33. Полярные звезды

Лето 857 года

Эрен

Три с половиной года назад, до рождения сына, они с Микасой заключили обоюдный нерушимый уговор. Его предложил Эрен. Условие, хотя бы и единственное, казалось трудным, почти невыполнимым, но в конце концов оба, каждый по-своему, справлялись. Что Микаса плачет тайком, Эрен тогда обнаружил не сразу. Она умело скрывала свои чувства. Он был слишком занят и, честно говоря, изрядно напуган. Влажные, припухшие глаза в один из дней, дорожки слез поутру на бледных щеках — однажды не замечать стало невозможно. Сперва решил: она скучает по дому. Слишком несчастна, но не может, боится сказать об этом, ведь до родов оставалось немногим больше месяца и вернуться назад они в любом случае не могли — слишком поздно. Но Микаса и на этот раз удивила его. Эрен долго не решался спросить, а потом это оказалось и не нужно. Мимоходом, рассеянно, не подозревая, что он поймет ее слова иначе и разгадает тайну за ними, с нескрываемой печалью и затаенным сожалением она обронила: как быстро бежит время, ведь, казалось, они только прибыли сюда. Время летело — ежечасно, без оглядки. Втаптывая в грязь любые попытки его замедлить, стирая в песок самые долгие, драгоценные мгновения вместе. Наступая, неумолимое будущее сжималось вокруг, точно глухие, неприступные стены. Эрен попал в узкий, безвыходный лабиринт из своих кошмаров, а Микасу утянул за собой. Они вдвоем больше не станут жить, считая истраченное время, вычеркивая дни в календаре, сказал ей Эрен. Нет, они станут жить так, словно впереди еще годы, десятилетия вместе. Хотя бы попробуют притвориться. Друг для друга. Ради ребенка — и себя. Микаса, подумав, согласилась. Тихий скрип цветных карандашей о писчую бумагу, до этого погрузивший Эрена в омут воспоминаний, вернул же обратно. Он тряхнул головой, отгоняя любые мысли — о смерти, времени, будущем. Крепче прижал к себе настоящее, то единственное, что имело значение, — обнял сына. Микаса назвала их ребенка его именем, хотя Эрен был против — но как ей откажешь? Склонившись над низким столиком, Эрен-сын что-то усидчиво рисовал. Папа держал его у себя на коленях, надежно обхватив руками. Иногда помогал выбрать цвет или что-нибудь подсказывал, но вообще-то старался не мешать. — Покажешь, что получилось? — доверительно спросил он, когда понял, больше по наитию, что рисунок закончен, хотя тот и не выглядел завершенным со стороны. Малыш кивнул, разрешая. Со всей осторожностью, на какую был способен, Эрен одной рукой взял рисунок, приблизив к себе, — и узнал изображение, несмотря на алые волны, ярко-оранжевый, почти морковного цвета песок и пальму с пурпурными листьями вместо изумрудно-зеленых. — Остров? С сокровищами? — улыбнулся Эрен. Вчера, перед тем как уложить сына спать, он читал ему книжку про пиратов. История оказалась до того интересной — возможно, взрослому чтецу она понравилась даже больше, чем трехлетнему слушателю, — что сна у обоих не было ни в одном глазу. Вдруг в плотно затворенную входную дверь забарабанили, требовательно и тяжело. Эрен разочарованно, с досадой вздохнул и нехотя отложил рисунок, так и не расслышав ответ. Микаса появилась из соседней комнаты и посмотрела ожидающе, но без волнения или испуга. Как и он, догадывалась, что, скорее всего, означал этот шум. Эрен поднялся навстречу, подхватил сына на руки и передал ей. — Отнеси его в детскую, — тихо, но твердо попросил он