V.

      Понедельник срывает с Кейджи одеяло безжалостно. Глупец вновь не выспался, не отдохнул. И бороться против новой учебной недели не сможет, не осилит.       Понедельник хватает Кейджи за горло морозным утром. Стекла покрыты узорчатыми кристалликами льда. С улицы слышен вой ветра. И из-под одеяла вылезать не хочется. А ведь на дворе только конец октября.       Понедельник вводит и без того обессиленного Кейджи в нокаут, метнув его взгляд к соседней кровати. Неаккуратно заправленной, со скомканным одеялом в ногах. И воспоминания о вчерашнем дне валятся на него огромной кучей камней, придавливают весом к самой земле. А Понедельник, злорадно хохоча, запрыгивает наверх. Вишенка на торте, последний мазок на шедевральной картине. Холст со смертью Акааши Кейджи войдет в историю с самым душераздирающим названием. Правда, висеть он будет не в галереях, не в музеях, а в цирке. На самом видном месте. И будут тыкать в него пальцами дети, и будут смеяться до боли в животе.       И всё же Кейджи, морщась, встает с кровати. Заправляет свою постель, заправляет и соседнюю.       Из кухни доносится приятный запах. Шкварчит на сковороде яичница. И у Кейджи судорогой схватывает желудок — вчера ведь так и не поужинал.       — Доброе утро, — кивает он Эйми, хозяйничающей у плиты.       — О, Кейджи, уже проснулся, — обернувшись, улыбается. — А я вот… пытаюсь компенсировать свое вторжение к вам хотя бы невкусными завтраками, — Эйми хохочет. — Прости, школьными обедами тоже.       — Не говори глупостей, — вздыхает Кейджи. — Мы это уже обсудили.       — И что я думаю об этом ты тоже услышал, — говорит она, стоя к нему спиной. — Мне стыдно, что я, будучи взрослой, делю зарплату мамы на нас троих.       — Тебе стыдно просто вернуться домой?       — Кейджи… Это другое, и ты сам понимаешь.       — Нет, не понимаю, — пожимает плечами он. — Ты лишь вернулась в родительский дом, где тебя ждут, где тебе рады. Стыдишься безделья? Но ты заслужила возможность отдохнуть и забыть о делах.       Она замолчала. Кейджи хотел было перевести тему, как вдруг Эйми засмеялась.       — С тобой невозможно спорить, серьезно, — наконец обернулась. Улыбается. — Как с тобой вообще можно разговаривать?       — О такой ерунде лучше никак.       — Что? Мои чувства ерунда? — смеясь, Эйми замахивается на него лопаткой.       И на кухне становится хорошо. Не только из-за аппетитного завтрака на столе, не только из-за кошки, мурлыкающей у ног, и не из-за весёлого детского смеха за окном. Что-что большее заставило Кейджи блаженно вздохнуть и улыбнуться. Что-то, что хочется, как младенца, запеленать в самые мягкие ткани, прижать к себе и убаюкать. Что-то, что можно назвать связью, пронизанной долгими годами бок о бок, заботой и уютом.

