34. Что такое война

Осень 857 года

Микаса

Терпкий, вяжущий аромат недавно заваренного лечебного настоя струился по комнатке, наполняя живительным, щедрым теплом. Травы Микаса выращивала, собирала и сушила сама — почти все, кроме тех, которые привозил Эрен, когда отправлялся на другой берег за припасами для дома и маяка. Ее огород был весьма скромен: несколько грядок для редких овощей, лекарственных трав и полевых цветов, что были достаточно выносливы и способны пережить северные морозы и штормы. Здешняя почва была каменистая и загрубелая: Микасе потребовалось немало времени и большое терпение, чтобы убрать весь щебень и взлущить упрямую землю, полить ее и удобрить и только тогда засеять различными видами семян. Выглядел садик серо и невзрачно, никакой красоты не было и в помине, зато урожай не раз приносил им пользу. Собирая душистую мяту, срывая цветки желтоглазой ромашки, Микаса невольно вспоминала Парадиз и благоухающий, пышноцветный сад, что оставила и уже никогда не увидит. Эрен подарил его вместе с домом, и Микаса ухаживала, лелеяла как могла, но в последнее лето на острове все равно не сумела уберечь нежные, хрупкие цветы. Их поразила неизвестная ей болезнь, и растения стали увядать. Разобраться в причинах возможности не было: вскоре Эрен и Микаса покинули Парадиз, чтобы отправиться в Марли, а назад уже не вернулись. Она скучала по их осиротевшему саду. Тосковала по дому, где были счастливы, пусть и недолго. Та, прошлая жизнь казалась теперь давним, полузабытым сном. Слишком прекрасным, чтобы быть явью. Сладкие грезы — Микаса научилась вспоминать их с благодарностью, а не с болью. Сделать это было нелегко. Как водится, малыш заболел внезапно, и жизнь дома словно застыла. Всё утихло, погрузилось в неодолимую дрему и потускнело, растеряв прежние краски. Микаса отворила ставни окошка в детской, впустив солнечный свет, а вместе с ним — осеннюю прохладу. Пришлось закутать сына плотнее в два одеяла, однако «напоить» его свежим соленым воздухом было не менее важно, чем заставить выпить целебный отвар. Она подула на готовое снадобье, обхватив ладонями щербатую кружку, и сделала крошечный глоток, пробуя одними губами. Уже не такой горячий, но еще не остыл — в самый раз. Маленький Эрен упрямился. Как ни уговаривала, он отворачивался и похныкивал, хотя и не плакал — слишком устал после долгой, бессонной ночи, когда поднялся жар. Отвар был горьковат, неприятен на вкус, как и всякое лекарство. Зато папа справился бы с нелегкой задачей в два счета, подумала Микаса — без зависти, но с улыбкой. Она многому научилась у него. Эрен первым шел к кроватке ребенка, едва тот начинал плакать. Младенец затихал, оказавшись на руках у отца, услышав его ровный, тихий голос. Зато у Микасы, особенно в первые недели, как ни старалась, не выходило успокоить малыша, а иногда и разобраться, что вызвало его крик и слезы. Эрену отцовство давалось легко, словно без усилий. Как если бы родился для этой роли и чувствовал сына, обходясь без подсказок. Это Эрен научил Микасу разговаривать с ребенком и понимать его, правильно держать и баюкать, кормить и купать. Когда у малыша начали прорезываться первые зубки и тот не мог спать, капризничал, заливаясь плачем, это Эрен отвлекал его от зудящей боли и укладывал в колыбель, чтобы Микаса могла отдохнуть и выспаться хотя бы недолго. Она делала все, что было в ее силах. Эрену помогали воспоминания, доставшиеся от отца, что вырастил двоих сыновей, и чутье, которого она — солдат и убийца — была лишена. У Микасы не имелось ничего, и матерью — настоящей — себя ощутила далеко не сразу, ей пришлось долго и трудно учиться. Рядом не было никого, чтобы спросить: это всегда дается непросто или с ней было что-то не так? Тоска по собственной матери снедала ее, как никогда прежде. Микаса не помнила, когда ее страхи исчезли, развеялись точно дым, как не бывало. Просто однажды, прижимая сына к груди, она уже не боялась навредить ему. И потом, когда малыш, первый раз серьезно заболев, уснул у нее на руках так же мирно, как у отца. В один из дней, взглянув на ребенка, она больше не чувствовала себя чужой, и никчемной, и слабой. И знала, что вместе они справятся. Но трудности все еще возникали. Например, как сегодня. На ее счастье, в комнату заглянул Эрен. Он был в приподнятом настроении, несмотря на длинную ночь. Сердце Микасы