Тогда. На первом курсе.

Первая зачетная сессия прошла быстро. Учеба в университете в принципе не казалась каторгой. Возможно, из-за общего эмоционального фона, который был приятным и комфортным. На Новый год я осталась здесь – возвращаться в тот город мне не хотелось. Антон провел там пару дней, поэтому к экзаменационной мы готовились вдвоем. Он рассказывал мне билеты по физике, я ему – по искусству. Было ощущение, что мы живем вместе – мы делили быт, закупались продуктами и все чаще просто засыпали в кровати. Было ощущение, что у меня снова есть семья. Когда, после непродолжительных каникул после сессии, началась учеба, я вернулась к Маше на квартиру. Она рассказывала, как скучала по мне, поэтому пару недель я наверстывала упущенное, больше времени посвящая подруге. Антон пробовал себя в программировании. Ревности и обиды не было – каждый выполнял свою роль. В целом, именно тогда наши отношения окончательно стали гармоничными – мы прошли период притирки, разделяли интересы друг-друга и поддерживали, даже если не все шло гладко. По-приятному тяжело было весной – большое количество времени съедали мероприятия, и я все чаще маневрировала между парами и подготовкой к ним. Антон был рядом: я советовалась с ним по поводу сценариев, зачитывая и на ходу исправляя какие-то моменты. Он слушал, аккуратно подсказывая новые идеи и советовал ребят со своей кафедры, которые могут помочь с техническими моментами на концерте – светом, постановкой, оборудованием. Я хотела втянуть в эту жизнь и его, но он открещивался, улыбаясь, и все больше времени проводил в изучении информационной безопасности и основ предпринимательства. Он взрослел на глазах, кажется, за год быстро перешагнув из восемнадцати во все тридцать. Его планы становились глобальнее, а я чувствовала себя рядом с ним маленьким ребенком, который балуется утренниками в садике. – Ты с ума сошла? – обнимал меня он, когда я рассказывала о своих опасениях, – Я иногда наоборот про тебя так думаю: ты умеешь целый мир на сцене построить, которому поразится тысяча зрителей вместе с преподавателями и ректором, а я как будто все в игрушки играюсь, не решаясь к активным действиям переходить. Тогда мы сошлись на том, что не будем обесценивать свой труд и будем вдохновлять друг-друга на новые свершения. Тогда, спустя год отношений, у нас появились совместные планы на жизнь. На его день Рождения мы уехали на выходные в маленькое путешествие. Сняли там безумно уютную квартиру. Сначала бродили по улицам, заглядывая в музеи и покупая сувениры. Потом бесконечно долго целовались, признаваясь друг-другу в любви. Расстелили одеяло прямо на полу. С трепетом раздевали друг-друга. Обнимались. Он все также целовал мое лицо, шею, руки, живот, а я все также млела от его нежности. Подготовил меня пальцами, смочив их и оставив мокрую дорожку на теле, ведущую от языка вниз. Раздвинул мои ноги и уверенно вошел, сжимая бедра и покачиваясь в одном темпе со мной. Прикосновения быстро стали отдавать жаром, хотя за окном спала все еще холодная весна. Не было никаких других ощущений, кроме ощущения его внутри – и эта мысль пьянила так же сильно, как и занятия любовью с ним. Мы двигались быстро, и я кричала его имя, кажется, не выдерживая. Я извивалась под ним и съеживалась от каждого нового прикосновения. Я чувствовала, что вот-вот разобьюсь на маленькие осколки, когда он резко вышел и посадил меня на себя сверху. Он смотрел на меня, тяжело дыша в темпе нашим движениям, а я запрокидывала голову наверх, лаская свое тело и собирая волосы в хвост, вытягиваясь. Вскоре он не выдержал и опустил меня на себя – без объятий нас хватало ненадолго. Так мы и закончились, громко выдыхая друг в друга и опрокидываясь на спины. Пару минут молчали, держась за руки, и восстанавливали дыхание. Вместе принимали душ, быстро обновив свое возбуждение. Словно марафонцы зашли на второй круг. Я придерживала стекло душевой кабины, пока он вбивал меня в нее сзади и оттягивал мои волосы. По-моему, в