37. Последняя зима

Зима 857/858 года

Эрен

Широкий крытый дровяник, что высился слева от небольшого сарая (там хранились припасы для дома и маяка: бочки с дождевой водой или растопленным снегом, канистры с керосином, свечи, инструменты и провизия), был полон дровами, заготовленными на предстоящую зиму, под навес, до самого верха. Недоколотые поленья аккуратно сложены рядом и, подсыхая на свежем морозном воздухе, ждали своего часа. Дерево привозили с материка: своего на «голом острове» почти не имелось. Припасы доставляли на маяк раз в несколько недель, а в сезон дождей и штормов — раз в месяц, порой и намного реже. Заготовить дрова на зиму следовало впрок, чтобы запасов хватило и на случай непредвиденных задержек, вызванных непогодой и холодами. Море, омывавшее ближние берега, в том числе остров с маяком, практически не замерзало из-за теплого течения, проходившего здесь. Зима, однако, брала свое, и судоходство на долгие месяцы бывало затруднено — подготовиться к этому следовало заранее. Закончив чистить двор от выпавшего за ночь снега, Эрен прислонил к стене дома широкую лопату. Он никогда не боялся монотонной, изнурительной работы — напротив, по-своему сумел полюбить ее, особенно в эти несколько лет, проведенные здесь. Ему нравилось, как в конце светового дня, перед подъемом на маяк, пружинили крепкие ноги. В спине, плечах и ладонях ощущалась приятная тяжесть, наполнявшая жаром все тело. И усталость накатывала долгожданная. Счастливая. Разумеется, ожидать, что физический труд и заботы по хозяйству будут удаваться легко до самого последнего дня, было наивно и глупо. Эрен понимал: ближе к «концу» силы так или иначе станут покидать его. Сперва незаметно, потихоньку. Неодолимая сонливость на час-другой раньше. Руки, из которых валится даже самый простой в обращении инструмент. Болей не было. Даже раны, замечал Эрен, затягивались практически так же, как и до этого. Особенно глубоких и сильных он, впрочем, давно не получал, а проверять границы своих нынешних возможностей, даже из праздного любопытства, не хотелось. Разница все же была ощутима. Эрен не показывал, насколько ослаб. Не делился опасениями с Микасой — но только потому, что знал: она заметит всё и сама. И не скажет ни слова, не даст понять, что жалеет его. Просто невзначай подойдет и предложит отдохнуть, подменить его или помочь в каком-нибудь деле. Как прошлым летом, когда Эрен красил маяк, освежая яркие полосы на округлых боках высокого сооружения. Неудачно шутил о том, что работа будет сделана скорее и намного лучше, если он обратится в титана и поднимет Микасу — с ее позволения — на самый верх, посадив на большие, горячие ладони великана. Микаса шутку не оценила. Она не настаивала на помощи и, если Эрен отказывался, позволяла ему работать в одиночку сколько мог и хотел. Но в последнее время он отвечал ей отказом все реже. Эрен и хотел бы в последние свои месяцы сделать как можно больше. Утеплить стены и крышу, заготовить дрова, чтобы хватило на зиму, даже злую и суровую, и еще осталось. Подлатать маяк с его поворотным механизмом, чтобы в ближайшие полгода-год точно не случилось непредвиденных поломок. И хотел бы — но, пожалуй, даже на пике своих возможностей и половины сделать не смог. Попросту не успел. И все равно отчаянно пытался. Подул слабый, но колючий, льдистый ветерок, привычный для начала зимы в этих краях. Эрен облокотился о стену дома — на случай, если, как бывало с ним теперь, закружится голова. Поднес руку в старой вязаной перчатке к лицу, возле носа, проверяя — крови не было. Хуже всего была неизвестность. Эрен мог лишь гадать: станет последним день, когда отец вколол