и на всякий случай добавил: — Не выходите, пока я не позову. На одно короткое мгновение ему показалось, что Микаса ответит «нет», возразив. Но малыш беспокойно ерзал у нее на руках — деваться было некуда. Кивнув, она прижала его к себе, устроив поудобнее в крепких объятиях, и ушла. Эрен подступил к окошку. Незаметно отвел в сторону хлопковую занавеску с вышивкой в виде серовато-белых цветов и выглянул во двор, внимательно осмотрев крыльцо. Увидев знакомые лица, вновь не сдержал долгий вздох, затем подошел к двери и отворил ее, пропуская внутрь незваных гостей. Они появлялись на пороге их дома нечасто. Рабочие каменоломни не станут попусту тратить время и проделывать длинный путь от карьера до маяка без веской причины. Войти им в доверие было непросто, вспоминал Эрен. Вначале он долго боялся: что-то на уме у этих людей, грубоватых и неотесанных, молчаливых и непонятных, таких чужих? Вдруг что-нибудь заметят, заподозрят? Разболтают в своей деревне о них с Микасой — странных незнакомцах, что не говорили на местном языке и появились на маяке нежданно, из ниоткуда. — На кухню, — скомандовал Эрен. Гадать, что послужило поводом очередного визита, было не нужно. Именно благодаря этому поводу их с Микасой и приняли на острове, тем самым несколько осложнив и одновременно облегчив пребывание здесь. Трое мужчин — один совсем молод, ровесник Эрена, и двое в годах — выполнили «приказ» без рассуждений. Того, что постарше, с густой сединой в клочковатой бороде, поддерживали остальные. При этом, насколько Эрен успел оценить, на ногах тот худо-бедно стоял, мог передвигаться и не собирался терять сознание от болевого шока или кровопотери сию минуту. Каждый рабочий, попадая на «голый остров», рано или поздно узнавал, что юный маячник, приехавший в помощь, а то и на замену старому Смотрителю, умел «врачевать» — совсем немного. Последнюю деталь то и дело опускали, и Эрену приходилось оправдываться, что доктор он не настоящий — просто бывший солдат. Несколько прежде здоровых, крепких мужчин, получивших в карьере, добывая камень, опасные травмы, нуждавшиеся в хорошем враче, умерли у него на руках, так и не успев дождаться реальной помощи и осознать свою ошибку. Выслушав короткое объяснение и усадив «пациента» на низкий табурет, Эрен велел его товарищам ждать на улице и начал осматривать руку пострадавшего. Плечо не двигалось, успел проявиться отек, и головка сустава была заметно смещена, но это ничего. Жить будет. — Тебе нужен врач, — терпеливо объяснял Эрен, проверяя чувствительность кожи в месте вывиха и подвижность грубых, серых от каменной пыли, жестких пальцев. Он не был уверен, что раненый поймет его и сделает, как ему говорят. На протяжении четырех последних лет Эрен был вынужден повторять одно и то же. Кто-то слушал его, но не все. Местные рабочие привыкли трудиться на износ, до последнего вздоха, особенно эльдийцы. Эрен не имел права осуждать их. Он хотел помочь. — Берите лодку и отправляйтесь в город — так будет быстрее. Моя жена может телеграфировать, и врача пришлют сюда, но это займет больше времени. Мужчина кивал на каждое слово, но от боли, похоже, не совсем понимал их смысл. Придется объяснить то же самое двоим, что ожидали на улице. Эрен вздохнул и, решив, что с разговором покончено, приступил к главному — наложил сготовленную из подручных материалов шину и привязал руку несчастного к телу старым