неизменно радовалось, когда она видела его таким, хотя и выглядел он уставшим — совсем немного. — Как дела? — спросил тихо, уже внутри. Микаса занимала место на краю постели, рядом с малышом. Эрен тоже сел на кровать, но чуть дальше, у стены. Она передала ему кружку с отваром и ладонью бережно коснулась румяных щек и влажного лба их сына. Тот не протестовал — переключил внимание на отца и, притихнув, перестал беспокойно возиться под тяжелыми одеялами. — Лучше. Жар начал спадать. — Микаса качнула головой, хотя и была довольна: самочувствие малыша, во всяком случае, не ухудшалось. — Вот только лекарство принимать не хочет, — добавила без упрека, на лице промелькнула слабая улыбка. Злиться на сына, даже притворно, Микаса не умела. Ей недоставало строгости — и понимала, что это неправильно, а поделать с собой ничего не могла. Да и не хотела. Эрен-папа покачал головой, вторя ей. Строгим он тоже не выглядел, скорее задумчивым. Размышлял, как помочь Микасе, да и сыну — поправиться как можно скорее. — А я собирался взять Эрена на маяк, — беспечно обронил он и куда весомее добавил: — С собой, ночью. Правда, если он заболел… Микаса сдержала легкую усмешку, поджав губы. Ей и в голову не пришло умаслить ребенка тем, о чем он просил давным-давно. Широко распахнутые, удивленные, большие зеленые глаза малыша перебегали с нее на отца: все же в их семье последнее слово оставалось за Микасой. Водить сына на маяк она разрешала и до этого — днем, ненадолго и, разумеется, не на самый верх, где располагались фонарный отсек и смотровая площадка. Условий и правил было много. Впрочем, в качестве исключения… — Вот и я подумывала об этом, — деловито кивнула она, подыграв. — Но с высокой температурой и кашлем на маяк подниматься нельзя. Малыш насупился, но от изумления словно бы не мог выбрать — заплакать ли ему, расстроиться или начать упрашивать маму, чтобы та отпустила его с папой на маяк, ведь тот был не против. Микаса, помолчав, спасла положение: забрав у Эрена кружку, вновь протянула отвар — пока тот еще хранил остатки целебного тепла — вконец растерявшемуся сыну. — Выпьешь весь — поправишься быстрее. Больше уговаривать не пришлось. Эрен незаметно улыбнулся ей уголками губ, наблюдая, как малыш старательно делает глотки, один за другим: сначала маленькие и осторожные, недовольно морщась, затем большие и торопливые. Микаса улыбнулась в ответ и нашла ладонь Эрена, накрыв своей. Она любила взять его за руку и долго держать. И не представляла, какой станет ее жизнь без его твердой руки, теплых прикосновений — и улыбок, предназначенных ей одной. — Ты и не представляешь, как тебе повезло, — продолжал отец подначивать сына, пока тот допивал остатки лекарства. — Мы с мамой в детстве и мечтать не могли о маяке. Микаса кивнула. Эрен не лукавил: и представить не могли, и не знали о том, что сооружения, подобные маяку, существуют. Малыш вернул маме опустелую кружку, взглянул недоверчиво-удивленно и робко спросил: — Почему? Для маленького Эрена небольшой каменный остров с таинственным маяком заменял целый мир. Что находилось там, за его пределами, — об этом их сын пока не задумывался, но когда-нибудь, совсем скоро, спросит обязательно. Трудного разговора не избежать. А пока малыш удивлялся: как это — родители не мечтали о маяке? Разве они жили здесь не всегда? Теперь Эрен-старший молчал — подбирая слова, стараясь придумать деликатный, осторожный ответ. Видя его замешательство, Микаса пришла на подмогу: — Мы родились и выросли не здесь, — объясняла она сыну. — Тоже на острове — но совсем на другом, далеко-далеко отсюда. Разумеется, вопросов у ребенка только прибавилось. Весь его мир в одночасье перевернулся. — А мы поедем туда? — спросил он застенчиво, но с плохо скрываемым любопытством. Как будто мысленно уже собрался в дальнее путешествие, полное небывалых приключений из детских книг, которые папа читал ему перед сном. Воображал так ярко и живо, как умеет только ребенок, ни разу не покидавший свой единственный дом. Эрен, его отец, по-прежнему хранил тягостное молчание, и отвечать за двоих вновь пришлось Микасе: — Пока — нет. Мы не можем оставить маяк. Слова дались нелегко, и дремавшая доселе тоска проснулась, холодными пальцами коснувшись самого сердца, заставив трепетать его и забиться чуть быстрее. Она понимала, что не сможет вернуться на Парадиз, как