ему сыворотку, дарившую силу титана, тринадцать лет тому назад? Или он уйдет раньше? А может, немного поздней? Чего следовало ожидать? Он горько усмехнулся, в который раз поймав себя на том, что гоняет по кругу одни и те же навязчивые, застарелые мысли. Какой же эгоист — и был им раньше, и оставался до сих пор. С ним давно уже все решено, а бояться неизбежного не имело смысла. Не о себе Эрен должен сейчас беспокоиться. Его память была обширна. Собственные воспоминания, самые дорогие сердцу, хранились вместе с осколками жизней других людей — хозяев Атакующего, что были до Эрена. Словно внутри пестрого калейдоскопа, пришлые воспоминания, что цветные кусочки стекла, создавали мозаичные узоры, накладываясь друг на друга, чередуясь и совмещаясь. И узоры были всё разные, смотря под каким углом изучать их, пытаясь уловить смысл общей картины. Отчасти Эрен привык полагаться на чужую память. Нередко ловил себя на том, что начинал делать вдруг то, чему не учился. Не замечая, понимал слова и целые фразы на языках, которые никогда не слышал. И груз, тяготивший его, в конце концов оказался полезен — здесь, на пустынном острове, дальше которого лежал край света. Вот только беда: ни один из скопища призраков за его спиной, что тянулись следом нескончаемой вереницей, не бывал на месте Эрена. Не изведал того, что придется пережить ему. Никто из них не умер в своей постели. Не завел дома и семьи. Они так же служили, приносили жертвы во имя высоких целей. Любили — иногда. Пытались кого-нибудь спасти. Эрен, в похожем стремлении, едва не переступил черту. И переступил — если бы не Микаса. Скрипнула дверь. Эрен обернулся на звук, отойдя от стены, больше не опираясь на нее. Он очистил дорожку у дома и двор вокруг крыльца. Снег, что еще оставался, легким серебристым покрывалом укутывал твердую, холодную землю и наледь, что образовалась на ней. По крайней мере, выйти из дома теперь можно было, не упав и не провалившись в рыхлый снег по колено. Он увидел, как Микаса, держа за руку маленького Эрена, аккуратно помогала тому спуститься вниз с крыльца. При этом сам малыш шел чуть впереди, и со стороны могло показаться: это он ведет маму, а не наоборот. Эрен много думал о том, как сделать для них больше. Дело не в одном лишь крыльце и снеге, дровах и подготовке к зиме. Он откладывал деньги — плату за службу на маяке, — сколько мог. А еще раньше просил Армина вернуться и помочь Микасе с ребенком, когда его самого уже не станет. Если у Армина получится и он сам к тому времени будет жив. Еще год-полтора назад Эрен строил планы. Представлял, что может потребоваться Микасе и их сыну, когда его с ними уже не будет, чем мог помочь сейчас. Но, как ни старался, получалось, что сделать способен до смешного мало. С одной частью проблем Микаса справится и сама, без него. С другой — совладает даже лучше, чем Эрен, окажись он на ее месте. Не было ничего, что он мог бы оставить Микасе и сыну. Лишь горькую память, сожаления и боль утраты. Бесплодные грезы о том, что могло сбыться, будь все иначе. Увидев его, Микаса помахала рукой, подзывая. Эрен улыбнулся, хотя понимал, что с такого расстояния она не разглядит его улыбки, но вышло как-то само собой, невзначай. Взмахнул ладонью в ответ: он не может присоединиться, у него еще остались незаконченные дела. Микаса качнула головой, как будто собиралась переубедить его, но малыш потянул ее за рукав и, кажется, начал что-то говорить, и она отвлеклась, отвечая ему. Эрен взял в руки лопату и вернулся к работе. Еще не весь двор был очищен, не все поленья доколоты. А пока работал — вспоминал. Перебирал осколки памяти — в этот раз не чужой, а своей.

