36. Перед рассветом

Осень 857 года

Микаса

Громкий секучий дождь неистово бил в окно. Грозовой ливень хлестал по каменным стенам дома, омывая худородную землю в тщетных попытках сделать местную почву хоть немного более плодоносной. Буря, как водится, явилась незваной, прихотливой гостьей. Стояла глухая ночь. Микаса с сыном были дома одни — Эрен оставался на маяке, следя за любыми изменениями капризной непогоды. Повернувшись на бок в своей кровати, Микаса тронула гладкую, немного сбитую простыню в том месте, которое обычно занимал Эрен. Он ушел, казалось, совсем недавно. В камельке еще теплился, тихо подрагивая, трескучий огонек. Нет, Микаса обманулась: постель была холодна и пуста. Значит, с его ухода минул час или два, а то и все три — она успела задремать и погрузиться в глубокий, бестревожный сон, пока не начался сильный дождь: он-то и разбудил ее. Или — не дождь? Следовало пойти и узнать, не проснулся ли так же и малыш Эрен. Подняться, в конце концов, чтобы проверить, надежно ли заперты ставни и не проникла соленая дождевая влага сквозь щели окон и входной двери внутрь дома. Но что-то задержало ее. Безымянное чувство накатило сразу, одним резким порывом, накрыв тяжелой, высокой волной. Тончайшие ледяные иглы прошили виски, вызвав жгучую резь посредине лба. Знакомая головная боль пришла опять, но лишь на короткое мгновение, за что Микаса мысленно благодарила ее. Эрена не было рядом, он ушел и вернется не скоро. Опустелая часть кровати там, где Микаса словно считаные минуты назад могла обнимать его, бережно хранила родной запах. Прохладная, остывшая простыня была слегка измята, повторяя линии его тела, изломы и изгибы, — Микаса безотчетно водила пальцами по накрахмаленной белой ткани, обводя мягкий рисунок неровных складок. Отсутствие Эрена было недолгим, до него самого подать рукой почти буквально — тропинка до маяка, даже в такую непроглядную темень, была недлинной, Микаса и с закрытыми глазами преодолеет ее. Безымянное чувство… Тоска? Тревога? Беспочвенный страх? Как бы сильно ни разыгрался шторм, на маяке Эрен в безопасности. Там ему не угрожали ни бурная стихия, ни жестокие люди, ни далекая война — только Время. Единственный враг, победить которого Микаса не умела. Не умел — никто. Всякий раз оставаясь в одиночестве по ночам — коротким ли, длинным, тихим или дождливым, в летнюю пору и суровой снежной зимой, — Микаса часто, таким же образом, просыпалась без видимого повода. В самый темный час, незадолго до восхода солнца. И обнаружив холод оставленных простыней, бывало, испытывала неподдельный, болезненный страх, не сразу осознавая, почему оказалась одна и где Эрен. Чтобы вытеснить безотчетную, слепую тревогу, Микаса цеплялась за воспоминания. Давние, что лелеяла, будто заросший, старый, но любимый сад, требовавший особенно тщательного ухода. И совсем новые, еще свежие и по-своему тоже хрупкие, словно малые былинки: только-только пробившись из земли, они трепетали на промозглом, шквальном ветру без защиты. Она вспоминала, как Эрен неизменно следил, чтобы в очаге всегда горело жаркое красно-медное пламя. Угли редко успевали прогореть, а когда это все же происходило, торопился разжечь огонь заново. Микасе нравилось наблюдать за Эреном, когда он был чем-нибудь занят. Видеть, как менялось выражение лица — с обеспокоенного и печального на серьезное, но посветлевшее. Тревожная складка меж бровей исчезала — ей на смену приходил ясный взгляд, легкая полуулыбка. Казалось, для Эрена не было ничего важнее, чем зажигать и свет и поддерживать тепло — не только на маяке, но и дома. Она вспоминала его голос, тихий и ровный, когда Эрен терпеливо объяснял ей работу маяка или рассказывал сыну о жизни вдали от их крохотного, замкнутого мира. Теперь он делал это все чаще, словно пытаясь освободить Микасу, хотя бы немного, от бремени, которое неизбежно ляжет ей на плечи, когда Эрена не станет. Его знания о Большой земле и жизни людей на материке были куда обширнее, чем те, что имелись у Микасы. Эрен мог научить их ребенка многому, если бы тот не был еще слишком мал. Она обещала себе постараться, чтобы их сын запомнил как можно больше о времени, что провел с отцом, — пускай это будут не его собственные воспоминания, а