35. Zweisamkeit

Осень 857 года

Эрен

Он ненавидел Время. Как же часто хотелось вернуться назад. В детство, когда мама была жива. К Армину, вместе с которым забывал про глухие стены и ненавистных титанов. В день, когда Микаса поцеловала его, в саду, где распустилась сирень, белая и лиловая. Когда родился их сын. Когда, когда, когда. Ничего из этого было невозможно. А память хрупка, что прозрачные крылья бабочки, тонкие, как пергамент. Инеистые кристаллы на поверхности стылого моря. Жухлая трава и прелые осенние листья, горьким пеплом устилавшие мертвую землю, возвещая о приходе долгой, холодной зимы. Наконец Эрен по-настоящему, искренне понимал, зачем отец вел свои дневники. Кропотливо и подробно, не смыкая глаз длинными ночами, отдавал ненадежной, такой недолговечной писчей бумаге всего себя. Воспоминания, мысли, даже чувства, сотканные из вязких чернил, что выцветут, и скорее рано, чем поздно. Больше десяти лет Гриша делал регулярные, почти ежедневные записи. Тщательно воссоздавал день за днем хронику своей прошлой жизни, с самого детства. Не только для того, чтобы рассказать о внешнем мире эльдийцам, запертым внутри своего, как в хрустальном шаре: встряхнешь — и пойдет серебряный и искристый, но фальшивый снег, который не растает. И не только затем, чтобы помочь Парадизу разрушить непрочную иллюзию и развеять безумное наваждение. Он желал покаяться. Искупить вину. Оставить след. Сохранить себя в памяти потомков — и младшего сына. Того, кто узнает, как никто другой, подлинную историю своего отца — и целого мира. Примет чужую исповедь и простит того, кто в прощении, посмертно, больше не нуждался. Время ненавидело его. Заглядывая в будущее, куда путь ему навсегда закрыт, Эрен видит Микасу лет через десять. Двадцать. Сорок. Вот она, совсем еще молодая, встречает лето в окружении цветов. Не здесь — далеко-далеко, где тепло, редко идут затяжные, хлесткие дожди и почти не бывает цепкого льда и колючего снега. У нее вновь есть собственный сад — пышный, цветущий, душистый, не чета старому, в Митре. Нежные растения, взлелеянные ее добрыми руками, тянутся к солнцу, раскрывая навстречу влажные лепестки — белые и лиловые, голубые и бледно-розовые. Все, чего он хотел, — оставить ей мир, где не нужно пачкать руки в чужой крови, калечить и убивать. В непрестанной борьбе защищать себя и других от внешней угрозы. Эрен не может узнать, как сильно изменится Микаса. Представляет ее, как умеет. Длинные волосы свободно рассыпались по спине и плечам. На щеках молочно-белых — нежный румянец. Мягкие губы сомкнуты, но Микасе не нужно улыбаться, чтобы выглядеть счастливой. А когда появятся морщинки в уголках глаз и седина посеребрит темные пряди — ничто не испортит ее красоты. Вопреки всему, она проживет долгую жизнь, как и обещала. Их сын, совсем взрослый — представить его сложнее, но Эрен старается изо всех сил, — похож на Микасу больше, чем на него, хотя уже сейчас все указывало на обратное. Однако тот еще слишком мал, чтобы знать наверняка. Возможно, у Микасы — новая семья. Другие дети. Свои ли, чужие — не так уж важно. Эрен знает, ее сердце способно принять и впустить многих, хотя Микаса считала иначе. Ей нужно лишь время — и свобода. Иная жизнь — без него. Чтобы изгладилась память, затянулись глубокие раны, должно пройти время. Эрен не вел дневников — и сознательно отказался от идеи, не желая подражать отцу. Он не передаст осколки прожитой жизни, обременив, ни своему сыну, ни Микасе. Эрен ненавидел бумагу и стекло, лед и хрусталь — все, что ломается, слишком хрупкое и недолговечное, слабое