* * *

— Микаса, я же просил… Тебе еще нельзя вставать с постели, и… — Он тяжело, шумно вздыхает, не договорив. Зимний вечер, уже глубокий. Прошло всего несколько дней после рождения малыша. Силы возвращались к Микасе быстрее, чем должны, но ни ее, ни Эрена это не удивляло. Из упрямства, а может, осторожничая, он не обращал внимания. Если по наставлению врача (не подозревавшего о том, что пациентка была куда выносливее и сильнее, чем следовало) той необходимо отдыхать еще неделю, соблюдая постельный режим, — значит, так тому и быть. Возражения Микасы о том, что она уже чувствовала себя гораздо лучше, устала отдыхать и почти ничего не делать — кроме как учиться кормить малыша, — не принимались. Вернувшись домой после короткого визита на маяк, что исправно горел, зажженный на ночь, Эрен застал Микасу стоявшей возле колыбели. Их сын крепко спал — еще одна причина, почему он не решился на долгий и бесполезный спор, который наверняка разбудил бы новорожденного. Микаса могла сколько угодно говорить, что уже оправилась, но на самом деле была еще слишком слаба для работы по дому и прогулок до маяка. Эрен все делал сам. Да, нелегко, но он не жаловался. — Все хорошо, — полушепотом отвечала она с тенью робкой улыбки, словно и не замечая его недовольства, напускного по большей части. — Я только подошла посмотреть, как он спит. Никто из них не был готов. Как ни желала того Микаса. Чем ни убеждал себя Эрен. Они были молоды и наивны, да к тому же глупы — напрочь лишены знаний, и опыта, и зрелости, которые нужны, чтобы стать родителями. Пускай не идеальными, но «хорошими» — какими смогут. За последние месяцы, в ожидании появления на свет их ребенка, Эрен все чаще обращался к воспоминаниям — не своим, но отца. В конце концов, у Гриши было целых два сына — у Эрена ни одного. Он надеялся обрести и знания, и опыт, которых не было, хотя бы скупые и обрывочные. Испытать облегчение, узнав, что все так сложно и страшно, как он представлял себе, считая дни. Но опыт и память отца казались безрадостными и одинокими. Блеклыми, ирреальными, словно Эрен глядел на них сквозь мутные, все в трещинах линзы старых очков. Как и всех, Гришу терзали сожаления. Вопреки всему, и любовь — была. Но так ее заглушало, давило свинцовое, неподъемное чувство вины… И чем больше Эрен погружался в него, это чувство, тем сильнее начинал сомневаться — захотел бы он стать отцом, даже будь все иначе? Не сейчас, но когда-нибудь потом, повзрослев? А Микаса? Она оказалась готова еще меньше. Ей не на что было опереться. У нее никого не осталось — кроме Эрена. И если он начнет сомневаться, показывать слабину, они оба не справятся. Допустить этого он никак не мог. Они — нет, он один — и так совершили немало горьких, непоправимых ошибок. Тогда он позволил Микасе не сразу вернуться в постель — набираться сил. Она и правда выглядела так, будто совсем здорова. Легкий румянец на щеках. Спокойное, мирное выражение глаз, пасмурно-серых. Она была тиха, но расслаблена — прямые плечи и спина, и колени уже не дрожат. К ней вернулась прежняя уверенность, и Микаса вновь смотрела участливо, смело и тепло, как раньше, без тоски или грусти, к которым он успел привыкнуть за последние месяцы. Микаса выглядела по-настоящему, как никогда счастливой. Ей не нужно было демонстрировать это вымученными, делаными улыбками и пустыми, бестолковыми словами. Счастье ее было тихим, прозрачным и глубоким, что воды безбурного моря в полный штиль. Эрен ощутил острый укол вины. Ведь, будто назло, он выбрал именно этот момент, чтобы потревожить ее робкое, нежное, с таким трудом обретенное счастье и покой. — Микаса, — обратился он вполголоса, чуть громче шепота — Эрен по-прежнему надеялся не разбудить малыша, но и молчать уже не мог. — Ты любишь его. Это был не вопрос. Эрен видел, с каким чувством Микаса принимала ребенка к груди, укладывала спать рядом с собой или просто