Глава 4. Правда

      С того самого момента перевоплощения прекратились. Уже через месяц после этого, Уэнсдей перестала приковывать дочь к кровати. Она всё время спрашивала, как та себя чувствует, не ощущает ли хайда внутри, не хочет ли убивать и прочее, но почти все ответы малышки говорили о том, что ей стало намного лучше.       — Моя маленькая принцесса помнит, что сегодня у неё День Рождения? — улыбнулась Уэнсдей, обняв её сзади и поцеловав в затылок.       — Дааа, — улыбнулась Амелия, прижимая к себе маму. Уэнсдей обожала эти телесные контакты. Она испытывала такое только к двум людям за всю свою жизнь.       — Что бы ты хотела? А, нет, подожди, мы сделаем огромный торт, ты задуешь свечи, и желание обязательно сбудется, — добавила она, глядя в эти любимые зелёные глаза.       — Хорошо, — согласилась Амелия, — А мы позовём Зои?       — Конечно, родная, мы позовём Зои и всех, кого ты захочешь. На выходных приедут бабушка и дедушка, и возможно даже дядя Пагсли, если сможет отпроситься с работы, — пыталась порадовать она свою дочку.       — Ураааа, — заверещала девочка, убегая к огромному окну. Она старалась выглядеть жизнерадостной, потому что уже в раннем возрасте ощущала боль своей матери как собственную, но тоска по любимому отцу была на самой поверхности. Всё же они с ним были безумно близки. Их связь было даже не объяснить словами.       В этот же день Амелия загадала желание о том, что, где бы папа не был, он вернётся к ним. Не важно, через месяц или два, но он всё равно вновь будет рядом. Это желание не было озвучено вслух. Но Уэнсдей ощущала, что чтобы её дочь не загадала, это будет так или иначе связано с её любимым отцом. Она никогда не настраивала малышку против него, не говорила обидных слов и ни в коем случае не могла сказать о том, что он их бросил. Но она сама жила с этим чувством и пыталась его перерасти. Однако у неё никак не получалось.       Счастье за Амелию было главным. И когда она поняла, что ребенок больше не страдает тягой к убийствам. Не желает перевоплощаться и не устраивает истерик, жить стало намного проще.       Это позволило Уэнсдей выйти на работу и водить Амелию в детский сад, чему та была несказанно рада, ведь они с Зои могли чаще видеться. А после такого тяжелого расставания с отцом, ей это было просто необходимо.       Как раз тогда Уэнсдей предложили должность редактора в одном издательстве, и она согласилась. В её работу входил отбор и поиск интересных работ начинающих писателей, и она быстро влилась в этот дружный коллектив. Её родители частенько приезжали в гости и Амелия очень их любила. Уэнсдей была счастлива, что хотя бы Донован всегда оставался рядом и присматривал за ними обеими.       Её фамилия оставалась прежней, и хотя бы это не бередило раны, ведь она не стала брать фамилию Тайлера, когда выходила за него замуж. Сняла кольцо и убрала его в дальний ящик. Старалась не думать о нём, но всё равно каждую ночь стыдливо плакала в подушку, вспоминания их расставание. Тайлер никак не покидал её мысли. Либо она была слишком помешана, либо он сам не хотел этого, либо же это была судьба. Одно она знала точно, никто и никогда не был для неё так важен, так близок и так необходим, как он. Её родной, любимый муж. Воспоминания каждую ночь вытворяли жестокие вещи. Она то и дело просыпалась от страха и начинала судорожно вошкаться по кровати только бы ощутить его руку на себе или почувствовать тепло его тела, но всё, что было рядом это его холодная подушка, которая отныне даже не держала его запаха. Сны были единственным приятным, что оставалось в её душе. Такой ход её жизни причинял боль, ведь внутри не оставалось ничего для себя самой.       И очень скоро за ней стал ухаживать один довольно приятный мужчина по имени Уэйн. Она относилась к этому роману несерьезно, не знакомила его с дочерью и даже никогда не ночевала вне стен своего дома. Все любовные похождения происходили в рабочие часы, и то с целью сбросить накопившееся напряжение. Он не был идеальным любовником, но с ним было не сложно. Он не навязывался, не наседал и не лез внутрь её семьи. Хоть она ему очень нравилась. Но он видел, что её сердце недоступно. Самым важным в её жизни навсегда оставалась Амелия и её благополучие. Уже через два месяца девочка сказала маме о том, что знает, что папа не вернётся. Это был вечер слёз, но они смирились с этой ситуацией. Внутри Уэнсдей соорудила огромную холодную стену. Она знала, что справится, несмотря на боль предательства. Знала, что никогда больше не даст в обиду свою семью.       