платком, обездвижив. Микаса появилась сама, не дожидаясь отмашки Эрена, когда «гости» ушли. — Он уснул, — тихо, полушепотом сказала она, имея в виду их сына, и участливо погладила Эрена по спине, подойдя сзади. Сгорбившись, уронив голову на руки, он сидел на том самом табурете. Усталость навалилась на плечи, скорее моральная, чем физическая, но от присутствия Микасы, ее ласковых, нежных прикосновений стало намного легче. — Все в порядке. На этот раз ничего серьезного, — успокаивал он Микасу — и себя заодно. Обойдя и встав к нему лицом, она теперь гладила по голове, перебирая его короткие, недавно остриженные ею же пряди. Обняв, Эрен привлек ее к себе и уткнулся в теплый, мягкий живот. — Ты всегда переживаешь за любого из них, — заметила Микаса. — Даже если ранение легкое. Она не упрекала его, напротив, словно гордилась. И, конечно же, волновалась, хотя и не показывала этого. Эрен считал, что гордиться здесь было нечем: если бы не учеба в кадетском корпусе, полевой опыт солдата и воспоминания отца-лекаря… Но и этого было недостаточно. Рабочие нуждались в помощи и уходе профессиональных медиков, но добиться приезда хотя бы одного было не так просто, а ожидание могло занимать целые дни, недели и даже месяцы. Проще нанять нового каменолома на место «отработанного» старого, чем латать последнего, говаривали здесь. Эрен еще в первый год выучил местный, северный язык. Начал понимать, а затем и объясняться, почти свободно. Новое знание он усвоил на удивление легко, и порой казалось, хоть и смутно, что уже бывал здесь, на каменном острове. То ли он когда-то давным-давно приснился ему, а может, память, словно нераспечатанный тайник, хранилась где-то меж чужих, не принадлежавших Эрену воспоминаний. Понять он так и не смог и вскоре задумываться перестал. Значения это все равно не имело. Микаса понимала чужое наречие хуже и почти не говорила на нем. Не рисковала использовать и эльдийский — боялась, что акцент мог выдать ее, хотя Эрен пытался убедить, что опасения напрасны. Знание языка помогло заглянуть в души говоривших на нем северян. И то, что увидел Эрен, совсем не удивило его. Узники поневоле, строгие стены — одна и та же картина, где бы он ни оказался. Что, если весь мир был — таким?

* * *

Научиться зажигать маяк оказалось не так сложно, как Эрен опасался. Поднимаясь по крутой металлической винтовой лестнице, держа в руках две тяжелые канистры с керосином для ламп, он вспоминал, сколь неуверенно чувствовал себя поначалу. Боялся, до дрожи в руках и коленях, что так и не станет хорошим смотрителем. Опять все испортит. Подведет Микасу и их — тогда еще не родившегося — ребенка. Хуже — разочарует ее, словно не сделал для этого достаточно. Гадал, почему — после всего — Микаса до сих пор оставалась с ним. Отринув безопасность Хизуру, где ее и ребенка готовы были принять, защитить и обеспечить надежное будущее обоим. Бросив Парадиз, бывший родным, любимым домом, с которым была связана вся ее жизнь. Шаг за шагом преодолев сотню с лишним ступеней вверх, Эрен добрался до фонарного отсека. Опустил канистры с керосиноим на пол и позволил себе отдышаться. Сердце стучало в висках. Он проделывал одно и то же почти каждый день — иногда его заменяла Микаса, — но все равно не мог не волноваться. Несмотря на умение и сноровку, всегда оставался риск: что-то могло пойти не так именно сегодня. Первое правило смотрителя: маяк должен гореть