и никчемное. Как и он сам. Изоляция разрушает разум. Порой, крайне редко, одиночество лечит его. На рассвете нового дня Эрен прощался с маяком. Аккуратно, проверяя каждый шаг, открыл воздушный вентиль, чтобы давление в резервуаре с керосином упало. Задул ровное, трескучее пламя внутри главного механизма и поставил трос от гири на стопор. Шестеренки остановили бег. Замедлили вращение линзы и зеркала. Эрен аккуратно надел чехлы на каждую линзу и убедился, что все исправно, не виднелось ни царапины или трещины, ни свежего скола. Теперь можно было возвращаться домой. Его встретила неподвижная, дремотная тишина. Утренний сиренево-синий полумрак, плотный, почти осязаемый, проник внутрь через приоткрытые ставни — Эрен осторожно затворил одну, у входной двери, чтобы свет восходящего солнца не нарушил безмолвный покой. Их сын крепко спал в своей комнате — по возвращении первым делом Эрен зашел проведать его. И не удивился, обнаружив Микасу рядом. Изнуренная дневными хлопотами, она вновь уснула, не дойдя до спальни — прямо в кресле-качалке возле кроватки малыша. Микаса говорила, что сны посещали ее крайне редко. Почти никогда. Никто не знал, так ли это: быть может, она просто не помнила их поутру. Свои он тоже хотел забыть. Ее смольные ресницы подрагивали во сне, губы чуть приоткрыты, а дыхание легкое, почти беззвучное — если и задремала, то глубоко. Эрен не хотел будить ее, отнимать драгоценные минуты тишины и покоя, но и оставить в кресле, так не подходившем для сна, конечно, не мог. Подойдя осторожно, взял одну из детских книг, что Микаса читала маленькому Эрену перед сном, а после, задремав, забыла у себя на коленях. Подержав в руках, вспоминая о чем-то, убрал на полку у окна. Малыш по-прежнему крепко спал, и даже Микасу не разбудили ни эхо чужих шагов, ни длинный вздох, что вырвался у Эрена мимолетно при взгляде на книги. Она всегда спала чутко. Малейший шорох, неаккуратное движение могли разбудить ее. Не сегодня: сильно устав, Микаса, должно быть, не сумела одолеть тяжкую дремоту. И в этом была часть его вины. Нет — вина Эрена была вся, целиком. Наклонившись, одной рукой он мягко приобнял ее за спину, второй — подхватил под колени и, бережно подняв, прижал к себе. Деревянное кресло, опустев, покачнулось под глухой, тягучий скрип. Даже в полусне ощутив присутствие Эрена, его деликатные, робкие прикосновения, Микаса чуть шевельнулась, дотронувшись ладонью до его груди — там, где стучало сердце, сбивчиво, неровно и часто. Ее дыхание, теплое и легкое, щекотало ему ключицы и шею. Микаса начинала просыпаться, и Эрен крепче обнял ее, задержавшись в дверях детской на одно короткое, волнующее мгновение. Не спеша он отнес ее в спальню. Уложив на кровать, снял домашнюю обувь и собрался накрыть толстым стеганым одеялом, а после развести огонь в потухшем очаге, но Микаса опередила его, открыв глаза. Мягко, полушепотом, еще не придя в себя, спросила, наступило ли утро. Эрен кивнул и шепотом, одними губами, произнес: — Еще очень рано. Засыпай. Но Микаса не собиралась отпускать его. Удержала, потянув за рукав, и заставила сесть рядом, на край постели. Выпрямилась сама, спустив с кровати босые ступни. Прильнула, уткнувшись ему в плечо, податливая и вялая, как всегда спросонья. Эрен держал ее снова. Микаса медленно, молчаливо просыпалась, думая о чем-то своем или просто вдыхая его соленый, терпкий запах, который он принес с вершины маяка. Однажды Микаса призналась, что он пахнет морем — и керосином, совсем немного. Соленым северным ветром. Свежей, влажной после дождя древесиной. И лесом — настоящим, диким и дремучим, какого они не видели уже добрых четыре года, оставив всё, кроме серого камня и жесткого песка, далеко позади. А Микаса была ранняя весна и живые цветы, парное молоко и сухие терпкие травы. Запах дома, где бы он ни был, и их малыша — один смешался с другим, да так, что различить почти невозможно. Она не принадлежала этому холодному, неуютному месту, но сумела стать неотъемной частью его. Согрела, наделив красками и теплом. Без Микасы невозможно было представить ни этот дом, ни целый остров, ни даже маяк. Их комната за ночь остыла — очаг давно погас. Микаса прижалась сильнее, ее руки скользнули ему под рубашку. Эрен вздрогнул, ощутив кончики ее ледяных, озябших пальцев на своих ребрах, но не отстранился. Подарить тепло, что в нем еще оставалось, — самое меньшее из того, что он мог сделать для Микасы. Он начал целовать ее первым — обхватив лицо ладонями, ласково, осторожно касаясь ее губ своими, и только. Позволил стянуть с себя рубашку — вязанок Эрен почти не носил: редко замерзал сильно, по-настоящему, разве что зимой. Микаса тоже двигалась мягко, неторопливо, словно у них оставалось все время на свете. Его рубашку не бросила в сторону, а повесила у изножья кровати. Эрен снял с Микасы шарф, подержал в ладонях. Тот хранил ее тепло, ее запах — весна и цветы, молоко и травы. Их дом. Эрен отложил и шарф, рядом с рубашкой. Свой большой теплый свитер из плотной, жестковатой серо-коричневой шерсти Микаса сняла и оставила там же. В простом ситцевом платье голубого цвета, с распущенными волосами, она замерла, взглянув на него, словно спрашивала, почему Эрен вдруг оцепенел, не от мороза? Он мотнул головой. Внимательно, терпеливо и долго расстегивал пуговицы, одну за другой, пока не стянул платье с ее плеча. Микаса не глядя, торопливо кинула его вниз, на пол. Ее руки легли ему на плечи, сильные и нежные. Микаса обнимала его, пока он по очереди целовал ее скулы, губы, шею и когда уложил на постель. Бережно снял ее белье, скользя руками по чувствительной коже, после разделся сам. И вернулся в объятия — унять ее мелкую, почти неуловимую дрожь, от холода ли, желания, того и другого вместе. Он вновь целовал ее, касался плеч и ключиц, живота и бедер там, где кожа покрывалась россыпью знобких мурашек, и продолжал отдавать тепло — всё, что у него было, без остатка. Они привыкли заниматься любовью рано утром, при свете дня: по ночам один из них бывал занят на маяке. Сейчас Эрен и в темноте, и с закрытыми глазами мог вспомнить каждую ложбинку, мысленно обводя пальцами изгибы и выступы ее тела. Находил родинки и шрамы на ощупь. Так же хорошо Микаса знала его. У тела тоже имелась память. Касания несли в себе то, чего не увидят глаза, не сумеет распознать разум и даже сердце. Время исчезло — его больше не осталось. Белесые лунки от ее ногтей на его спине, аккуратные полукруглые следы. Никогда до крови — Микаса жалела его, даже в минуты близости не хотела ранить, причинить лишнюю боль. Она сдерживала себя, свою силу, и охраняла его — так, словно кожа титана не истребляла любые шрамы и память о них. Он сжимал ее бедра, водя пальцами по внутренней стороне. Поглаживая, слушал, как она вздрагивает, вздыхает, словно делал это впервые. Обводил ее острые белые колени, губами ища каждую ссадину, старую ли, новую, и неосторожный порез — Микаса не замечала их вовсе, но только не он. Подаваясь ему навстречу, она поднималась на локтях и находила его губы своими. Эрен сдавался, забывал о защите, позволяя быть уязвимым и себе тоже. Микаса давно перестала бояться их близости. Это он мог все