сидела, держа на руках и ласково баюкая. Ее теплый взгляд, осторожные движения, смущенные, кроткие поцелуи — словно ребенок был не ее, а чужим, и Микаса пыталась завоевать его доверие и любовь, которых не заслужила. Она взглянула на Эрена чуть удивленно и взяла его ладонь в свою, словно уже знала, что он собирался сказать и к чему завел неясный разговор. Желала успокоить или отвлечь, чтобы Эрен выбросил ненужные мысли из головы. Но увы — это не помогло. Он опустил глаза и перевел взор на кроватку. Малыш, имя которому они еще не дали, если и видел сны, то безмятежные и приятные — как и должно быть. — Если я умру, не передав свои силы другому… — начал Эрен, но тут же осекся. Микаса не перебивала, давая время. Помолчав, он продолжил: — Такой же ребенок, чей-то сын или дочь, унаследует их. Ни о чем не подозревая, проживет всего тринадцать коротких лет, если не меньше. «И это будет наша — моя — вина». Они не говорили об этом вслух, но Эрен не сомневался: Микаса уже догадалась, о чем он сообщит ей дальше. Потому и сжала его ладонь в своей чуть сильнее, стыдливо опустив глаза. — Может… — заканчивал он уже неуверенно, слабым, надтреснутым голосом, — незадолго до того, как мой срок подойдет, я должен уехать — один. Сдаться марлийцам и… — Нет, — прозвучало так резко и внезапно, что Эрен вздрогнул. Микаса вновь подняла голову, устремила на него ясный, решительный взгляд. Он вновь замолчал. Микаса выпустила его ладонь и подалась вперед, к нему, вставая ближе. Ее руки на его лице, сухом и колючем от трехдневной щетины и зимнего ветра, были мягкими, прохладными, любимыми. — Я никому не позволю тронуть тебя, — обещала она, и Эрен верил: что бы ни случилось, свою клятву солдат Аккерман исполнит. — Никому не позволю забрать тебя. «Я знаю про ребенка. Помню про тринадцать лет, — словно говорили ее потемневшие глаза. — И всю ответственность, всю вину беру на себя. Но ты не уйдешь, тем более до времени, — только не так».

* * *

Расчистив бóльшую часть двора, Эрен остановился у дома и, тяжело опершись на черенок от лопаты для уборки снега, огляделся вокруг. Он работал не спеша, но сердце все равно зашлось дробным, прерывистым стуком. На лбу выступила неприятная мелкая испарина. Появилась слабая, но ощутимая одышка, как после долгого бега или утомительных тренировок, от которых они с Микасой давно отвыкли. Небо — чистое, ясно-голубое — прояснилось. Снег больше не шел — последний раз он сыпал еще утром, когда Эрен возвращался домой с маяка. Крупные пушистые хлопья оседали на волосах, лице и плечах — и таяли, на глазах превращаясь в серебристые водяные капли. Снег был мокрым, густым и влажным, легко набивался в сапоги. Убирать его было непросто: легкая, невесомая пороша приставала к лопате, ее приходилось стряхивать, сбивая на землю. Это требовало новых усилий, отнимало время. Эрен перевел усталый взгляд в сторону, туда, где Микаса с сыном лепили снежные фигуры. Если уборке свежий рыхлый снег только мешал, то для игр на свежем воздухе подходил как нельзя лучше — именно такой, мягкий и податливый, ручной и послушный. Понимая, что и сам нуждался в отдыхе, Эрен и хотел присоединиться к ним, но передумал. Глупо, и беспечно, и нелепо, но он все еще не хотел, чтобы Микаса вместе с малышом увидели его таким, измотанным и вялым. Снова наблюдать, как она станет вмиг серьезной и раздумчивой, а легкая улыбка, предназначенная маленькому Эрену, пропадет с алых губ, обветренных на морозе. Потемнеют серые глаза, до аспидно-черного, будто морок зловещей тенью начнет собираться в ее сердце. Раздался звонкий, колокольчиковый детский смех. Эрен нехотя отвернулся. Еще одно старое воспоминание, непрошенное и беспокойное, продолжение предыдущего, возникло перед мысленным взором. Эрен вздохнул и продолжил собирать снег в высокие подтаявшие сугробы. Он не пытался прогнать незваное чувство — напротив, позволил ему ненадолго задержаться.