Поэтому когда речь заходила о том, чтобы Уэнсдей открыла своё сердце или хотя бы обсудила с другими историю о её муже, её отталкивало настолько, что она больше не могла общаться с этим человеком.       — Приедешь сегодня на небольшой ужин? — спросил Уэйн, когда парковался у работы. Они не часто говорили по телефону, но порой это всё же случалось.       — Не могу, сегодня у Амелии концерт, — сразу же отрезала Уэнсдей.       — Что ж, ладно, позову другую женщину, — улыбнулся он, поставив авто на сигналку.       — Надеюсь, она красивее меня, — прозвучал безэмоциональный голос.       — Нет, красивее тебя не существует никого, — ответил он очень мило, и она слегка улыбнулась. Он действительно считал её совершенством. Эти глаза притягивали мужчин даже на расстоянии. И он не был исключением.       Их лёгкий флирт дарил ей необходимые эмоции, но это бы никогда не стало и на четверть также приятно, как то, что было между ней и её Тайлером. От этого становилось только хуже, ведь она понимала, что когда-то давно допустила ошибку, что доверила ему свою жизнь. Когда она впервые переспала с Уэйном, то скупо заплакала, понимая, что этот телесный контакт никогда не затронет её внутреннюю суть. Бесполезно было даже пытаться. Затем она просто приехала домой и смыла с себя его запах. Его касания и его поцелуи. Которые никогда бы не стали для неё чем-то большим, никогда бы не принесли ей покоя и той сумасшедшей эйфории, что зарождалась в ней только вместе с Тайлером.       В этот концерт Уэнсдей сидела на первых рядах, осматривая зал, и словно ждала, что вот-вот откроется дверь, и он зайдет с огромным букетом цветов, протягивая его их малышке, как когда-то уже было. Она видела глаза Амелии, выглядывающей из-за кулис, и мысленно понимала, что они бегают по залу в поисках отца. За это она ненавидела его вдвое сильнее.       Амелия была талантливым и харизматичным ребенком, концерт прошёл на ура. Но видя счастливые лица других девочек, у кого в зале были и папы, и мамы, в глубине души они обе расстраивались, но не подавали виду.       После концерта был очень сильный ливень и Уэнсдей как назло была не за рулем в тот день, поскольку отдала машину в ремонт, тогда Уэйн сам заботливо позвонил ей к тому же вечеру.       — Как доберетесь домой? — спросил он в трубку, уже подъезжая к детскому саду.       — Что-нибудь придумаем, я решу этот вопрос, — парировала она.       — Я уже подъехал, позволь просто отвезти вас до дома. Можешь сказать, что я твой коллега, — упрашивал он, ведь действительно хотел помочь.       — А как же твой деловой ужин? — спросила она удивленно.       — Я отменил его, — объяснил он, уже собираясь сбросить трубку, чтобы она не успела отказаться, — Выходите.       Они с Амелией бегом сели в машину, укрываясь её чёрным плащом. С волос стекали капли воды, и Уэнсдей непроизвольно вспоминала семейные прогулки под дождем. Хорошо хоть Амелия не говорила о них вслух. У них с Тайлером было столько общих мгновений, что, казалось, ни одно новое не сможет затмить старые.       Карие глаза, каштановые волосы уставились на неё с нотами восхищения. Уэйн посмотрел на Амелию и буквально сразу ощутил к ней какое-то трепетное чувство.       — Здравствуй, малышка, — протянул он ей в подарок плюшевого Салливана из корпорации монстров, — Мама говорила, тебе нравится этот мультик.       — Ух ты, спасибо, — довольно произнесла Амелия, вцепившись в голубого уродца. — А Вы — мамин друг?       — Коллега, — улыбнулся Уэйн, заглядывая в зеркало заднего вида и наблюдая за пронзительными, горящими огнём, чёрными глазами Уэнс.       Она колебалась. Уэйн довёз их до дома. Донован тогда уехал по каким-то важным рабочим вопросам в соседний город, и ей действительно было одиноко. Настолько, что порой ночами хотелось выть.       — Не хочешь зайти? — спросила она, уже собираясь выходить из машины, и он радостно кивнул.       В нём сочетались странные черты. Он был и благородным, и великодушным, но в то же время отстраненным. Все его качества работали только с близкими людьми. И она понимала, что вряд ли когда-то впустит его дальше своей постели.       Она уложила Амелию спать, переоделась, подав ему полотенце, и достала бутылку вина из бара, протянув ему штопор. Он вытер волосы, разлил вино по бокалам и просто сел напротив, глядя в её глаза.       — Что тревожит тебя? — спросил он напрямую. Он знал, что она когда-то была замужем, но дальше не вникал.       — Меня? Ничего. Почему ты спрашиваешь? — удивилась она, отпивая красное полусладкое.       — Я ведь не слепой. И всё вижу, — парировал он, скрещивая пальцы за столешницей.       — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — притворялась она с суровым видом.       — Я о твоём потухшем взгляде. О печали в твоих глазах и о нежелании знакомить меня с дочкой, — высказал он, будто обиженный обстоятельствами.       — Ты, наверное, неправильно меня понял, Уэйн. Когда я позвала тебя зайти, я хотела выпить вина и заняться сексом в душе. И ничего другого, — отрезала она обидным тоном.       — Я понял. Значит, только секс? — спросил он, отстранившись. Она понимала, что обижает его. Но ей было больно. И она не хотела говорить об этой боли.       — Я могу дать тебе только это, — коротко отчеканила она.       — Что он сделал тебе? Он обидел тебя? Бросил? — начал задавать он вопросы, и она нервно соскочила со стула.       — Уходи, пожалуйста, уходи, — попросила она, потому что имя и любое другое обсуждение Тайлера было строго под запретом.       — Я уйду, Уэнс. Но посмотри на себя. Красивая, умная женщина губит себя из-за какого-то кретина, который её не достоин. Ты заслуживаешь большего. Но не даёшь себе шанса. Не убираешь его вещи из прихожей, будто ждешь, что он вернется, — констатировал он, собираясь. — Ты дорога мне и я говорю в лоб. Я бы никогда не отпустил тебя. И особенно такую чудесную девочку, как Амелия. Я не знаю его и не знаю, что у вас с ним произошло, но он не смог сберечь эту семью, а ты поддаешься его плану. Если он — говнюк, ты не должна быть несчастна всю жизнь!       Она лишь подошла к двери, распахнув её, и молча проводила его холодным взглядом. Даже если между ними с Тайлером и была такая ситуация, никто не смел так отзываться о десяти годах их совместной жизни. Никто не смел называть так отца её ребенка. Она выглядела сдержанной, но внутри её трясло. Ей казалось, словно она могла ударить его за все эти слова.       И как только он вышел, из её глаз хлынули горькие слёзы, она скатилась по двери, будто тряпичная кукла, не в состоянии удержаться на ногах, и начала задыхаться. Хорошо, что её дочь уже спала. Она не могла успокоиться, вспоминая Тайлера. В груди всё сжималось и болело. Он обещал быть рядом, он клялся в вечной любви, а сам бросил её одну с проблемами и маленькой дочерью на руках. В порыве эмоций она, наконец, схватила его вещи с вешалки, чтобы выбросить, но совершенно сразу же упала в коридоре, широко раскрыв свои глаза и попав в видение, которые не посещали её уже более трёх лет.       Её ноги оказались на каменном полу в холодном помещении с высокими потолками. Она знала это место. Этот замок Моосхам в Австрии, они были там во время свадебного путешествия. Тайлер стоял там в одном из узких коридоров и разговаривал, словно сам с собой. Она огляделась и прошла дальше. На дворе была глубокая ночь, других посетителей не было. И это явно было не во время их общего пребывания там.       — Пожалуйста, откликнись, Гуди! — называл он знакомое имя, оперевшись руками о каменную стену.       — Ты должна свести меня с ними. Нет, обязана. И я не выйду отсюда, пока ты не сделаешь этого, — грубым голосом произнес он, немного отодвигаясь в сторону.       Внезапно каждая стена пошатнулась, и на полу появилось облако пыли вперемешку с мелкими камнями. Глаза Тайлера сразу устремились куда-то вглубь стены, она даже не понимала, куда он смотрит, но уже чувствовала, что он видит не то, что она.       — Чего ты хочешь? — прозвучал голос какой-то пожилой женщины, будто эхом разлетающийся по всему замку.       — Речь об Амелии — моей дочери. В ней сидит проклятие, — выкрикнул он, объясняя всё в отчаянии.       — Хайд, я чувствую его, — следом ответил голос.       — Вы вынете это из неё, и можете забирать что хотите, — говорил он, склонившись к стене, и она услышала мерзкий шёпот в ответ.       — Жиииииизнь, — протяжным шипением раздалось по всему коридору, окутывая её мурашками.       — Договорились, — ответил он, не задумываясь, и Уэнсдей рухнула на колени прямо в том коридоре, наблюдая за тем, как его затягивает в какой-то портал в стене. Внутри всё содрогнулось. И когда она бросилась туда за ним, он просто исчез с её глаз, словно его и не существовало…