всю ночь. Вернув дыханию ритм и глубину, перво-наперво Эрен снял с линз плотные чехлы, защищавшие от солнечного света, аккуратно сложил и убрал в сторону до утра. Затем поднял гирю, часть системы противовесов, приводившую в движение прожектор — главный механизм маяка. Металлический трос накрутился на барабан, и Эрен поставил его на стопор. Дальше — залить керосин в жестяной резервуар под лампами внутри большой линзы через специальную воронку. Именно лампы придавали лучу маяка нужную яркость, чтобы тот светил сильно и далеко. Подняв давление в резервуаре с помощью насоса, Эрен достал из кармана коробок спичек, зажег одну и приблизил к фитилю. Подождав, пока пламя станет ровным, вывернул его на полную мощность и отпустил стопор, державший гирю. Шестеренки механизма закрутились, щебеча на разные голоса, словно маленькие заводные пташки. Наконец зеркало и линзы на металлической платформе начали вращаться. Свет маяка озарил горизонт. На этом работа Эрена не заканчивалась. В течение ночи он заведет гири еще два-три раза и станет следить, чтобы маяк не погас: проверять его исправность и работу лампы, подрезать фитили (иначе будут коптить), добавлять топливо и смазывать поворотный механизм. Второе правило: всю ночь не ложиться спать. Его отношения с маяком нельзя было назвать простыми. После теплого, родного Парадиза Эрен так и не смог привыкнуть к ледяной отрешенности, показному неуюту этого гордого, одинокого места. Впрочем, кое-что общее все же было: оба острова не привечали чужаков. Работа маячника не шла ему. Требовала холодной головы, большого терпения и прилежания, которых Эрен был лишен с детства. Микаса подходила куда лучше. Впрочем, у нее любое дело шло на лад, за что бы та ни взялась. С Эреном было наоборот. И все же, вопреки страхам, маяк подпустил его к себе. Не изображал дикого зверя, которого следовало еще приручить. Словно Эрен уже бывал здесь. Жил. Работал. Не он сам — может, кто-то из тех, других. С кем его связала судьба эльдийца — и титана. Самого кровожадного, яростного из всех. Нет, это Эрен обернулся грозным, опасным зверем. А маяк приручил его. Не стал тюрьмой, вопреки ожиданиям, но усмирил само сердце — страсть и гнев, что не давали когда-то покоя, заставляя неуемную, горячую кровь кипеть, а самого Эрена — мчаться вперед не разбирая дороги. Микаса тоже не раз замечала, как сильно он изменился в последние годы. Устроив себе заслуженную передышку, он прошел на узкую галерею, которая опоясывала световую камеру, чтобы наблюдать закат. И вновь погрузился в воспоминания. На этот раз его собственные и не такие уж незваные — напротив.

* * *

Была весна, их первая на «голом острове». Здесь она больше напоминала зиму, не такую суровую, как в начале года, но мягкую, словно они вновь оказались на Парадизе. Со снегом и льдом, промозглым ветром и короткими пасмурными днями. В ту ночь Эрен торопливо и легко, будто на крыльях, взбежал вверх по лестнице и, лишь добравшись до фонарного отсека, обернулся. Следом за ним, не так шустро, поднималась Микаса, сюда — впервые. Вернувшись на несколько ступенек вниз и подождав, он подал руку и помог ей преодолеть оставшийся путь. — И так каждый день? — удивилась Микаса, хотя дыхание ее было ровным: она не успела запыхаться, не истратив на подъем и малой доли своих недюжинных сил. После рождения ребенка она быстро окрепла, но Эрен все равно не хотел утомлять ее