* * *

Глубокая зима. Тихая снежная ночь. Кажется, это было год назад, чуть больше или меньше, — Эрен уже не помнил. Он давно потерял ощущение времени, перестал осязать его. Слепец в темной комнате, на ощупь искавший выход, которого не было. Собственную память он заботливо собирал из отдельных осколков — жгучих, как раскаленные угли, и льдистых, что таяли от самого легкого прикосновения. Острых и гладких, смертоносных и тепло сверкавших на свету от луча горевшего во тьме маяка. Эрен запоминал чувства и ощущения, а не даты. Но ему кажется — нет, он почти уверен, — это воспоминание относилось к прошлой зиме. Предпоследней — для него. В тот день на маяке Эрен навел образцовый порядок. Явление не такое уж частое, по его собственным меркам. Он никогда не отличался прилежанием и усидчивостью. Мелочи вроде скрупулезно заполненного вахтового журнала, подготовки иных документов и отчетов в другой, прошлой жизни никогда не волновали его. Но следить за чистотой в рабочем помещении, особенно фонарном отсеке, за исправностью маячных механизмов был научен. Освободившись пораньше, он отправился домой. Оставил маяк до восхода солнца — пылать, чтобы тот озарял просторы неоглядного океана, указывая путь странникам, потерявшимся во мгле. Микаса не спала. На вопрос почему коротко объяснила: их сыну привиделся кошмар, и она помогала ему заснуть снова. Малыш задремал довольно быстро, зато свой сон Микаса потеряла. Решив дождаться рассвета, не ложась в постель, развела жарче огонь в очаге. Села у окна их общей с Эреном спальни, изучая необозримые снежные просторы и морскую гладь невидящим взглядом, — такой он и застал ее, когда вернулся домой. Всякий раз — и это не изменилось за время, что были знакомы и провели вместе, — увидев ее погруженной в себя и свои мысли, когда она закрывалась в потаенном мире, недоступном для него, Эрена охватывало острое желание вывести Микасу оттуда. Защитить — от себя самой. Проникнуть тайком, с черного хода (иначе было нельзя) и отыскать. Взять ее руку в свою и тихонько, но уверенно повести за собой обратно — в реальный мир, где их ждал настоящий дом. Часто у него получалось. Порой — не до конца. Но иногда ничего не выходило, и Микаса отчуждалась еще сильнее, пускай и на время. В конце концов она всегда возвращалась, несмотря ни на что, — и это тоже ничуть не изменилось. В ту ночь они занимались любовью долго, неторопливо. Эрен хотел завладеть вниманием Микасы. Стать ее миром. Не позволить ей снова ускользнуть в свою тайную, заповедную страну. А Микаса хотела его — упрямо, жадно, неутолимо. И потом она, остывая, легла, прижавшись к его груди — Эрен слышал, ощущал, осязал опьянелой, разгоряченной кожей, как рядом с его бьется ее сильное, огромное сердце. Тогда Микаса целую вечность молчала. Обнимая его, тоже слушала биение сердца — и не могла, наверно, не удивляться, каким живым и неистово-громким оно было. А может, и привыкла давным-давно. — Я хочу ребенка, — вдруг сказала она. Тихо, полушепотом, будто вслух произнесла мысль, что давно хранила в уме, но не решалась облечь в словесную форму. Произнесла негромко и застенчиво, но твердо, почти хладнокровно, и Эрен не понимал, как одно могло вязаться с другим. Сперва он не понял ее, не до конца. Или старательно делал вид — и этого уже не вспомнит. — Хотела — будь все по-другому? — «поправил» он. Хотел переиначить ее слова так, как было