Тогда. После экзаменов.

Когда Маша услышала о том, что было, вопрос помогать мне или нет, привлекая родителей, больше не стоял. Мой папа тоже узнал об этом. Мы мало обсуждали эту ситуацию, но как-то ночью я заметила, что он пьет в тишине на кухне, не включая свет. Директриса убедила не доводить дело до полиции. На вахту он уехал раньше, чем должен был. Но обнимал меня перед отъездом сильнее, чем когда-либо. С Арсением мы теперь здоровались при встрече. Сакеева больше не решалась смотреть в мою сторону. А Антон стал меньше улыбаться. И всегда смотрел на мою левую руку, которая пару недель оставалась перебинтованной. Уже после экзаменов он признался: – Это я виноват. Я не защитил. Оль, прости меня. Я успокаивала его, гладя по голове, пока он с пустым взглядом лежал на моих коленях. Постепенно он перестал корить себя за это. Лето тянулось как один бесконечный душный день, наполненный рутиной: "душевный" выпускной, с которого мы сбежали вдвоем, подача документов в вуз, ожидание списков поступивших и, наконец, побег из этого ядовитого города. Мы оказались в одном университете той же компанией последних парт первого ряда – Антон, Маша, Арсений и я. С общежитием решили сразу – Маше купили квартиру, и за символическую сумму я обосновалась в ее новом доме. Но соседом я быстро стала напряжным. В августе наступил странный период: мне не хотелось вставать с кровати, разговаривать, есть и, как будто, существовать в принципе. На помощь снова неожиданно пришел Арсений, хитростью заставивший отправиться к психологу. Первый выявил у меня депрессивное расстройство. К нему я больше не ходила, не желая воспринимать себя человеком со справкой. Второй постоянно задавал раздражающий вопрос "что вы чувствуете при этом?", когда я рассказывала о своей жизни. Сеансы также быстро прекратились. На третий раз мне повезло больше – достаточно жесткий специалист будто бы физически выбивал из меня воспоминания, заставив впервые истерично плакать при ком-то, едко шутить и смеяться в ответ. Антон оплачивал психолога, потому что рассказать отцу у меня не хватило смелости. Казалось, что этим я еще сильнее заставлю его испытывать стыд за то, в чем он никогда не был виноват. Антон встречал меня каждый раз после сеанса, и каждый раз отмечал, что у меня все больше и больше горят глаза. Теперь лето не казалось самым мерзким сезоном, а школа осталась неприятным воспоминанием и перестала тянуться за мной в новую реальность. Я снова ощущала жизнь и ощущала его, больше не стесняясь своих стонов и удивляя его раскрепощением и откровенными комплиментами. Мне все чаще хотелось кричать его имя, пробовать новые позы и бесстыдно заигрывать в онлайне, когда мы не были рядом. Кажется, он даже иногда терялся от моего обновленного состояния, но все чаще улыбался – то хитро, пытаясь незаметно соскользнуть рукой по спине вниз в общественных местах, то счастливо, обнимая меня разгоряченную и прижимая к себе в комнате с открытым окном, откуда пробивались звуки живого города. Университет несравнимо отличался от школы. Вокруг меня было много людей, которые не пытались причинить вред – это пугало, пока я не осознала, что именно это и является нормальной жизнью. Я не стала заводилой и самым популярным человеком, но быстро нашла свое место, реализовав на вышке и творческие интересы – писала сценарии для праздников и мероприятий, сначала института, а потом – университета. Организовала вместе с командой юбилей своего учебного заведения. Отбивалась от редких ухаживаний, интеллигентно сообщая о том, что у меня есть парень. Они принимали это нормально, не пытаясь настоять на своем, что поначалу тоже удивляло. По привычке, разговаривая с ними, я все еще зажимала в кармане перцовый баллончик, купленный Антоном. Что касается нас, Антон всегда был рядом, даже если не физически – подбадривал сообщениями и все больше говорил о том, как гордится мной. Я была уверена, что в этом новом мире не оказалась бы без него. – Ну как, счастлива? – приобнимая меня за плечи интересовался он, встретив после юбилея университета. – Если