томиэ

Если бы ты его таким не видела, ты бы никогда не поверила, что он таким вообще может быть. Было в этом нечто неправильное, нездоровое и чуточку постыдное, будто наблюдаешь за чьим-то разнузданным безумием или, скорее, затянувшимся запоем. В подобном настроении человек проигрывает состояние и стреляет сначала любовников своей жены, потом жену, а потом и себя, и тем это все ужаснее, чем приличнее он вел себя прежде. Ты никогда не поверила бы, что Том Реддл, принц факультета Слизерин, может так раскиснуть. Всего лишь месяц или два назад каждая встречная слизеринка провожала тебя хищным завистливым взглядом и гадала, как это ты заполучила его себе? Не иначе каким-то темным колдовством. Ты не снисходила до того, чтобы давать кому-то объяснения, так что эта тайна открылась только – вот ирония! – шестикурснице Миртл Уоррен, с которой ты нечаянно сдружилась. – Понимаешь, он коллекционер по натуре, - задумчиво сказала ты, раскладывая сорванные травинки по подолу своего платья. Этой весной вы с Миртл часто уходили к дубам на границе Запретного леса и сидели там подолгу. Ты полюбила тихие моменты и свежий ветер с озера, а Миртл никогда не нравилась суета. – Он приглядывался к Вальбурге, потому что она красотка из древнего рода, потом была Диана Розье, потому что она лучшая на факультете… – Но ведь и ты красива, - насупилась Миртл. – Коллекционер гонится за исключительным, - усмехнулась ты. – Потом я попалась ему на глаза. Знаешь, Миртл, кажется, моя изюминка в том, что я никогда не сходила по нему с ума. Да что там – “не сходила”!.. Ты откровенно смеялась над ним. Где-то курсе на четвертом, когда Том начал методично и очень успешно очаровывать, влюблять и покорять, ты еще находилась вне его стремительно расширяющейся орбиты – занятая собой и своими немногочисленными друзьями, нетронутая, полностью к нему равнодушная. К пятому курсу, руководствуясь особым внутренним чутьем, ты уже составила о безупречном перфекте кое-какое нелестное мнение; к шестому он взял тебя на карандаш, а к седьмому грянула драма Шекспировского уровня. Впервые в жизни Тома Реддла потчевали его собственным кушанием и ему это страх как не нравилось. Видишь ли, ты относилась к нему так, как он относился ко всем на свете, словно кто-то сунул ему зеркало под нос. Ты была загадкой, паззлом, ничего для этого не делая, а он голову ломал, как бы к тебе подступиться. Ты была вежлива – просто вежлива – а он спать ночами не мог, прокручивая в голове две-три случайно брошенные тобой фразы. Ты не давалась в руки, и Том начинал сердиться. О, как глупо, как смешно!.. Будь это любовный роман или кино, а не реальная жизнь, завязку истории посчитали бы неестественной. Вы с Томом оба посещали только что открывшийся курс по магловедению. Преподавателя на него еще не нашли, и уроки вел то необязательный и забывчивый профессор Сортсун, то, как ни странно, профессор Дамблдор. Уроков, подобных этим, ты еще не знала. Вместо того, чтобы шпиговать вас сакральными знаниями о том, как пользоваться холодильником и что такое подземка, Дамблдор как бы широкими мазками рисовал картину скрытой от вас половины мира, и чем больше он ее рисовал, тем бесконечнее и насыщеннее делался этот узор. Он словно не ставил задачу дать вам все – он хотел пробудить в вас любопытство и жажду узнавать самостоятельно. Делалось это, конечно, с помощью магловской художественной литературы. Итак, погожим сентябрьским днем вы с Томом по ролям читали “Укрощение строптивой”. – Кет – кошечка, Кет – лакомый кусочек, узнай, моя сверхлакомая Кет, моя любовь, отрада, утешенье, что, услыхав, как превозносят люди твою любезность, красоту и кротость… - нарочито-слащавым голосом читал Том. Он тоже считал, что Дамблдор немного перебарщивает с пьесами. Ему-то куда интереснее было слушать про магловское военное искусство; впрочем, читал