долгим подъемом и другой тяжелой работой, выполняя сам все, что мог. В ответ он лишь кивнул, улыбнувшись сдержанно и немного вымученно. Не стал напоминать, что взбирался сюда и днем и ночью — в любое время, если того требовали обязанности маячника. — Всё это, — Эрен обвел рукой прожектор: зеркала и линзы уже вращались, освещая морякам дорогу, — я покажу потом. Он обещал показать Микасе, как правильно зажигать и гасить маяк, чтобы, когда их сын немного подрастет, они могли подменять друг друга. — А пока — нам сюда. Он взял ее руку в свою и повел на смотровую площадку. Ладони замерзли, хотя на улицу Микаса, по его наставлению, надела перчатки. Подведя к ограждению, он подержал ее пальцы в своих, растирая. Кажется, помогло. Микаса еще не поднималась на маяк, и Эрен с нетерпением ждал возможности показать его. Особенно световую камеру и балкон — обязательно ночью. Он выбрал ясную, наиболее звездную, как думалось ему, из всех, что наблюдал за последнее время. Правда, он не учел один недостаток — холод. И ветер. Здесь, наверху, он был особенно проказлив. Но Микаса не замечала ни того ни другого — или не подавала вида. Алый шарф, обернутый вокруг шеи, надежно защищал от мороза. Шарф — и самая теплая куртка из тех, что были. Клубы молочного пара срывались с ее мягких губ, растворяясь в ночи. Щеки покрывал ровный, свежий румянец. Микаса улыбалась — своей ласковой, кроткой улыбкой, и вся напоминала едва раскрывшийся бутон весенней розы, нежно-розовой и благоуханной. Даже если бы захотел, он не мог заставить себя перестать смотреть. Ее волосы успели отрасти до плеч, и звонкий ветер, подув, взъерошил их — черные пряди упали на глаза. Эрен, забывшись на одно мимолетное мгновение, протянул руку и заправил одну прядку за ухо. Микаса, засмотревшись на горизонт, чуть вздрогнула от его прикосновения. — Здесь очень красиво, — сказала она, обернувшись к нему. Эрен ответил что-то, не подумав. Микаса придвинулась ближе, и он обнял ее за плечи, чтобы согреть. — Смотри, — указал он наверх, туда, где небо пестрело огнями самых разных цветов: золотых и серебряных, белых и голубых. — Видишь звезду, самую яркую из всех? Армин рассказывал про нее. Микаса кивнула, добавив: — А вон его созвездия. Эрен нашел их глазами на черном полотне необычайно низкого небосвода. Звезды отсюда казались так близки, словно протяни руку — и коснешься их, обжигая пальцы. — Старик Смотритель объяснял, что раньше, до появления маяков, моряки ориентировались с помощью сигнальных костров и даже вулканов — но и по звездам. В каком-то смысле наш маяк тоже Полярная звезда. Он рассказывал что-то еще, лишь бы не молчать, а сам, один раз вспомнив, все думал об Армине. И о Микасе, что скучала по нему — в этом Эрен не сомневался. Они редко говорили о старом друге, но Эрен знал: разлука с ним ранила ее, может быть, сильнее всего остального. Ему захотелось извиниться. Обещать, что они с Армином еще увидятся, надо только подождать. Но не стал. — Спасибо, Эрен. — Микаса мягко отстранилась и, улыбнувшись одними глазами, нежно коснулась его подбородка, развернув к себе. Оставила легкие, невесомые поцелуи на щеке и в уголке губ — легкие и морозные, что снежинки. Ее губы тоже были холодны. — Ты вся замерзла. Пойдем скорее домой, — предложил он. — Мы еще придем сюда, когда станет теплее. И потом они не раз возвращались — поодиночке или вдвоем, как в ту ясную весеннюю ночь.