бы сильно того ни хотела. А если когда-нибудь и увидит его снова, то вряд ли узнает. Оба, остров и Микаса, изменились и с каждым днем отдалялись друг от друга все сильнее. Но ребенку этого не объяснить. — А почему вы уехали? — не унимался маленький Эрен. Сам того не зная, задавал именно те вопросы, отвечать на которые было труднее всего. Лгать Микаса не могла и не хотела — но другого выхода, похоже, не оставалось. Теперь умолкла она. Тогда заговорил Эрен, тихо и бесцветно: — Мы уехали, потому что была война. Микаса позабыла, что держала его за руку, и вспомнила об этом только теперь, вздрогнув от звучания голоса Эрена — серьезно-спокойного, отчужденного. Таким она не слышала его очень давно, с сыном — никогда. С тревогой взглянула и незаметно сжала его ладонь в своей, но Эрен словно ничего не заметил. — Что такое война? — нахмурился, в свою очередь, их сын. Почувствовав перемену в настроении родителей, особенно отца, он тоже вдруг посерьезнел и совсем по-взрослому взирал на них, ожидая ответа. В книгах на полке у окна не было войны и солдат. Там играли зверята и другие дети, сражались пираты. Но войны — не было. — Война случается, когда люди, поссорившись, не могут помириться, — проронила Микаса. Кружка в ее руке остыла и теперь равнодушно холодила и без того замерзшие пальцы. Она поставила ее на колени, придерживая, чтобы не упала. Малыш вновь спросил: — Почему? — Помириться бывает непросто, — отвечала Микаса терпеливо, без сухого равнодушия, сохраняя с голосе и взгляде участие и тепло. Она убрала кружку в сторону, наклонилась и поцеловала сына в прохладный лоб, отведя мокрые темные пряди от глаз. Жар уходил, но маленький Эрен все равно нуждался в хорошем отдыхе и дневном сне. Тот уже хотел спросить или сказать что-нибудь еще — Микаса видела по выражению его лица, пытливому и обеспокоенному из-за нового знания. Она поспешила опередить его: — А пока — нужно поспать. Ты же хочешь выздороветь скорее, чтобы подняться с папой на маяк? Малыш кивнул, не скрывая легкого разочарования, ведь ответы на такие важные вопросы, включая те, что задать не успел, получены не были. Микаса, убрав ладонь, которой держала за руку Эрена, встала с постели, укрыла сына одеялами и, поцеловав снова, подошла к распахнутому окну. Затворив ставни и погрузив комнату в сонный полумрак, нехотя покинула ее. Эрен задержался. О чем он разговаривал с сыном — или молчал, наблюдая, как малыш засыпает, — Микаса не спросила. — Прости меня, — встретила она его, когда Эрен покинул детскую. — Я не должна была — не хотела… — Все в порядке. — Он качнул головой и привлек ее к себе, обняв. Успокаивая, провел рукой по спине, вверх-вниз. Микаса прикрыла глаза, склонив голову ему на плечо, и тревожно вздохнула. — Рано или поздно пришлось бы рассказать ему. — И добавил, поправив сам себя: — И немало объяснить еще придется. Она мягко отстранилась и сделала полшага назад. Маленькое расстояние позволило увидеть Эрена, прочитать его тихий, обманчиво спокойный взгляд. Так прозрачное зеркало спящего моря лишь издалека напоминает гладкое затуманенное стекло, под которым, если приглядеться, можно увидеть биение затаенных в самой глубине, ждавших своего часа бурных, свирепых волн. Он смотрел на нее, словно чего-то ждал. — Прости, что меня не будет рядом, — произнес наконец и сразу умолк. Вместо ответа Микаса коснулась ладонью его щеки. Теплая и сухая — никаких слез. Она не помнила, когда Эрен позволял их себе последний раз. Он убрал ее руку и задержал в своей. Прижал к губам, по очереди касаясь костяшек мраморно-белых пальцев. Ее кожа никогда не была по-настоящему мягкой и нежной, вечно в мозолях, царапинах и рубцах, но в последние годы огрубела сильнее. Порой Микаса гадала: замечал ли Эрен, как изменилась она и в чем? — Когда Эрен вырастет — обещай… — начал сызнова он, но осекся, словно получив удар под дых. — Прошу, расскажи ему, как все было на самом деле. Даже если он не поймет и возненавидит… Не выдержав, Микаса подалась вперед. Она не желала ни говорить, ни думать об этом сейчас. И знала, что Эрен произнесет дальше — каждое слово. — Обещаю, — заглянула в его глаза, тускло-зеленые, что покров тайного леса, в котором так просто заблудиться: только зайди, и назад уже не вернешься. Провела по его щеке ладонью. Верил ей Эрен или нет, Микаса не знала. Она и сама не собиралась