Маяк на Феникс-роуд

Так она держала свой светильник всегда горящим, чтобы быть готовой встретить жениха, когда он придет.

— О. Генри. “Горящий светильник”

Том приходит за полночь. Мертвый час на вымокших осенних улицах. Никто не видит, как Том поворачивает от вокзала, как медленно шагает по Феникс-роуд, как останавливается у дома, равно скрытого от глаз магов и магглов и оценивающе смотрит вверх, выискивая нужное окно. Он без свидетелей поднимается по темной лестнице, но на площадке еще немного медлит, и никто не знает, о чем он думает. Он открывает дверь чуть заметным взмахом палочки. Свет лампы из комнаты освещает маленькую прихожую. Здесь все так или почти так, как было, когда он уходил: громоздкий комод с темным зеркалом, фарфоровая кошка с отбитым ухом, ворох счетов и писем, клетчатый зонтик, маггловский календарь на тысяча девятьсот шестидесятый год. Девочка с календаря улыбается ему мертвой выцветшей улыбкой. Том бесстрастно глядит сперва на все это, а потом себе под ноги. Ему нужно понять, сколько в коридоре ботинок и нет ли среди них лишних. Лишних ботинок, впрочем, не наблюдается, только небрежно брошенные легкие, чересчур легкие даже для ранней осени туфельки Т/И. Том хмурится, перешагивает через них и идет в комнату. В комнате его ждет Т/И, спящая беспробудным сном.  На прикроватном столике горит тусклая лампа, отбрасывая на потолок желтый круг. Лицо Т/И отвернуто к стене, рука неподвижно лежит на одеяле, и во всей этой картине столько хрупкости и безмятежности, что Том замирает на несколько минут и стоит над твоей кроватью тихо, как убийца. Ни тебе, ни себе самому он никогда не признается, что ощущает в этот миг. Том осторожно садится рядом и касается твоих пальцев. — Т/И, - тихо произносит он. Т/И вздрагивает во сне, но не просыпается. Он слегка сжимает твою ладонь в своей, сначала нежно, потом — почти больно.  — Еще пять минуточек, - невнятно шепчет Т/И.  — Никаких минуточек, - серьезно говорит Том, не отрывая от нее немигающего взгляда. — Твой час  пробил. Т/И возится под одеялом, как котенок, но не просыпается. — Ты совсем не скучала по мне? - спросил Том, улыбаясь уголком рта. Он знает ответ. — Ты мне и так все время снишься, - сопит Т/И. — Вот как сейчас. — Это не сон, Т/И. — М-м. Вдали грохочет поезд. Лампа тихонько потрескивает. Том не торопится, он не выпускает твою руку из своей, легонько поглаживая ее. Он медленно оглядывает комнату, и под его взглядом она словно становится теснее. В черном маггловском пальто на фоне одеяла в беспечный горошек он выглядит чужеродно и почти неуместно, как летучая мышь в кукольном домике. — Тебе надо сменить туфли на ботинки, - наконец говорит он. — Холодает, да и дожди скоро пойдут. Еще не хватало, чтобы ты простудилась. Т/И молчит. В ее наполненной туманной дремой голове проплывают образы, Том беспрепятственно читает их и рассеянно кивает. В глубокой задумчивости он смотрит на легкое домашнее платье, наброшенное на спинку стула. — Я куплю новые, не волнуйся. А с Малфоем у нас будет разговор насчет твоего содержания. Кажется, он был не очень аккуратен в выплатах. Надеюсь, у него для этого была веская причина, - чужим голосом говорит он. Этот голос странно тревожит Т/И, и она снова вздрагивает. — Мне бы такое не приснилось, - бормочет она. — Туфли какие-то, деньги, Малфой... Ты что, и вправду вернулся? — А ты открой глаза и посмотри, - предлагает он. — Боюсь. — Я что, такой страшный? — Я боюсь, что опять сплю, и ты мне просто снишься. — А что я обычно делаю в твоих снах? Т/И беззвучно зевает, садится на кровати и начинает тереть глаза — одной рукой, потому что вторую Том так и не выпускает. — Ну… Ты приходишь… Вот как сейчас… И я ставлю чайник. Только это обычно утром вроде как. На чайнике я обычно просыпаюсь и потом весь день плачу. Или мне снится, что я иду по улице и ты вдруг навстречу… Но такое и наяву случается, я начинаю всматриваться, а это никогда не ты. А иногда мне снится, будто ты приходишь, а лампа не горит, и ты молча стоишь надо мной в темноте… — Тогда, может, поставим чайник? Ну, чтобы проверить. Т/И наконец смотрит на него. Лампа слепит ей глаза, она видит только черный силуэт напротив. Она молчит несколько долгих секунд, потом порывисто вздыхает, хватается за щеки, вцепляется в волосы, ее трясет, она пытается не то вскочить, не то накрыться одеялом с головой, она чуть ли не кричит, но голос ее оставил. Ее лицо искажено первородным ужасом. — Том?! Том?! Том, это ты?! Это ты, неужели это ты, Мерлин, неужели это ты, это и вправду ты, о Боже мой, Мерлин, мама, это и вправду ты?! - и еще, наверное, целую минуту в таком духе. — Тише, тише, - смеется Том. — Весь дом разбудишь. В следующий миг она в его объятиях. Он неторопливо, по-хозяйски гладит ее по волосам, по плечам, он держит ее мягко, но крепко — так прижимают платок с хлороформом к лицу жертвы — и под его руками Т/И постепенно затихает. — Успокоилась? - ласково спрашивает он. Т/И молча кивает. Она не в силах говорить. Они неподвижно сидят так еще какое-то время, и Том размышляет, а когда это было с ним в последний раз: быть в ее уютной спаленке, держать обеими руками самое дорогое, что только у него есть? — Но это точно ты? - робко говорит Т/И.  