку родители могли позволить в подарок такое рукотворное чудо. Руки ее задрожали, но только на миг. Она оставила игрушку на берегу, где нашла. Поднявшись на ноги, взвалила мешок на спину и, уже не оглядываясь, стала подниматься на вершину утеса.

* * *

Поместив сумку с находками в сарай, проверив бочки с дождевой водой — те оказались заполнены до краев, — Микаса наконец вернулась домой. Внутри по-прежнему было тихо и сумрачно. Только приглушенные голоса ее родных — она узнает их повсюду — раздавались из комнатки, переделанной ими под детскую. С недавних пор Эрен начал учить сына читать. Микаса так и застала их — вдвоем за книгой, малыш на коленях у отца, с любопытством и недетским вниманием слушает его, изучая картинки, но пока — не буквы. И хотя Микаса понимала: для уроков чтения было рановато, — говорить об этом Эрену не стала. Собственное сердце не позволило ей. — Все в порядке? — спросил Эрен, отвлекшись от своего занятия, когда Микаса приотворила дверь, и с невысказанной, плохо скрываемой тревогой посмотрел на нее. Эрен-младший перевел на маму большие зеленые глаза. Он-то ничуть за нее не волновался, а может, и отсутствия не заметил, подумала Микаса и едва сдержала улыбку. И вдруг, так некстати, вспомнив о найденной на пляже игрушке-лошадке, нахмурилась — увы, куда более заметно. — Мама глусная. — Эрен заерзал на коленях у отца и протянул к ней свои ручки, словно хотел обнять и утешить. Микаса, сморгнув непрошеные слезы, подошла и опустилась перед сыном, так, чтобы их лица оказались напротив, погладила, ласково перебирая, по мягким, нежным волосам, и всерьез, со спокойной уверенностью отвечала: — Мама просто немного устала. Убедить в этом ребенка было куда проще, чем взрослого, наблюдавшего за ней теперь еще более чутко, чем прежде. — Я принесла все, что смогла, — поднявшись, рассказала она. — Но на берегу еще осталось много багажа и груза. — Отправлю кого-нибудь, чтобы оттащили подальше от берега, пока не начался прилив. — Эрен отложил азбуку, пересадил сына на кровать и вновь взглянул на Микасу, желая переменить тему. — Обед готов — давайте садиться за стол. Мы ждали только тебя.

* * *

Отдохнув, Микаса отправилась во двор. Содержимое мешка — все, что она принесла с молчаливого берега, — следовало разобрать, плавник и доски просушить на запальчивом солнце, остальное выбросить либо сохранить, найдя применение нехитрому скарбу. Работая почти машинально, Микаса продолжала вспоминать прошедшую ночь. Бурный ветер стучал в наглухо закрытые ставни. Дождь не проникал внутрь каменного дома, не заливал через окна и двери — они с Эреном позаботились об этом давным-давно. Освещая и согревая спальню, горел верный очаг. Было сухо и тепло, но не думать о том, что кому-то другому — морякам и пассажирам кораблей — повезло в этот темный час куда меньше, было невозможно. Память о деревянном коньке не оставляла ее. Микаса и жалела, что не принесла игрушку, отдав сыну, и понимала, что не могла поступить иначе и взять ту с собой. Это было бы неправильно. Бесчестно. Ее некому было осудить за «воровство», но для Микасы это ничего не меняло. — Что-то случилось? Задумавшись, она не почувствовала, как Эрен подошел из-за спины. Выпрямилась и мотнула головой: «Нет, ничего». Он вздохнул, не поверив. — Пойдем. — Взял ее ладонь в свою, чуть потянув на себя. — Отвлекись. Посиди со мной, — и отвел Микасу к деревянной скамейке у дома. В траве на пестром лоскутном покрывале — его она тоже сделала сама — играл их сын. Микаса и Эрен устроились чуть поодаль, так, чтобы наблюдать за ним, ненавязчиво, издалека, но не упуская из виду. — В следующий раз пойду я, — начал Эрен, но Микаса тут же возразила. — Мне было нетрудно. — Она почти не лгала. Обхватила его ладонь, теплую и гладкую, своей, переплетя пальцы. Словно между ними не могло быть ни единой тайны и скрывать Микасе было нечего. Это было не так. Не совсем. Оба знали, но принимали, без осуждения и обид. Если между ними и оставались недомолвки, их давно уже унес холодный северный ветер да смыли горькие воды мудрого океана. — Тогда что же? — спросил Эрен приглушенно. Микаса ненавидела себя за то, что слышит в его словах отголоски вины. Поступать с ним так, оставляя в неведении, было тоже неправильно и бесчестно — если не хуже. И она рассказала. О том, почему не спала минувшей ночью, ведь причиной тому был не только шторм. О грудах вещей, сваленных на каменистом берегу, — принадлежавших кому-то совсем недавно. О маленькой деревянной лошадке, чудом пережившей кораблекрушение. О ребенке, которому игрушка, должно быть, принадлежала. А может, и взрослому, что хранил ее на долгую память. Микаса говорила совсем немного. Оставалась холодна и спокойна — и такой же ощущала себя. Ставить нерушимый барьер между страхами, болью, гневом и своим рассудком, управлять чувствами она умела практически безупречно. Эрен был другим. — Мы сделали все, что могли. — Он сжал ее ладонь чуть крепче, повторяя то, что оба и так хорошо понимали, заучив наизусть. Пытаясь убедить, наверно, больше себя, чем ее, но Микаса все равно была ему благодарна. — Горел маяк. Работал телеграф. Этот шторм — самый сильный за лето. Всех было не спасти. Не ответив, Микаса придвинулась ближе, ощущая плечо Эрена рядом, касаясь его своим и не выпуская руки. Говорить больше не было нужды. Микаса не спешила возвращаться к работе, Эрен — собираться на маяк. — Он такой послушный и тихий, — произнесла вслух неожиданно даже для себя. Наблюдая за игрой сына, Микаса все пыталась угадать, что он придумал на этот раз, но так и не смогла. Решила спросить потом. Еще младенцем, он так редко капризничал и мало доставлял хлопот, что поначалу они, его родители, не могли привыкнуть. Разве дети бывают спокойными? Впрочем, таким даже их малыш бывал не всегда. — Моя мама всё бы отдала, лишь бы в детстве и я был таким, — усмехнулся Эрен. Микаса не улыбнулась. — Неправда. Небо оставалось чистым, без единого облачка. Микаса только теперь заметила, подняв глаза. Она была уверена: Карла любила сына, как бы тот ни вел себя, — став отцом, Эрен должен был понять, каково это. И узнал, но отчего-то продолжал считать, что он исключение и ребенка, каким сам являлся когда-то, любить невозможно. Считал, что был чересчур непослушным, неправильным. Злым. — Думаю, причиной всему маяк, — заметила Микаса. — Это место. Оно… — …умиротворяет? — улыбнулся Эрен. Она кивнула. — Если бы только здесь были другие дети, с которыми он мог играть, — обронила Микаса, опустив голову ему на плечо. Эрен ничего не ответил.