еще прятать глаза. Начинал торопиться, когда не нужно. Робость, стыдливая деликатность сквозили в том, как он дотрагивался до нее — порывисто, затем вновь неспешно — и бывал молчалив. И смущался до сих пор, сходя с ума от ее движений, самых мимолетных и простых. Вспоминая, как Микаса скинула с себя домашнее платье, светло-голубое, — небрежно, равнодушно, будто ненавистные, колючие путы. Наблюдая, как отбрасывала назад свои длинные волосы, в утреннем сумраке иссиня-черные, — Эрен уже не помнил, когда она стригла их последний раз. Чувствуя, как ее пальцы скользили вдоль его спины вверх и вниз, проводя по горячим ребрам. Он вошел в нее медленно, словно боясь причинить ненужную боль, как и Микаса — ему. Она любила его и таким, осторожно-робким. Принимала всего, целиком, не боясь обжечься. Ее прохладная молочно-белая кожа там, где встречала его губы, руки, грудь и живот, наливалась терпким, соленым жаром — от него. И уже она отдавала тепло, согревая и распаляя обоих. Исчезало не только Время. Вечный маяк и каменный остров, всеведущий океан, далекая земля за мглистым горизонтом и люди на ней — смысла лишалось всё. Оставались только он и она, и Эрен не знал — никогда не спросит, — чувствует Микаса то же самое или нет. Как отчаянно хотелось ему когда-то убежать, спасти ее от себя, а себя — от нее, прочертить глубокую, нерушимую границу между ними — столь же сильно теперь он стремился слиться воедино, вобрать ее всю, целиком, как она принимала его. Тяжело дыша, он опустился сверху, продолжая ощущать ее тело своим, но уже чувствуя, как Время вновь оживает. Сперва идет медленно, еле-еле, как не торопясь начинали двигаться шестеренки в сердце фонарного отсека на маяке, едва Эрен зажигал фитиль. Его сердце било в набат, гулко и тревожно, а ее металось в клетке ребер, точно маленькая, пойманная в ладони бабочка. Пальцы Микасы перебирали его короткие, совсем немного отросшие волосы, гладили затылок, шею, плечи. Эрен вздрогнул, в какой-то момент ощутив: руки Микасы вновь стали холодны. Он приподнялся, заглянув ей в лицо, касаясь губами груди, шеи, линии подбородка. — Я разведу огонь. Микаса кивнула, но покинуть постель разрешила ему далеко не сразу. Эрен нашел рубашку в изножье кровати, белье — на полу. Торопливо одеваясь, думал, не придется ли идти во двор за растопкой, но средних размеров полено и горсть сухих острых щепок нашлись рядом с очагом. Этого должно было хватить, а потом он приготовит новые — или это сделает позже Микаса. Небольшой камелек, сложенный из крупных валунов, наконец разгорелся. Спальню наполнил неяркий мерцающий свет, обещавший тепло. Заря успела погаснуть, наступило ясное, золотистое утро. Микаса подвинулась — отчего-то на его половину кровати, — когда Эрен вновь забрался под одеяло. Было тепло, даже жарко, но он все равно обнимал ее, прижимаясь всем телом. С благодарностью чувствовал стылые руки на своей коже, не знавшей чужих прикосновений, ощущал биение ее сердца-бабочки рядом со своим. Повернувшись на бок, она молча смотрела на него долгим, любящим взглядом. Эрен не удержался и коснулся ладонью ее щеки, большим пальцем обводя рисунок застарелого рубца. Тонкая розовая линия, прямой росчерк на нежной скуле. За столько лет давно пора привыкнуть к нему, даже забыть — Эрен и без того помнил слишком много, за себя и других. Но ни привыкнуть, ни забыть не получалось. — Я когда-нибудь извинялся за него? — невесело хмыкнул он. Микаса не спешила. Задумавшись, словно и вправду вспоминая: извинялся ли? — она взяла его руку в свою и мягко отвела от щеки. Поднесла к губам и