удобней ему. Микаса не отвечала, но ее дыхание оставалось ровным, а сердце не споткнулось, не потеряло четкого ритма. Если бы не ее тонкие белые пальцы на его груди, выводившие замысловатые узоры, Эрен мог решить, что она задремала. — Или — в будущем? — зачем-то, не подумав, добавил он. «С кем-то другим». Микасу раздражали, злили похожие разговоры — о ее будущем, которое Эрен видел по-своему. Но даже если спорили, она не показывала гнев и обиду. Эрен замечал их, узнавая по складке между бровей, потемневшему взгляду. По тяжелой, свинцовой тишине, что накрывала стены их дома после. В этот раз все было иначе. Микаса не молчала и по-прежнему тихо, но уверенно и терпеливо объясняла ему: — С тобой. Эрен вспомнил сон, что видела Микаса когда-то. Именно рассказ о нем пришел на память в то тягостное мгновение. Девочка, игравшая на каменистом побережье у пасмурного моря — так похожем на пляж, что раскинулся у подножия утеса, где стояли маяк и их дом. Эрен объяснял и тогда, и потом, что сон был всего лишь сном. И берегов, таких же как этот, во всем мире сотни, если не тысячи. Что ни у кого из них, даже у Эрена, не было способа увидеть будущее. Тем более — у Микасы. Что за чувство заронили ушедшие грезы — ведь то сновидение явилось Микасе целых шесть с половиной лет назад! — если она до сих не могла освободиться? Что за желание все эти годы не отпускало ее? Прошло несколько долгих минут, прежде чем Эрен заставил себя напомнить: — Мне осталось чуть больше года, Микаса. Ты не справишься одна. Микаса приподнялась на локте и переместилась немного выше — теперь он ощущал ее мерное, щекочущее дыхание между шеей и плечом. — Настолько в меня не веришь? — Эрен не видел, но почувствовал: ее губы, еще румяные от его поцелуев, тронула слабая, но живая, невымученная улыбка. Словно не было ничего проще, естественнее ее желания — и упрямой, невыполнимой просьбы. — Помнишь, когда Эрен родился, — вновь заговорила она, — ты хотел уйти, сдаться — лишь бы другой ребенок, такой же малыш, сын или дочь чужих родителей, не повторил твоей судьбы. Микаса помолчала. Эрен тоже. Они не вспоминали о давнем разговоре до этой ночи. Решение было принято, а время ушло. И он не оставит Микасу и их сына — даже если марлийцы найдут их и сами явятся на порог. Потому что обещал. Потому что было уже слишком поздно. — А еще раньше мы переживали, что наш ребенок получит силу титана. Если кто-нибудь из носителей погибнет в то же время. Эрен кивнул. Этого не произошло, да и вероятность была ничтожна. Но ведь могло бы? — А я боюсь, что Эрен унаследует мою силу. — Голос Микасы дрогнул, надломился, как трещит под ногами корочка льда на реке в пору весны. Он ни о чем не спросил. Не добавил: ведь способности, что были у Микасы, ее инстинкты, — дар, а не проклятие, что сгубило его самого. Если их сын будет таким же сильным — это благо. Когда-нибудь оно может спасти его, а не навредить. Но Эрен понимал и еще кое-что, о чем Микаса не говорила: он ничьему ребенку не пожелал бы родиться другим. Не-совсем-человеком — хотя бы отчасти. Тем более — своему сыну. Или неродившейся дочери. — И все равно хочешь ребенка — еще одного? Микаса отвечала «да» еле слышно. Засыпая, как будто последние слова разом опустошили ее, сделали слабой и истощенной. Эрен погладил ее по руке, плечу, волосам. Коснулся губами лба, оставив поцелуй. И так никогда и не спросил — почему.