он отменно, непривычная старомодная речь ложилась в его уста, будто так и надо. Ты закатила глаза. – Он двинулся! Кто двинул вас сюда, пусть выдвинет отсюда, - мрачно ответила ты. Мерлин, ну и глупо. Перед уроком вы с Томом обменялись несколькими не очень лестными фразами на повышенных тонах, не зная, что Дамблдор стоит у вас за спиной. Игра старая как мир и называется “яблоко и зубочистки”: берешь двух детей, которые друг друга терпеть не могут, кладешь перед ними горсть зубочисток и яблоко. Каждый ребенок по очереди втыкает зубочистку в яблоко и говорит что-нибудь хорошее про своего визави. Глупо, стыдно и смешно. – Спокойнее, оса, ты зла не в меру, - сказал Том. – Коль я оса – остерегайся жала, - протараторила ты. Если читать быстрее, этот ужас скоро закончится. – А я его возьму да вырву прочь. – Сперва найди его! Класс наблюдал за вами с восторгом. Все, решительно все знали, что в Хогвартсе найдется только один человек, который не сходит с ума по Тому Реддлу, и это, конечно, ты. Ты тем временем пыталась поймать взгляд Дамблдора. Когда же он вас поменяет? – Ну полно, Кет! Ну, не смотри так кисло, - и тут ты поняла, что Том в книгу-то и не смотрит, а глядит на тебя с улыбкой. Он что, заранее прочитал всю проклятую пьесу? – Я кисну от кислятины всегда, - буркнула ты. От твоих ушей сейчас можно было прикурить сигарету. – Здесь нет кислятины – так и не кисни. – Нет, есть! Нет, есть! – Довольно, - мягко сказал Дамблдор. – Мистер Лестрейндж, мисс Розье – прошу, дальше. Том улыбался от уха до уха. После урока ты замешкалась, собирая книги в сумку, стараясь ни на кого не глядеть, и, конечно же, Том был тут как тут. – Ты позволишь мне проводить тебя до Большого зала или мне на этом настоять? – приветливо спросил он. – …Пошли б вы лучше спать, - сказала ты и отвернулась, чтобы он не увидел улыбку. Перелистнем нетерпеливо еще несколько страниц этой пьесы. Хотя Том не сразу взял верную ноту, он мало-помалу прогрыз себе дорогу к твоему скромному, но независимому сердечку, подгоняемый сначала скорее азартом, чем истинной страстью; ты же, в свою очередь, потрудилась взглянуть на него повнимательнее и признала, что этот неприятный во всех отношениях персонаж не лишен некоторого очарования. Том никому на свете – даже себе – не признался бы, что оказаться под пристальным взглядом кого-то, кто им не очарован, может быть очень интересно и даже немного приятно. Это было новое, но в то же время хорошо забытое старое чувство, сродни тому, которое он знал в далеком детстве. Обидно было быть клейменым, не вызывающим доверия и всегда во всем виноватым, но была в этом и некая свобода, что ли. Свобода не притворяться. – Это вроде игры, только наоборот, - сказала ты Миртл и тут же покачала головой. – Нет, не знаю, как объяснить. Короче, если когда-нибудь захочешь закрутить роман с Реддлом… Миртл прыснула, отворачиваясь. Ей не верилось, что кто-нибудь когда-нибудь закрутит с ней роман. –…так вот, если ты когда-нибудь этого захочешь, делай все ему наперекор. Каждая девчонка ему в рот смотрит – а ты не смотри, они из кожи вон лезут, чтобы под него подстроиться, а ты этого не делай, ну, и так далее. Не понимаю, почему никто, кроме меня, этого не разобрал… Как ни парадоксально, никто и не хотел особенно разбираться в Томе Реддле. До того, как сердце Тома оказалось в твоих придирчивых и требовательных руках, никто не спешил узнать, что же у него там внутри. К Диппету Том поворачивался той своей стороной, с которой он казался скромным и прилежным старостой, для Слагхорна он был перспективным умницей-сиротой, для младшекурсников – заботливым и предусмотрительным товарищем, для семикурсниц – загадочным принцем, для своих друзей (он тогда еще называл их “друзьями”)... Нет, в это ты не лезла, но и Малфой, и Мальсибер тоже видели в Томе что-то, что он заставил