только ее слова. Микаса вновь коснулась сбитой, такой же бледной, как ее светлая кожа, простыни. Вспоминала его сильные, крепкие руки, когда Эрен держал ее, спасал от одиночества и вездесущего страха. Успокаивал, не произнося вслух ни единого слова, но каждым поцелуем, жестом, стоном будто говоря: он все еще здесь. И бояться не нужно — страх лишь заставлял время идти еще скорее. Зачем же ты боишься, Микаса? Им не обмануть само Время. И больше никогда не убежать друг от друга. Только его тело по-настоящему умело согреть ее — не огонь в очаге. Его шепот возвращал в реальный мир, помогая забыть про неумолимое Время и бессильную тревогу. Иногда, после того как Эрен засыпал, Микаса льнула к нему, положив голову на грудь, и слушала, как бьется его сердце — неуемное, полное жизни, оно, замедляя ритм, билось на удивление мерно и монотонно. Это сердце не могло принадлежать ее Эрену, тому, кого знала так долго — больше половины прожитой жизни. Микаса качала головой, возражая сама себе. Нет, сердце, которое она слушала, принадлежало ему одному. Поднявшись с кровати, она подошла к камельку и пошевелила старой кочергой угли в утробе очага. Огонь светил ярко и обещал гореть до самого утра. Микаса встала возле окна и осторожно раскрыла ставни — в комнату ворвались холод и ветер, дождь, звуки и запахи неутихавшей бури. Впрочем, она была не такой уж и сильной. Может быть, Микаса сделала это зря и ставни следовало наглухо закрыть, не отворяя. Вопреки опасениям она все же выглянула на улицу, чтобы убедиться в ирреальности неясного предчувствия. Все это — остатки тягучего сна, говорила она себе, и стылый морской воздух развеет их, как делал уже не раз. Из спального оконца, выходившего на север, Микаса видела огромное полотно темного грозового неба. Оно раздавалось вширь с каждым всполохом сияющей молнии, нависая над миром, словно стараясь поглотить его. Разглядела Микаса и край скалистого утеса — ночной мрак скрадывал его очертания, освещаемые только яркими вспышками, что возникали с уже довольно короткими интервалами. Хотя казалось, что громыхало где-то вдали, за морем, Микаса умела определить — буря вот-вот обещала приблизиться к самому побережью. Если бы ветер был сильнее, достигая девяти-десяти узлов (по прикидкам Микасы, сейчас он был не больше семи-восьми, но Эрен мог бы сказать точнее), а утес не заключен в оболочку из прочного камня, любой шторм давно растерзал островок на клочки, а ставить маяк в таком ненадежном месте никто бы и не подумал. Кроме черного неба и отвесного края скалы, она могла рассмотреть и узкую полоску каменистого пляжа внизу. Невооруженный глаз, пожалуй, не различил бы ее, особенно глухой ночью, в непроглядный мрак, такой, как теперь, — глубокий и вязкий. Но благодаря необычайно острому зрению Микаса видела и замечала куда больше. Ее внимание, по старой привычке, было сосредоточено не только на общей картине, но и на незаметных, скрытых деталях. Взгляд невольно скользнул в сторону побережья, когда новая зарница расколола небеса пополам. На берегу, у самого края ревущего океана, стоял человек. Едва заметив, Микаса вцепилась ногтями в оконную раму и подалась вперед. Надеясь, что зрение все же обманывало ее, вглядывалась во тьму, с небывалым волнением ждала, когда очередная вспышка вновь озарит все вокруг, прогоняя морок. Ломаный фиолетово-синий росчерк. Удар грома, точно хмурый набат. Силуэт на пляже мелькнул — и снова исчез, когда уже другая молния, столь же яркая и причудливо изогнутая, ударила в ином месте. Даже если привиделось, показалось — это не имело значения. Микаса приняла решение отправиться на маяк. Спешно набросив брезентовую куртку прямо на тонкую ночную рубашку и мешковатый шерстяной свитер, весь в заплатах, и натянув рыбацкие сапоги, сперва Микаса отправилась в детскую. Их сын крепко спал — умение ребенка бестревожно переносить любые дожди и бури удивляла Микасу до сих пор. Возможно, благодаря тому, что родился и вырос здесь, малыш привык к суровым условиям и непогоде. Даже гроза, за редким исключением, почти никогда не будила его. Оставляя сына одного, особенно крепко спящими, а значит, наиболее уязвимым, даже наглухо затворив все двери и окна, Микаса уже знала, что себя не