* * *

После прогулки Микаса отвела сына домой — кормить и укладывать на дневной послеобеденный сон. Фигуры из снега, покинутые своими творцами, остались дожидаться нового бурана в дальней части двора. Бледное зимнее солнце уже скрыли низкие и тяжелые пуховые серебристые облака — эти редко обходили стороной бесследно, не задев хотя бы край острова снегом или проливным дождем. Издали Эрен с большим трудом мог разглядеть снеговиков, но по их количеству (трое: два повыше и один маленький) нетрудно было догадаться, что — а точнее, кого — они собой представляли. Закончив работу, отнес лопату в сарай и закрыл его на амбарный замок. Погода менялась, порывистый ветер мог усилиться, распахнуть и даже сорвать двери, хоть Эрен недавно укреплял их, смазывал петли, поржавевшие менял на новые. Микаса прибиралась на кухне, когда Эрен вернулся домой. Стряхнув липкий, влажный снег с утепленных ботинок на крыльце, почистив куртку, все равно умудрился занести внутрь талую воду, в которую превращались снежные комья. Дома было сухо и тепло: Микаса успела не только уложить малыша, но и подбросить поленья в печь, прогрев толстые каменные стены. — Эрен?.. — спросил он вкрадчиво, когда подошел ближе и обнял ее за плечи. Микаса обернулась, оставила свое занятие и прильнула к нему. Сегодня она не выглядела усталой. Длинные, ниже плеч, черные волосы были собраны в узел — там и здесь отдельные прядки падали на шею и лицо. Плечи были опущены, острые и прямые, как всегда. Все в ее облике было знакомым и привычным, но угадать настроение было непросто. — Заснул, еще полчаса назад, — отвечала она. Пообедали в тишине: коротко обсудив, все ли приготовлено к зиме, сделан необходимый минимум запасов или может потребоваться что-то еще, умолкли — каждый задумался о своем. Эрен не мог знать наверняка, о чем размышляла Микаса. Он же все еще находился во власти охвативших его воспоминаний — выцветших, словно окрашенные сепией старые фотографии. Его задумчивая, глубокая серьезность не укрылась от пристального взора Микасы. Она не спросила, все ли в порядке, — в этом не было нужды. Эрен все равно ответит «да», но оба, разумеется, будут знать, что он бессовестно лжет, с потухшей улыбкой на устах. Избавив от необходимости притворяться, она положила свою ладонь поверх его и ничего не сказала. Еще недолго они оставались за общим столом, хотя тарелки и кружки были давно пусты. Эрен собирался подняться первым: — Я все уберу. Микаса взглянула сперва на него, затем на их руки. Наверное, думала о том, какими гладкими те были у Эрена: ни единой ссадины или мозоли, что должны неизбежно появиться у любого, кто провел половину дня во дворе, чистив лопатой выпавший за ночь снег. Зато руки Микасы были сухими, от ветра, и снега, и работы по дому, шершавыми, что бумага. И ссадины были, и мозоли тоже имелись. Эрену было все равно. Он любил Микасу и ее руки, ее всю. Давно привык к ее старым, побелевшим рубцам — на руках и ногах, ребрах, искалеченных когда-то грубой лапой титана, и спине, что вынесла столько тяжелых боев и неустанных тренировок. Лишь единственный, на правой скуле, исчезать и белеть не хотел, тонким розоватым росчерком напоминая о себе всякому, кто видел Микасу. Шрам попался на удивление упрямый — как и Эрен, который оставил его и до сих пор не желал мириться. — Утром ты сказал, что хочешь о чем-то поговорить, — напомнила вдруг Микаса. Он кивнул запоздало: да, хотел. И разговор был для них очень важный. Эрен откладывал его и так слишком долго. — Я хотел спросить — давно уже собирался… — Он умолк и отвел глаза. Убрав руки со стола, разомкнул их с Микасой ладони и откинулся на спинку стула. Стремился выглядеть уверенно, а чувствовал себя иначе — растерянно и смущенно. Она кивнула, словно пытаясь подбодрить его. Эрен не мог отделаться от мысли, что Микаса все знала наперед. Угадывала каждое деликатное, осторожное слово, что с таким трудом подбирал сейчас. — Нам нужно обсудить… — Осекся