Том думает, что отчасти ее вопрос не лишен смысла. — Это как посмотреть… А что конкретно ты имеешь ввиду? — Ты — тот Том, с которым я подружилась на первом курсе? — Вот уж с кем у меня ничего общего, - насмешливо говорит он, поправляя прядь ее волос. — Его и на втором курсе уже в помине не было. “Только змеи сбрасывают кожу, чтоб душа старела и росла…”. Ты неправильно задаешь вопросы, родная.  Том, которого Т/И знала в Хогвартсе, тоже любил щеголять цитатами из каких-то никому неизвестных текстов, только она успела позабыть про эту привычку. Ее губы трогает первая недоверчивая улыбка, но потом она снова хмурится. — Тогда скажи что-нибудь… Что-нибудь такое, чтобы я тебя узнала,  - просит она. Том вздыхает. Он, впрочем, скорее доволен, что его сокровище умеет беречь себя. — Миртл Уоррен прикончил василиск? — Не пойдет, - виновато качает головой Т/И. — Это знают еще человек пять. — Довольно надежных пять человек плюс один василиск, но тут ты права, - соглашается он. — Знают пять — знают двадцать пять. Да и надежность их надо будет еще перепроверить… — Скажи что-нибудь такое, что знает только Том, - еще тише просит Т/И.  Том молчит еще немного, гладит ее по голове. — Я убил своего отца, - наконец ровным голосом говорит он. — Подойдет? Она вновь кивает, поджимая губы. Том внимательно смотрит на нее, и это нехороший взгляд. — Видимо, не подойдет. Родная моя, ты не вполне мне веришь, - замечает он. — Ты думаешь, что я мог рассказать об этом Лестрейнджу, а тот кому-нибудь еще. Верно? — Прости. — Не проси прощения за бдительность. Я бы не обрадовался, если бы ты была неосторожна. Давай лучше попробуем еще раз, - он делает вид, что думает. Т/И делает вид, что ей не страшно, но очнуться от этого кошмара не может. — Видишь вот эту лампу на столике? — Да, Том. Она уже в эту секунду знает, что он сейчас скажет, поэтому может называть его так. — Если помнишь, шестнадцатого октября тысяча девятьсот шестидесятого года я сам зажег ее, и вот при каких обстоятельствах. Это был день моего отъезда, точнее, ночь. Я запретил тебе провожать меня до Кинг-Кросса, ты все рвалась пойти со мной, мы поссорились и ты швырнула в стенку эту фарфоровую кошку, а потом разрыдалась. Я вернулся в комнату, зажег лампу палочкой и сказал, что она погаснет в тот час, когда ты перестанешь меня ждать. Было такое? — Да, Том. — Еще я сказал, что этого не должно произойти и что если я найду ее погасшей, когда вернусь, то ты об этом пожалеешь. Я не сказал, как именно ты пожалеешь, но по твоим глазам вижу, что и это ты помнишь. Я прав? — Да, Том. — Как, впрочем, и всегда, - улыбается он, но улыбка не “достает” до глаз, не отогревает их. — Что ж, хорошо, что она не погасла.  Т/И молчит. Пару лет назад, когда он еще ходил в подмастерьях у Фламеля, ему понадобилось изловить золотохвостую бабочку для какого-то зелья. Такие гибнут, как только до них дотронешься, и сейчас, глядя, на то, как притихла Т/И, он вспомнил этот миг: живое и яркое в его руках становится неподвижным и мертвым.  — Нет, правда, это очень хорошо, кроме шуток. Еще не хватало начинать разборки, когда я даже ботинок снять не успел, не то, что чаю не выпил… Так что там насчет чая? Т/И делает движение, чтобы выскользнуть из его рук, видно, чтобы отправиться на кухню, но Том вдруг останавливает ее. Завтра ему официально воскресать из мертвых, завтра ему собирать старых друзей и судить, кто из них дождался, а кто нет, завтра ему работать и работать, казнить и миловать, но это все завтра, завтра… — Погоди-ка минутку. Он отодвигается и пристально, жадно смотрит на нее. Он никогда не признается ей, что тоже много раз видел этот момент во снах, что ее призрак преследовал его, куда бы он ни шел, в лесах Албании или трущобах Парижа, что с каждым новым крестражем она ему все дороже. А чем еще дорожить на этом свете, если от души внутри почти ничего не остается, кроме голодной зияющей дыры? Сейчас, когда Т/И в его руках, он с холодной ясностью знает, что этот-то голод и гнал его обратно в Англию, на свет маяка, в то место, которое еще можно было с натяжкой назвать домом — скорее, скорее, пока не поздно, пока не погасла лампа и мир не погрузился во тьму. Т/И смотрит в эти пустые, внимательные глаза и думает, что не знает, кто на самом деле к ней вернулся, и, наверное, никогда этого не узнает, и никакой самый надежный пароль в устах этого существа ее уже не успокоит.