их видеть. И все, все они были очарованы шкатулочкой, а ты одна догадалась раскрыть ее, и увидела внутри дохлую мышь, и не постеснялась скривить нос. Рядом с тобой Том чувствовал себя так, как, наверное, чувствовала бы себя дохлая мышь, которую бережно взяли в ладони и вернули дыхание. – В каком-то смысле он заслуживает жалости, - сказала ты. – Знаешь, Миртл, чем больше я его узнавала, тем меньше понимала. Бывают же такие люди… Бывают же такие люди!.. Узнавать Тома было будто идти по болоту. Тонкий настил, а шагнешь чуть в сторону – и проваливаешься в голодную пустоту без смысла и содержания. Приличные и благонадежные привычки в нем соседствовали с такой детскостью и тупостью, что ты только диву давалась. Никто, например, не знал, что Том боится темноты – даже, кажется, он сам, и он смертельно обиделся, когда ты ему на это указала. Никто не мог предположить, что у него может быть банальный насморк. – Вот, выпей, - сказала ты, протягивая ему покрытую испариной кружку с клюквенным морсом. – Я попросила в больничном крыле скляночку Носотечных капель. Завтра будешь как новенький. Том недоверчиво поглядел на тебя. Он вообще не собирался попадаться никому на глаза, пока не поправится, но Вальбурга милостиво пропустила тебя в гостиную Слизерина, и вот ты сидела рядом с ним у камина с видом серьезным и сочувствующим. Настоящая это любовь или игрушечная, а бросать друга сердца в болезни ты не собиралась. – Благодарю, - сказал Том непривычно гнусавым голосом и принял чашку из твоих рук. Он пил, не глядя на тебя, маленькими аккуратными глотками, и ты ощутила какой-то странный прилив нежности, что ли. Том вообще-то никогда не брал еды из рук девчонок, боялся Амортенции. Стоило Тому выздороветь, как он повел тебя на совершенно жуткое свидание в запретной секции библиотеки и ознакомил со своим кругом чтения. Гадостей, в отличие от темноты, он не боялся. Короче, до начала весны Том то пугал тебя, то смешил – но чаще всего, конечно, пугал. – Или я так и не поняла его, или, что хуже, поняла, - сказала ты и стряхнула травинки с подола. – Теперь я тебя не понимаю, - нахмурилась Миртл. – Да не бери в голову, - сказала ты. – Прошла любовь, завяли помидоры. Нам с тобой к экзаменам готовиться надо, а не маяться всякой чушью… – Ой, кто это там идет? – перебила тебя Миртл, и ты встрепенулась. Ты стала очень чуткой с некоторых пор. Ты вгляделась в фигуру на другом конце поляны, приближающуюся к вам, и торопливо поднялась с земли. – Вспомнишь солнышко, вот и лучик… Миртл, пойдем поскорее. Если мы завернем за теплицы, он нас не увидит. Хорошо сказано – готовиться к экзаменам, но последовать своему собственному совету ты не могла. Этим же вечером ты сидела в библиотеке над учебником по нумерологии, но мыслями была далеко. Наука не шла в голову. Между страницами книги были заложены несколько смятых листков бумаги. Ты быстро оглянулась по сторонам – никого – и снова принялась перечитывать листки. «Это какая-то шутка, да? Учти, у меня не такое гибкое чувство юмора. Сегодня в восемь у Астрономической башни. Т.». «Я уверен, что мое предыдущее письмо ты получила, поэтому не понимаю, почему ты не явилась. Должен сказать, ты начинаешь испытывать мое терпение. Ведешь себя глупо. Я жду ответа до завтрашнего утра. Т.». «Слушай, я готов признать, что с перегнул палку с Прюэттом, но большего ты от меня не услышишь. Почему тебя стали видеть с Миртл? Т.» «Давай поговорим. Просто скажи, чего ты добиваешься. Чтобы я извинился?». «Нам необходимо увидеться». Почерк на последней записке был такой неровный и лихорадочный, будто это и не Том писал. Слово «необходимо» он подчеркнул двумя сердитыми линиями. От этих записок тебе сделалось не по себе, и ты еще раз нервно оглянулась. Том, которого ты знала, прежде всего следил за тем, чтобы свидетельства его дел, а уж тем более