лгать — ни ему, ни сыну, ни даже себе. — Я сделаю все, чтобы он смог узнать тебя настоящего. И запомнить. Эрен кивнул. Бледный, усталый. Влажную рубиновую дорожку, что задержалась в ложбинке над верхней губой, Микаса не заметила сразу. Она усадила его на скамью возле окна, туда, где светлее. Рассеянный дневной свет проникал внутрь тоже каким-то измотанным, слабым. Микаса достала из кармана платок и аккуратно вытерла кровь. Та продолжала идти — бурые капли тяжело опускались на лоскуток белой ткани, пропитывая насквозь, словно в нем она собирала зерна граната. Иногда это длилось всего пару минут, а порой — больше часа. Эрен и сам не мог сказать почему. Уверял, что чувствует себя хорошо — должно быть, перетрудился или плохо спал. Кровь у Эрена шла и раньше: после того как получил силу титана и использовал ее. Чаще это происходило из-за трансформации, когда усталость брала свое. Позднее — стоило Эрену погрузиться в видения, что одолевали его. Но уже больше четырех лет Эрен не обращался в титана. Новые воспоминания больше не приходили — во всяком случае, так говорил он сам. Значит, причина была в другом. Микаса держала платок у его лица, собирая кровь. Эрен коснулся ее запястья, желая отвести руку — не нужно волноваться, он все сделает сам. Но в последний момент передумал и опустил ладонь, разрешив Микасе остаться и позаботиться о нем, как она делала всегда. Никто не знал наверняка, сколько времени у них оставалось. Эта осень была последней. Дальше — зима, часть весны. Когда и как уйдет Эрен, сам он не говорил — не знал или не хотел пугать ее, — а Микасе оставалось только представлять. Просыпаясь каждое утро, класть голову ему на грудь, слушать биение сердца и ровное, глубокое дыхание, чтобы убедиться — их последний день еще не пришел. И не наступит раньше срока, хотя и этого Эрен не мог обещать. Чужие воспоминания могли подсказать ему. Микаса не расспрашивала, не допытывалась — как уходили те, другие? Шла ли кровь, было больно или это случалось мирно, во сне? Доживал кто-нибудь до последнего дня, не передав силу своему преемнику? Возможно, Эрен был единственным. Первым, кому удалось убежать. Он был честен и действительно не знал, чем все завершится, ведь до этого никто из носителей его титана не встречал в одиночестве собственную смерть. Эрен обещал: они проживут остаток лет в покое и мире. Словно были простыми, обычными людьми. Маячник, жена и маленький сын. Ложь, которую твердили остальным, пришлась по сердцу — и они подарили ее друг другу. Но в этой лжи, думала Микаса, оказалось больше правды, чем в их собственном прошлом, оставленном позади. Кровь перестала. Платок был уже весь в бурых пятнах, промок сильнее обычного. Эрен не сказал, что все в порядке и чувствует себя хорошо. Микаса ушла, чтобы бросить платок в корзину для грязного белья, и сразу вернулась. Теперь она отдавала ему объятия, что он подарил ей сегодня. Целовала кончик носа, лоб и щеки, прижималась к губам, еле теплым. Его руки мелко дрожали, обнимая ее. Вдруг раздался скрип отворенной двери — малыш, словно и не заболел прошлой ночью, вбежал в общую комнату и забрался на колени отцу, Микаса только успела разомкнуть объятия. Эрен обнял сына, удобнее усадив, и поцеловал в макушку. Так же как Эрен чувствовал настроение ребенка, так же и сын понимал отца. Микаса не раз наблюдала, как они утешали друг друга, не нуждаясь в словах. Эрен посмотрел на нее, пожав плечами. Взгляд потеплел, хотя и был немного виноватым и смущенным. Микаса чуть заметно улыбнулась. — Уведи его к нам. — Она кивнула в сторону их с Эреном общей спальни. — Вам нужен отдых. Да и один он все равно не уснет. Удалившись с сыном на руках, Эрен не спорил. Он делал это все реже. Быстрее уставал, прятал раны, что исцелялись медленно, а порой и не до конца. Микаса делала вид, что не замечает. Одно неосторожное слово — и она предаст его. Нарушит их священный договор. Микаса хотела одного — чтобы время остановилось. Ее мечта не была невозможной. Здесь, на холодном ветреном острове, останется Эрен — уже навсегда. Каменный дом и путеводный маяк сохранят воспоминания о нем, когда ее собственная память начнет разрушаться. Она представляла себя через год и пять лет, десять и двадцать. И там, где раньше неизменно клубилась черная, мертвая, вязкая пустота, теперь пробивался робко свет маяка, лучистый и теплый.