и тут же поправил себя, тряхнув головой: — Я хочу знать: когда меня не станет, что ты собираешься делать, Микаса? Каков твой план — на ближайшее время? Эрен ощущал себя эгоистом и дураком. Не их план, а ее. Не «давай подумаем вместе», а «что собираешься делать ты?». Только он понимал: Микаса не примет иных формулировок. И по-другому разговор об этом с ней было не завести. Уже пытался. Глупая, отчаянная уловка. Эрен был почти уверен: не поможет и она. И удивился, когда Микаса, вместо того чтобы перевести тему, ответила: — Я собираюсь остаться. Ничего другого Эрен услышать не ожидал. Но это был вовсе не тот ответ, который необходим. Стараясь не выдать своих истинных чувств, он позволил Микасе договорить, не перебивая ее. — С маяком я управлюсь, — продолжала Микаса. — Со всем остальным — тоже. С Эреном помогут женщины из деревни, когда нужно. И не сомневался: она справится. И с маяком, и с их домом, и с малышом. Умела делать, и хорошо, все то же самое, что и он, а если понадобится помощь, знала, к кому обратиться. Микаса была способна поддерживать быт и исполнять обязанности маячника, прожить на острове, пока желает сама, сколько получится. Микаса тоже была упряма. Дослушав, он качнул головой, но вновь промолчал. Окна были плотно затворены, снаружи не проникало ни звука. Тишина вокруг стояла вязкая, плотная. На острове было спокойно: море дремало, ветер утих, собирались тучи — снегопаду быть наверняка. — Помнишь день, когда мы видели Армина, здесь, в последний раз? — спросил Эрен. Микаса не сумела скрыть изумления: не такого продолжения разговора ожидала. Он слишком устал, чтобы спорить. Если та всерьез решила и дальше жить на маяке, Эрен вряд ли мог сказать или сделать хоть что-нибудь, заставив ее передумать. Кроме, пожалуй, одного. — Тогда между нами состоялся разговор, о котором ты не узнала. Я хотел рассказать и все ждал, да так и не нашел подходящего момента. И опять воспоминания, теперь о появлении Армина, — давние, полузабытые. Запорошенные песком, пылью и прахом от проведенных на острове с маяком лет. И непрожитых — тех, что Эрен оставлял Микасе и сыну. И Армину, пускай он должен пережить друга всего на пять коротких лет. — Перед тем как Армин уехал, я попросил его кое о чем, — признался наконец. — Когда меня не станет — и если все сложится, — он обещал вернуться. Сюда, за тобой. За вами с Эреном. Он ожидал, что Микаса разозлится, но снова подавит свой гнев и ничем не выдаст. Только в этот раз Эрен не почувствует себя виноватым, ему не будет стыдно. То, что он сделал, было правильно. Для Микасы и малыша. И ради самого Армина — тоже. А если Микаса не разозлится, то погрузится внутрь себя, обдумывая услышанное, и оставит Эрена в его невыносимом, мучительном одиночестве, сотканном из дурных снов и беспросветного мрака. Он ошибся. После того как вновь повторил, не дождавшись ответа, что если Армин выполнит просьбу, то они с Микасой еще обязательно увидятся, она тихо, без слез заплакала, прикрыв тонкими, нежными пальцами дрожавшие губы. — Пожалуйста, Микаса. — Он умолял ее, когда поднялся со своего места и опустился перед ней на колени. Отнял ее руку от лица и дал выплакаться, когда Микаса уткнулась в его плечо, а он гладил ее, долго-долго, по волосам и спине. — Обещай, что не останешься здесь. Не навсегда. Даже если Армин не появится, не сможет. Что вы с Эреном уедете отсюда. Каменный остров хорошо послужил им, а они — ему. Стал для них домом, и смыслом, и тюрьмой. Но маяк на утесе — не место для ребенка. Эрен знал, что и Микаса понимала это, ей не требовалось объяснять. Что было нужно, так это время. И его слова, которые Микаса будет, принимая решение, вспоминать. Пусть не сразу, но она сделает правильный выбор. Эрен доверял ей. И хотя на его «обещай» Микаса не ответила, знал, что передумает, поздно или рано. Для человека, которому оставалось прожить всего одну зиму и часть весны, даже самой хрупкой, слабой надежды было достаточно.