письменные признания, не попадали в руки никому. Да, впрочем, знала ли ты его? Цвел май. Ты научилась избегать не только Тома, но всех, кто был с ним как-то связан, и оказалось, что этих людей пугающе много. Вальбурга повадилась невзначай предлагать тебе компанию во время прогулки, если заставала тебя одну. Нотт или Эйвери маячили неподалеку, если ты выбиралась в Хогсмид. Кажется, целью было не столько втянуть тебя в их компанию, сколько убедиться, что ты не втянешься ни в какую другую. Ты гадала, как Том объяснил им вашу размолвку и чем заставил участвовать в этой игре. Потерять девушку – не позор ли? Как в этом признаться не то, что своим шестеркам, а хотя бы и себе самому? Слагхорн поставил вас с Томом в пару на Зельях. Сочувствующая улыбка мелькнула на его круглом и морщинистом, словно запеченное яблоко, лице, и ты все поняла. Но как, Мерлин, как он склоняет их на свою сторону?.. – Нам надо поговорить, - вполголоса сказал Том у тебя над ухом, пока ты торопливо листала учебник, ища и не находя нужную страницу. Мурашки побежали по спине, но ты постаралась придать своему голосу сколь возможно независимый тон: – Нам не о чем разговаривать. Пожалуйста, скажи своим ребятам, чтобы они оставили меня в покое. – Каким ребятам? – Не притворяйся. – Не отвлекайся от темы. Ты будешь и дальше бегать от меня, как от зачумленного? – Только пока ты бегаешь за мной, как очумевший. Том, разойдемся по-хорошему, а? – Не раньше, чем ты объяснишь свое дурацкое поведение. – Я ничего не обязана тебе объяснять, - сказала ты, самой себе не до конца веря. – Я могу просто уйти. – Почему? – спросил Том почти с любопытством. – Я тебя разлюбила. Бац! Это коротышка Нотт опрокинул на пол стеклянную банку с глазами жужелиц, пытаясь достать ее с верхней полки. Девчонки взвизгнули, Слагхорн зашумел на него, но вы с Томом даже не посмотрели в их сторону. – Ты врешь, - сказал Том удивленно, и это так глупо прозвучало, так по-детски беспомощно, что ты его почти пожалела. Больше он не сказал ни слова, и вы молча и мрачно работали до конца урока, очень стараясь друг до друга не дотронуться. На следующий день началась стадия торга. Пока вы были вместе, тебе порой казалось, что Том не очень-то тобой и интересуется; рассеянно слушает, что там у тебя нового произошло, посмеивается над твоими увлечениями, забывает про праздники и в целом как будто снисходит до тебя, чем наоборот. Теперь все встало с ног на голову. Оказалось, что память у него отменная, и он на самом деле удерживал в голове всякую мелочь, невольно срывавшуюся с языка. Какая у тебя любимая книга? Какого учебника в библиотеке ты никак не можешь получить, потому что его вечно кто-то перехватывает? Тебе больше по вкусу шоколадные лягушки или тыквенное печенье? На какие сережки ты заглядывалась в Хогсмиде? – Это какой-то кошмар, - убитым голосом сказала ты, вынимая из парты очередную коробку, перевязанную лентой. Ты ни к кому конкретно не обращалась, но Оливия и ее фрейлины таращились на тебя со смесью зависти и неприязни. Любая из них легко простила бы Тома за две или три таких коробочки. – … И ты ни конфетки не взяла?.. – спросила Миртл, морща лоб. – Со мной бы хоть поделилась! – Во-первых, взять у него что-нибудь значит показать, что я готова к переговорам, - сказала ты. – А я уже, кажется, готова к бегству. Серьезно, я подумываю переводиться куда-нибудь в Ильвермони. – А как же я!.. – жалобно вырвалось у Миртл. – Да куда я без тебя… Во-вторых, шут его знает, что там, в этих конфетах. Я бы не хотела проверять на тебе, есть ли там Амортенция или что похуже. Побрякушки ждали тебя в карманах твоей теплой не по погоде мантии, букетики цветов, зачарованные так, чтобы их никто, кроме тебя, не мог взять, сиротливо жались к двери в гостиную. Как только он при всем этом умудрялся сохранять лицо? Кажется, все вокруг