медленно целовала костяшки, пальцы, ладонь, и Эрен уже не надеялся получить ответ. — Много раз. — Мимолетная, невесомая полуулыбка прозрачной тенью скользнула по ее лицу. Эрен не помнил ни одного. Он боялся шрама, избегал смотреть, тем более говорить о нем. Микаса опустила его руку на подушку между ними, сжав в своей ладони, продолжая тихо оглаживать пальцами, уже не такими вялыми и замерзшими. Эрен невольно перевел взгляд на ее запястье рядом со своим. Рисунок метки Азумабито, уже не такой яркий, что годы назад, потускневший, виднелся на светлой коже. Его давно следовало подновить, обвести знакомые контуры трех клинков. Еще один памятный рубец. Раньше Микаса неизменно прятала татуировку под плотной, тугой повязкой. Здесь, на маяке, они редко встречали чужаков, и Микаса обходилась длинным рукавом: бóльшую часть дней они все равно носили теплую, многослойную одежду. Может быть, она просто забывала иногда обернуть запястье. Или давно поняла, что делать это теперь было не обязательно. — Могу я спросить? — осторожно, боязливо заговорил Эрен вновь. Словно прочитав мысли, ощутив его волнение как свое, Микаса кивнула сдержанно после коротких, но все же раздумий. — Когда Эрен подрастет, ты передашь ему свою метку? Чувствуя, что не имел права на вопрос, будто нарушал этим некое молчаливое табу, он смутился, но все равно ждал, что ответит Микаса. Его самого уже не станет, когда той придется сделать выбор — оставить метку Азумабито сыну, как велела когда-то ей мама, или забыть о сделанном обещании. Похоже, принять решение сейчас Микаса была не готова. — А что думаешь ты? — неуверенно спросила она. Ее пальцы остановились, присмирев, и теперь Микаса просто держала Эрена за руку, словно ища поддержки. Но он лишь мотнул головой. — Выбирать не мне. — Он и твой сын, — заметила Микаса и одарила его серьезным, пронзительным взглядом. — Как бы ты поступил? «Если бы прожил достаточно долго, чтобы увидеть, как он будет расти». Эрен не размышлял над ответом слишком долго. Он придвинулся к Микасе, прикрыв глаза и коснувшись ее лба своим. — Я доверяю тебе. Что бы ты ни решила… Микаса вздохнула, прижавшись к его груди. Ладонь отпустила, но теперь вновь скользнула пальцами ему под рубашку. Возможно, задумался Эрен позднее, татуировка, этот несмываемый символ, высеченный на коже, не значил для Микасы так много, как она бы хотела. Чувствовала, что предает память о родителях, которых не смогла спасти, чьи ожидания обманула. Именно метка, принадлежность к чужеземному народу, обрекла на гибель ее маму, чуть не сгубила и Микасу. Эрен сомневался, что она когда-нибудь забудет об этом и захочет передать тяжелое бремя своему ребенку. Их ребенку. Сам Эрен, однако, не собирался отговаривать ее. Если он отрекся от памяти об отце, о родной земле, Микаса не обязана поступать точно так же. Времени, чтобы всё обдумать, примириться с самою собой, у нее в достатке. Эрену хотелось в это верить. — Пусть решит сам, — сказала Микаса вдруг тихо, но твердо. — Когда повзрослеет. Эрен молча кивнул, прижав ее к себе еще крепче. Такой выбор он тоже посчитал наилучшим — иного Микаса, по его убеждению, сделать не могла. В то погожее, ласковое утро Эрен почти не заметил, как уснул. Микаса осторожно выбралась из кровати и оставила его отдыхать после ночной смены на маяке. Погружаясь в усталую дрему, он снова представлял Микасу с маленьким Эреном — какими те станут. Через десять лет. Двадцать. Сорок. Когда память о нем постепенно изгладится, как меркнут круги на воде. Исчезнет, что порез на гладкой титановой коже, не оставив и следа.