* * *

Эрен совсем недавно начал понимать, почему Микаса так хотела «запомнить» его. Создать как можно больше воспоминаний вместе — именно с этого у них все и началось, семь лет назад, под холодным осенним дождем. Дома. Его память была калейдоскоп, безумный хаос из мыслей и чувств, чужих и своих, приятных и кошмарных, что собрались в один клубок из пестрых, спутанных нитей. Воспоминания о ней были другими. В его мыслях Микаса дарила покой. Наводила порядок среди хаоса, освещала тьму, помогая найти дорогу назад, к себе. Она была его маяком, Полярной звездой. Память о ней была нужна ему так же сильно, может, даже больше, чем Микасе — о нем. Ей будет сложнее, когда его не станет. Зато, еще живому, Эрену воспоминания помогали не сойти с ума. Даже такие короткие и, казалось, простые, как их первая ночь на смотровой площадке. После того как зажжет маяк, Эрен ненадолго возвращался домой, прежде чем вновь отправиться назад. В этот раз он задержался наверху дольше обычного, потеряв счет времени, и пришел, когда окошки уже темнели, плотно затворенные на ночь. Эрен осторожно закрыл дверь за собой, не желая разбудить Микасу и сына. Иногда она проводила ночи в детской, засыпая в кроватке или кресле-качалке. Его Эрен сделал сам, когда приноровился немного столярничать, не без помощи старика Смотрителя и рабочих с каменоломни, которые научили его держать в руках инструменты. В детской Микасы не оказалось. Эрен осторожно пересек небольшую, тесную комнату — малыш крепко спал. Поправив сбившееся набок одеяло, Эрен бесшумно присел на край постели, вновь задумавшись о своем, вспоминая. Он завидовал безмятежности его глубокого, долгого сна. Разумеется, как и всякому ребенку, Эрену-младшему тоже порой снились кошмары. Когда-то, после первого или второго, Микаса успокоила: они снятся всем детям, в этом не было ничьей вины. Эрен только потом осознал, что судил по себе: боялся, как бы его сыну, совсем еще крохе, не приснилось хоть что-нибудь из того, что видел он сам. Крушение обреченного мира, победа молчаливых титанов, кровь и грязь, пот и слезы. Несбывшийся план, что остался жить в тайных грезах. Эрен надеялся, что его ребенку, где бы в будущем он ни оказался, не придется пережить этого наяву. Его сын не узнает, что такое война. Но, кроме надежды, у Эрена не было ничего. Он расслабил сжатые в кулак пальцы, когда резкая боль пронзила ладони, заставив прийти в себя. Затаил дыхание, остерегаясь пошевелиться. Но малыш не проснулся, и Эрен облегченно вздохнул. Его взгляд перебежал к длинной полке у окна — там, стройным рядком, стояли книги. Все — для чтения детям: волшебные сказки и увлекательные истории, например о благородных пиратах. Раздобыть книги, чтобы их прислали из города на маяк, было задачей не из легких. Особенно детские. Но Эрену и Микасе не пришлось ломать голову: им помогли. Первая книга пришла через пять месяцев после рождения ребенка — сборник сказок. Марлийских — должно быть, найти другие было непросто. Неизвестный отправитель не оставил ни письма или обратного адреса, ни иной подсказки, но Микасе и Эрену те были не нужны. Книги продолжили приходить, регулярно и неизменно — раз в полгода, иногда чаще. Новые сказки, теперь восточные, азбука, книжки с картинками и несколько других. Эрен не сомневался: все они были тщательно подобраны, учитывали возраст ребенка и его предпочтения — очевидно, неизвестный отправитель хорошо знал вкусы родителей и решил отталкиваться хотя бы от них. Невольно улыбнувшись, Эрен качнул головой. Задержался еще немного и наконец покинул комнатку, чтобы уйти к Микасе. Он не собирался будить ее. Пора было возвращаться на маяк. Эрен подбросил поленьев в горящий очаг и, уже уходя, обернулся и задержал на ней взгляд. Длинные темные волосы разметались на подушке, падали на глаза. Оранжевый свет камелька плясал, отражаясь от стен вокруг, и жаркое тепло придавало румянец ее молочно-белым щекам. Микаса спала на своей половине кровати, хотя в его отсутствие могла смело занять и всю, — словно надеялась, что Эрен придет и останется с ней, хотя бы часть ночи. И ему хотелось этого так же сильно, но ждала работа. Может быть, он останется завтра, если сейчас успеет выполнить больше. Вновь подумав об Армине благодаря книгам, Эрен напомнил себе: он до сих пор не рассказал про обещание друга. Микаса не знала, что Армин, возможно, вернется за ней, когда Эрена не станет. Он так и не решился рассказать об этом в день его приезда. Не осмелился и потом — всё откладывал разговор, находя для этого новую причину. Но однажды — совсем скоро — ему придется нарушить их «договор» и напомнить Микасе: ему осталось жить меньше года.