думали, будто стали свидетелями прекрасной истории любви принца и недотроги, но он-то знал правду, не мог не знать? Бегать за равнодушной девушкой – не позор ли? Но ты не была равнодушна. При виде ленточек, выглядывающих из ящика твоей парты, словно змеиные язычки, тебя охватывал нервный смех. Вытряхивая из кармана побрякушки, ты старалась их не касаться. Потом… Потом он, кажется, перестал держать маску. И прежде (и даже до расставания) ты иногда чувствовала между лопаток тяжелый взгляд Тома, а теперь этот взгляд тянулся к тебе через класс, словно копье. Ты бы начала прогуливать Зелья (больше вы нигде не могли пересечься), если бы не конец года и не контрольные. Был день, когда Том не пришел на зелья вовремя, и ты уже была готова вздохнуть с облегчением, надеясь, что хоть этот урок пройдет спокойно, но где-то спустя пятнадцать минут дверь в подземелье качнулась, и раздался приглушенный голос: – Профессор, разрешите войти? Если бы ты его таким не видела, ты бы никогда не поверила, что он таким вообще может быть. Потухший взгляд, круги под глазами, выбившийся – немыслимо! – галстук – полно, да Том ли это? Но это был он, и столько в этих глазах держалось тоски и усталости, что ты уставилась в парту. – Мальчик мой, вам нездоровится?  - встревожился Слагхорн и засеменил ему навстречу. – Все в порядке, - мученическим голосом сказал Том. – Прошу прощения за опоздание. Но выглядел он так, будто пил всю ночь (или рыдал, или и то, и другое разом). Ты один раз видела его захмелевшим на вечеринке и знала, что алкоголь он просто не переносит, после двух глотков на ногах не держится. – Тогда, - Слагхорн развел руками, – тогда, Том, вам придется ответить на штрафной вопрос. Мы как раз затронули Третий закон Голпалота, который вы наверняка помните. На доске перечислены ингредиенты яда, к которому мы сегодня будем готовить противоядие. Навскидку, Том – какой элемент вы выбрали бы связующим? Том посмотрел на доску, как на кого-то незнакомого, потом на Слагхорна, потом обвел взглядом класс, задержав его на твоей макушке. Все притихли. Вообще-то Том отвечал на Зельях с такой легкостью и простотой, что всем становилось стыдно за свою глупость; они со Слагхорном могли пол-урока перебрасываться конструкциями типа «зелье-антидот», словно мячиком… «Беозар», - шевельнулись твои губы. «Том, это беозар. Мы же с тобой вместе про это читали». – Боюсь, мне и в самом деле нездоровится, - печально сказал Том. А вечером того дня ты сидела в подсобке кабинета Трансфигурации и тупо смотрела в чашку, наполненную бледноватым зеленым чаем. Ты не знала, что говорить. – Я не знаю, что сказать, профессор, - сказала ты. – Мне очень жаль, что с Томом так вышло. Я уверена, что тот случай с Терри Прюэттом был случайностью. Том не хотел ему навредить, и он очень волновался, когда Терри попал в больничное крыло. Это и в самом деле было так, но волновался Том по совсем другой причине. Дамблдор смотрел на тебя очень внимательно. Ходил слух, будто он умеет читать мысли или что-то в этом духе. До сегодняшнего дня ты не верила, но сейчас уткнула нос в чашку и стала думать о завтрашней контрольной, чтобы вытеснить из головы все остальное. – Ты настолько не хочешь иметь с Томом никакого дела, что не станешь даже доносить на него, - сказал Дамблдор. – Что ж, друг мой, я не стану вытягивать из тебя подробности этой истории, которая наверняка ранила всех ее участников. Мой вопрос… Ты смотрела в чашку и считала чаинки. Одна, две, три. –… Мой вопрос несколько более деликатен, - вздохнул Дамблдор и потер переносицу. – Вы с Томом были дружны последние два семестра? – Да, сэр, - сказала ты. – А как обстоят дела сейчас? – Кажется, наши пути разошлись. – И вы не можете быть более ни друзьями, ни приятелями? – Профессор, мне кажется, Том не хочет, чтобы я была его другом. Что тоже было