простит. Но тогда ощущала вину лишь смутно, словно чувство, как хищный зверь, притаилось за пеленой густого молочного тумана, выжидая подходящего момента, чтобы коварно напасть исподтишка. А сейчас тревога гнала ее на улицу, к маяку, туда, где, надеялась Микаса, на самом деле находился Эрен в эту минуту. На берегу стоял не он, а кто-то другой, кто — не важно. Микасе только необходимо в этом убедиться, и как можно скорее. А что делать с незнакомцем и чем помочь, они придумают вместе, как делали всегда. Она звала его. Снаружи маяка и внутри, поднимаясь все выше, почти дойдя до фонарного отсека. Уже на полпути Микаса догадалась, что бежала зря. Эрен не откликался, а ответом ей были только удары грома и эхо собственного крика, что отражалось от узких беленых стен. Чудом от неосторожного, торопливого подъема и спуска по винтовой лестнице не кружилась голова. Микаса вернулась обратно, но и последняя надежда — что в такой темноте они с Эреном могли разминуться — рухнула. Дом встретил ее таким же — сухим и теплым, но все еще пустым. Оставался один-единственный путь — по дороге, что уводила с вершины утеса вниз, к морю. И Микаса не раздумывая опять устремилась на улицу, чтобы одолеть и его. От дождя дорога успела ужасно раскиснуть. Волглая почва и мокрые камни скользили под сапогами, но, как бы сильно ни торопилась, ведь на счету была каждая минута, Микаса не оступалась. Она шла, соблюдая осторожность, быстрыми, твердыми шагами, не переходя на бег. Если упадет, подвернет ногу и не сможет ни вернуться домой, ни спуститься к океану, никто, кроме нее, не поможет Эрену — незнакомцу? — укрыться от бури. Этот спуск вышел самым длинным и трудным на памяти Микасы. Ее ноги дрожали от холода. Руки занемели: неверные пальцы, как могли, удерживали глубокий капюшон куртки — его все стремился сорвать с головы порывистый ветер. Он то бил прямо в лицо, то резко менял направление и начинал подгонять в спину. Тем временем гроза, судя по всему, обошла стороной: горящие вспышки появлялись все реже, молнии били тише и слабее, а тьма становилась только гуще. Если бы Микаса уже сотни раз не ходила этой дорогой к пляжу, то едва ли смогла отыскать ее теперь. Наконец, сквозь неумолкаемый шум сплошного дождя, Микаса различила и голос моря: высокие пенистые волны бились о черный берег, отступали вглубь и накатывали снова. Ее стопы коснулись щебенки, которой был усыпан весь пляж, гладкие, округлые бока голышей ощущались даже сквозь крепкие подошвы. Но и берег был пуст. Гулко, истошно застучало продрогшее сердце. Микаса могла ошибиться. Эрен наверняка уже отправился на маяк или домой. Находился где-нибудь еще, где угодно — только не здесь. Ведь не было ни единой причины, по которой смотритель посреди ночи спустился бы к подножию утеса и, всматриваясь вдаль, бездвижно стоял на краю океана, пока буря проносилась мимо. Ни единой причины быть не могло. А человек — был. И Микаса — теперь она отчего-то не сомневалась — видела его. Издалека, но так же ясно, как раскинулось сейчас перед ней бездонное гневливое море и сверкали далекие, бледные зарницы на окоеме. Микаса кричала. Долго, с надрывом, сорвав нежный голос, повторяя одно и то же имя. Она не помнила, сколько времени прошло и когда оказалась в воде. Нет, это ледяные волны, приливая, окатывали ее, прогоняя прочь, а Микаса опустилась перед ними на колени, будто в поклоне или молитве. Она не перестала кричать — выкликала имя из последних сил, почти безмолвно, даже когда голос вконец охрип, — а затем сильные, крепкие руки подняли ее, оттащив прочь от сердитого моря. Приобняв, кто-то развернул Микасу к себе, обхватил ее лицо влажными, но горячими, твердыми ладонями. Эрен. Ее замерзшие губы едва шевелились. Руки и ноги, холодные и влажные, не слушались, Микаса почти не чувствовала пальцы. Но глаза обманывать не могли: Эрен возник перед ней. Живой. Настоящий. Что она делала здесь, на берегу, в сердце бури? Почему не ждала его дома, как всегда? Не сразу Микаса вспомнила. Эрен, не дожидаясь объяснений, помог ей подняться с земли и спросил, может ли она идти. Ее била крупная, неодолимая дрожь, как в лихорадке, но Микаса кивнула. Эрен подставил плечо, и вдвоем они начали безмолвный подъем обратно. Домой.