честно, я бы немного канву подправила, мне кажется, история не сильно была нужна. Надо было больше номеров взять в программу, я думаю, зрители скучали. Он усмехнулся: – Интересно, ты когда-нибудь будешь довольна своей режиссерской работой? Лично мне, как зрителю, очень понравилось! Если бы не было сквозной истории, это был бы просто концерт, Оль. А так я как будто вместе с героями в истории универа путешествовал. – Спасибо тебе за поддержку. Но я останусь при своем мнении, – с улыбкой съязвила я. Он поцеловал меня в лоб, улыбнувшись. Я прильнула к нему. До его квартиры мы так и шли в обнимку. – Я вам немного завидую, – закончив тему с обсуждением мероприятия добавил он, – Ты охуенные постановки делаешь, Арсений вон во всю на сцене блистает, Маша стала звездой вашего канала институтского, хотя еще только начало октября, а я чет пока совершенно не понимаю, куда податься. Дизайн, конечно, штука интересная, но я уже как будто больше в коммерции, чем в творчестве. Прикольно, конечно, что бабки всегда есть, но прет все меньше. За лето уже приелось. – Хочешь, одну практику проведем, когда до дома доберемся? Мы ее с психологом делали на прошлой неделе. Помогает разобраться в том, что для тебя действительно важно, вот как раз с творчеством и работой поймем. – Давай, просветишь меня в самопознании, – он мягко погладил мою спину, – только, думаешь, реально поможет? – Вот и узнаем, – игриво подмигнула я. В тот вечер, уже после практики, мы бесконечно долго разговаривали, обнимаясь в темноте. Оказывается, он думал о том, чтобы поступить на астрономию, но в последний момент испугался, что учиться нужно будет шесть лет и не решился. Интересовался мифологией, изучая созвездия. Он рассказывал, активно жестикулируя, отчего его браслеты весело и звонко бились друг об друга, отшучивался, что на факультете мечты стал бы гадалкой-астрологом и приворотами заставил меня остаться с ним навсегда. С грустью добавлял, что иногда на парах ему не хватает моего физического присутствия рядом, чтобы поделиться шуткой, придуманной на реплику препода или засмотреться на мои волосы, если лекция становится совсем скучной. Когда мы засыпали, я шепотом попросила: – Расскажи мне сказку на ночь. Что-нибудь из мифологии, твое любимое. – Мое любимое... – повторил он тихим сонным голосом, – мне нравится миф об Андромеде. Она была самой необыкновенной девушкой, красивой и душой и телом, и ее мать хвастала перед нимфами, что ее дочь прекраснее всех на свете, – медленно начал он, – морские нимфы обиделись и пожаловались своему отцу, богу моря Посейдону. И тот наслал на Эфиопию тяжелую кару: страшного кита, который разорял её берега, то смывая всё огромной волной, то выпуская клубы дыма и огня. Да, кстати, ее родители были царем и царицей Эфиопии... Его рассказ был таким мягким и плавным, что, казалось, он сейчас читает все с открытого учебника, а не берет из своей головы. – Царь-отец отправился к оракулу, чтобы узнать, как извиниться перед богами и избавить страну от жутких бед. А они ответили, что в жертву нужно принести красавицу-дочь. Он сделал паузу, выдерживая интригу. – Андромеда погибла? – с переживанием в голосе спросила я. – Ну, волю богов действительно нужно было исполнять, – продолжил он, – но когда Андромеду уже приковали на берегу, чтобы отдать в жертву, появился Персей, который и спас ее. Они жили долго и счастливо. Теперь спи. Он повернулся ко мне, заключая в свои объятия. Я прижалась к его груди и спросила: – Почему тебе так нравится эта история? – Потому что когда я впервые увидел тебя, я подумал, что ты – Андромеда. Самая необыкновенная девушка, красивая и душой и телом. И захотел стать твоим Персеем. Я смотрела на него, мягко коснувшись носом его носа. Он улыбнулся с закрытыми глазами, а потом поцеловал меня. – Давай достанем теплое одеяло? Что-то сегодня холодно. Не хочу, чтобы ты замерзла. Он прикрыл окно, оставив маленькую щелочку, через которую пробивался ночной осенний воздух. Укрыл меня и снова крепко обнял, чмокнув в нос. Тогда и закончилось лето.