правдой, и тоже с оговоркой. Дамблдор смотрел на тебя поверх очков; на нестаром еще лице его читалось то же выражение отстраненного любопытства, которое почему-то напомнило тебе о Томе. Он тяжело поднялся со своего кресла и отошел к окну. – Как ты думаешь, - помолчав, спросил он, - какое у него вообще представление о феномене дружбы? – Мне кажется, - отвечала ты, - что у Тома такого представления нет вообще. Он неплохой человек, очень умный и талантливый, но его круг общения… - ты запнулась и прогнала еще один образ, - я хочу сказать, он никак не мог понять, почему я дружу с Терри, Миртл и Рубеусом – нет, не то – словом, я не думаю, что у него на самом деле есть друзья. – Теперь действительно нет, - сказал Дамблдор. – Прости меня. Я не должен вести подобные расспросы. Наверное, говорит моя неспокойная совесть. Он очень одинокий мальчик, всю жизнь был таким. Я мало для него делал… Меньше, чем сделала ты. А я-то здесь при чем, хотела спросить ты – но не стала. – Послушай, - мягко начал Дамблдор, - нет никакой надежды, что вы помиритесь? Ты молча помотала головой. – Бывает ли тебе жаль его? – Я жалею его бесконечно, - честно сказала ты. Том ждал тебя, сидя на подоконнике перед кабинетом. В полутемном коридоре ты не сразу заметила его. Поджав под себя одну ногу, Том рассеянно покачивал другой, глядел куда-то в пол, и вид у него был несчастный-пренесчастный, как у забытой игрушки. Ты замерла, потом медленно, медленно подошла к нему. – Давно ждешь? – вежливо спросила ты. – Рей передал, тебя вызвал декан, - отозвался Том, не поднимая на тебя глаз. – Вот с тех пор и жду. Как беседа? – Я ничего не сказала Дамблдору о том, как ты столкнул Терри с лестницы за то, что он положил мне руку на плечо, - сказала ты. – А теперь иди спать. Выглядишь так, будто из мертвых восстал. Том молчал, отвернувшись. Тебе нечего было ему сказать, но и уйти ты почему-то не могла. Ты зачем-то протянула руку, потрепала Тома по макушке – как ты много раз делала прежде – и развернулась, чтобы пойти прочь. – У меня нет никого дороже тебя, - скучным голосом сказал Том. Ты замерла. – Я знаю, о чем Дамблдор тебя просил, - тем же равнодушным тоном продолжал он. – Чтобы ты спасла меня любовью или что-то там. Обычные его бредни. Я думаю, что старик помешался, но не могла бы ты из уважения к нему попытаться еще раз? – Том, я… А он уже держал тебя за рукав, прижимал к себе, прятал лицо в твои волосы, и ты не могла отстраниться, так это было отчаянно и умоляюще: – Ты меня, наверное, отравила, - с бессильной злобой говорил он (впервые ты слышала, как мольба и злоба звучат вместе), - или отравила, или Амортенцией опоила, только я ни есть ни спать не могу, смотрю в книгу – вижу фигу, думать не могу, ничерта не могу. Я жалею, что мы повстречались… Правда, жалею. Я до того не думал, что у меня крыша так протекает. Зачем тебе это понадобилось, скажи? – Том, я ничего не делала! Я не виновата… Я не виновата, что у тебя нет друзей – нормальных друзей, то есть! – Теперь-то точно нет! Ты от меня бегаешь по всему замку, позоришь перед людьми, смеешься надо мной! – Смеюсь?! Тут плакать впору! – Плачу тут один я! – и отдернулся от тебя, чтобы пытливыми и голодными глазами взглянуть в твое лицо, ища там хоть-что-нибудь – сочувствие, печаль, вину – что-нибудь, во что он мог вцепиться и не выпускать. – Ты не уйдешь от меня, - вдруг сказал Том очень тихо и холодно. – Не теперь. Не тогда, когда я понял, что теряю. Я, к твоему сведению, знаю цену ценностям и разбрасываться ими не намерен. – Ты рехнулся, - шепотом сказала ты. – Может быть, - легко согласился Том. Он уже возвращал себе обычное свое лицо, то, с которым до этого проходил всю свою недолгую и одинокую жизнь. – Только имей в виду, все, что с этой минуты случится, случилось потому, что ты упрямилась. Вечером следующего дня умерла Миртл.