* * *

Жарко, горячо пылал огонь в родном очаге. Слабый дождь моросил, робко стуча в затворенные окна. Микаса, в сухой одежде, закутанная в покрывала, которые Эрен нашел для нее, сжимала в руках горячую кружку. Чай, ее любимый, казался безвкусным и только обжигал язык и нёбо. Щеки Микасы пылали, но вовсе не из-за тепла, а от стыда, переполнявшего ее сейчас, когда осознала, что натворила. Эрен не стал отчитывать ее, хотя та поступила опрометчиво и глупо. Даже их трехлетний сын оказался умнее: все же проснувшись, после того как Микаса ушла, один, в пустом темном доме, он остался в своей комнатке послушно дожидаться мать и отца. — Когда начался шторм, я спустился вниз, к причалу, — проверить, не унесло ли лодку. Я не слишком хорошо закрепил ее, когда пришвартовал последний раз. А вернувшись домой, не нашел тебя, — спокойно рассказывал Эрен. Он ни о чем не спросил. Микаса молчала. Не хотелось думать о том, что заставило ее в грозу покинуть собственного ребенка и спуститься на берег. Вспоминать мрачные, невозможные мысли, что гнали к морю. Объяснять, почему, когда Эрен нашел ее, не переставая выкликала его имя. — Мне показалось, я видела тебя. Там, на берегу, — тихо призналась она в конце концов. Голос еще не восстановился, и Микаса могла лишь шептать. Виноватые колючие слезы катились по обветренным щекам, соленые, что вода в океане, и она едва успевала утирать их, пряча лицо в длинном, не по размеру, шерстяном рукаве. Эрен взглянул на нее не с удивлением, но с испугом — и разочарованием, показалось ей. Было то настоящим или снова привиделось, Микаса уже не знала. За одну только ночь она успела утратить доверие к себе. Подняв глаза, Микаса увидела только спину Эрена. Он отвернулся, пряча взгляд, и то стискивал пальцы в кулаки, то снова разжимал их. Так делала и она, когда волновалась или что-то тяготило ее, вынуждая злиться, а выплеснуть обиду и гнев было некуда или нельзя. — Прости меня. — Микаса и хотела говорить громче, но вместо слов из ее горла вырвался только уродливый хрип. Она так и не узнала, разобрал ли Эрен ее извинения, но спустя долгое, затянувшееся мгновение он вновь повернулся — и опустился перед ней на колени, прямо на пол. Микаса оставалась в кровати, но тут же потянулась к нему. Сбросив с плеч покрывала, взяла его руки в свои. Эрен заговорил не сразу. Его сбивчивое, рваное дыхание, потемневший, виноватый взгляд ранили хуже любых слов. Но Микаса вновь ошибалась: слова могли ранить все же сильнее. — Я не уйду раньше срока, — твердо, но тихо и осторожно, произнес Эрен. — Это я могу обещать тебе, Микаса. Она понимала и сама, что в «раннем уходе» не было смысла. У них оставалось — сколько? Конец осени, зима, начало весны. Тревожная мысль — станет ли Эрен дожидаться вместе с нею того самого дня — не давала покоя. Образ человека на краю океана, плод ее сонного, усталого разума, оказался воплощением неудобного, но вполне реального страха. Микаса помнила слишком хорошо, как Эрен не любил показывать слабость. Захочет ли умереть у нее на руках? Или отдаст свою жизнь — то немногое, что от нее теперь оставалось, — равнодушному океану? Пока жив. И еще может выбирать. Она не осудит его. И уж точно не возненавидит. Никогда. Ее собственное желание было простым и, возможно, глупым — если бы Эрен мог прожить пускай всего на день дольше… Микаса приняла обещание, сжав его ладони в своих. Она поверила и больше не сомневалась — Эрен не оставит ее. Когда наступит время — а оно приходило всегда, — они смогут попрощаться, как того и хотели. Тихо, никуда не спеша, перестав убегать друг от друга.