те выходные мы так и не заснули. В начале мая я чувствовала, что сильно устаю. В середине мая цикл не обновился. С подростковым страхом я покупала тест на беременность и, с еще большим, думала о том, что скажу ему, если мои опасения окажутся верными. Тест показал две полоски. Какая-то часть внутри меня даже была рада этому – если бы я смогла стать матерью, такой же, какой была моя, я бы чувствовала абсолютное счастье. Но другая часть боялась рассказывать все Антону. Когда я решилась, он закрыл лицо руками, и я испугалась, что это конец. А потом я увидела в его глазах слезы. Он крепко обнимал меня и шептал, что счастлив. Сразу стал продумывать вслух, куда пойдет работать дополнительно, чтобы скорее основать свою компанию и обеспечить нас. – Нам нужно пожениться! – вдруг вскочил он. – Я не хочу выходить замуж в свадебном платье для беременных, – отшучивалась я. Мысль о свадьбе в целом давалась мне тяжело. Конечно, я мечтала о красивом предложении и уютном семейном торжестве, но в то же время понимала, что его консервативные родители, несмотря на всю любовь ко мне, настойчиво убедят нас поставить штамп в паспорте. Он, видимо, включив свою безумную эмпатию и прочувствовав, о чем я думаю, быстро сдался в идее свадьбы как празднования. Но убеждал меня в подаче заявления. Я не была против. Правда, снова начавшаяся сессия и впервые начавшийся токсикоз сдвигали наши планы. Мы практически жили вместе. Когда мое состояние ухудшилось, Маша сама приезжала в гости, захватывая мои вещи. Постепенно его полки становились нашими полками. Но беременность протекала тяжело. Поэтому совместный быт уже не так воодушевлял меня. С последнего зачета я выходила бледной. Дома лежала на его коленях, пока он советовался по телефону со своим другом, Димой, который учился в меде и рос с ним в одном городе, какие лекарства можно принять. – Андромеда, не мучай маму, – шептал он, нежно поглаживая живот. Я тихо смеялась: – Какая Андромеда, Антон, ее засмеют. – В честь тебя! И вообще, самое главное, что нам будет нравиться. Она будет самым счастливым детенышем, самым любимым, поэтому ее даже пальцем тронуть не посмеют! Почему-то мы были уверенны, что будет девочка. Он все чаще разговаривал с ней, стараясь успокаивать нас обоих. Неумело напевал что-то мне в живот, хотя тот даже еще не было видно, рассказывал мифы и зачитывался статьями о беременности. Это не помогло. В первый день лета я проснулась с жуткими болями. Мы потеряли ребенка. Причина – недостаточная масса тела. Сакеева была болезненно права, называя меня "дрыщей" и "плоскодонкой". Врачи еще пару дней держали меня в больнице. Я была прикована к койке в палате – потерянность придавила меня бетонной плитой. Уже вообразившая новую жизнь за эти пять недель, я никак не могла смириться с мыслью, что ее больше нет. Когда он крепко обнимал меня, забрав домой, я, кажется, уже ничего не чувствовала. Никаких эмоций – просто все та же тяжесть и боль, как при выкидыше, только уже не физические. Тогда, спустя неделю апатии и безвылазного существования в кровати, я начала курить. Сидела на балконе и с каждой новой затяжкой все больше захлебывалась в слезах, пока его не было дома. Видимо, семья была мне противопоказана. Во всех смыслах. И я думала, что что-то получится? Папа так никогда и не узнал о беременности. Родители Антона – тоже. Мы хотели рассказать им после росписи. Не получилось. В нем самом я перестала видеть нас, все больше отдаляясь. Я боялась его прикосновений и плакала от бессилия, не понимая, как исправить эту ситуацию. Мы болезненно ссорились, в основном потому, что я не хотела делиться с ним своими чувствами. А мне было стыдно признаться, что он стал напоминанием о том, что я не смогла. Не получилось. В июле он пытался мягче разговаривать со мной, снова предлагал пойти к психологу, спал отдельно, сидя рядом и дожидаясь, пока я засну, чтобы уйти. А меня это все жутко раздражало. Я уехала обратно к Маше. Не получилось. У нас ничего не получилось.