***

      — Спасибо за конспекты, Акааши-сан, — кланяется ему одноклассник. — Я верну завтра!       — Можешь взять до выходных, они мне пока не нужны, — отвечает с улыбкой Кейджи. Самой своей мягкой и обольстительной улыбкой.       — Правда? Спасибо большое! Мне б только промежуточные пережить…       Кейджи понимающе кивает, а в голове у него лишь одна мысль — поскорее схватить свое бенто и очутиться в столовой за обедом. Но как только одноклассник скрывается, сзади его окликают.       — Акааши-сан, извини, я ждала пока ты освободишься… Не мог бы ты и мне помочь? — возле парты возникает низкий силуэт девчонки-старосты, что неловко перебирает его тетрадки на его же рабочем месте.       Вдох… Выдох…       — Да? — вновь вежливо улыбается он. Ну просто ангел во плоти.       — Не мог бы ты отнести эти книги в учительскую? Видимо, Ватанабэ-сэнсей забыл с прошлого урока, — девчонка мило склоняет голову, улыбается, хихикает. — А то я не успею пообедать… Так что, отнесёшь?       — Не отнесёт.       — Извините?       О косяк двери опирается нахмуренная Юна. Кейджи с удивлением осматривает её, не видит, но чувствует, что-то с ней не так. А от неё так и хлещет раздражением.       — Говорю, не сможет. Занят он.       — А… Ну, тогда я сама… — староста, побледнев от непривычного отказа, неловко ступает назад, словно пытается скрыться от голодного хищника.       — Ага, вот, верю в тебя, — хмыкает Юна и проходит в класс. — Акааши-кун, хватай бенто и за мной!       Кейджи ничего не говорит, хотя в голове десятки, нет, сотни вопросов. Как по приказу забирает бенто и выходит. Молчит, но изумлённого взгляда от Юны не отрывает.       — Нужно поговорить, — на выдохе заявляет она. И Кейджи наконец замечает, что с ней не так. У Юны разбита губа. Гематомой покрылся правый угол. Кейджи цепенеет.       — Что с твоей губой?       — Это? — Юна стыдливо прикрывает рану и отводит взгляд в сторону. — Ерунда, упала. Я вот что хотела…       — Идем в медпункт, — Кейджи хватает её за руку крепко, не позволяя возразить. — Кровь пошла.       — Бли-ин, опять что ли?       У него в голове четкий алгоритм действий. Обезопасить и помочь. Правда, сердце сильно колотиться. Не свойственно для надёжного спасителя. А Кейджи очень старается не подавать вида, что немеет его рука от чужого тепла. Очень старается…       В кабинете медсестры оказывается пусто. Свойственно для надёжного спасителя. Гудит одна лишь морозильная камера.       — Ладно, сами справимся. Садись, — кивает Кейджи на кушетку. Юна не спорит, молчит, только морщится. Разболелось, наверное.       Он быстро находит лёд в морозилке, берёт вату с полки, набирает воду.       — Сейчас остановим кровь, — говорит. Осторожно прикладывает вату к ранке, едва прижимает. Старается мягким быть.       Действует твердо и решительно… Пока не сглатывает. Пока рука не вздрагивает предательски. Пока не замечает прямого взгляда, направленного на него. Юна смотрит с интересом, с улыбкой. Юна смотрит с теплотой и благодарностью. Юна смотрит на него.       — Возьмись за подбородок, — произносит она. — Удобнее будет.       Но Кейджи медлит. Застыл с этой ваткой, как дурак. Мельком заглядывает в её глаза. Вздрагивает, просыпается.       — Прости.       Он двумя пальцами касается подбородка Юны, слегка приподнимает голову. А она всё глаз с него не сводит. Что ищет на его лице?       — Порядок, кажется, — хрипло говорит Кейджи. Прокашливается. — Могу лёд ещё приложить, отёк немного сойдёт, но будет щипать. Потерпим?       — Потерпим, — кивает Юна. — И так весь день от взглядов мучаюсь.       Кейджи снова аккуратничает у её лица. Но лёд в руках быстро тает, каплями стекая под рукав рубашки.       — Давай лучше я сама… — смутилась.       Кейджи передаёт ей льдинку, ищет полотенце и кладёт Юне на колени, чтобы капало не на юбку. Сам садится рядом.       — И где тебя так угораздило? — вздыхает он.       — Дома. Ударилась о холодильник в темноте, — отвечает с улыбкой.       — Ты сказала что упала.       — Ну да. Ударилась, и пол беды. Я упала потом, вот и разбила губу о пол. Знаешь, в темноте легко дезориентироваться.       Кейджи вздыхает громче. Всё и сходится вроде… Всё и правильно. Но что-то он словно упускает. Что-то всё ещё тревожит его.       — Тебя точно не обидели? — он смотрит на Юну внимательно, пытается выцепить в её взгляде что-то кроме усмешки.       — Меня? Обидеть? — смеётся. — Такого точно не случилось бы.       И правда. Кейджи решает поверить и расслабиться.       — Ты хотела о чем-то поговорить?       — Ах да… Вот, Акааши-кун… — мнется. Стесняется. — Я знаю, что у тебя и без того много дел, но мне нужна помощь. Очень…       — Хорошо, — соглашается Кейджи. Не может даже на секунду, даже одной сценой представить, как мог бы ей отказать.       — Хорошо? Даже не придётся на коленях стоять? — смеётся она. — Акааши-кун, мне нужна помощь с математикой. Дополнительные занятия. Хотя бы раз в неделю. Хотя бы по выходным.       — Хорошо.       — Хорошо? Серьезно? — Юна прямо подпрыгивает на месте, радуясь. — Я готовила миллиарды аргументов, чтобы появился хоть малейший шанс на твое согласие.       — Видишь, как всё легко оказывается, — тепло улыбается Кейджи. Нет, он просто светится. — Крепче прижми лёд.       — Прости-прости. Ты тогда дай мне свой номер. Я напишу тебе вечером, договоримся.       Комбо.       Кейджи диктует. Предвкушает много вещей, которые случатся с ним в ближайшем будущем. Которые случатся с ними в их ближайшем будущем. Свадьба, совместный отпуск, квартира с двумя котами и собакой, дети…       Звенит звонок, оповещая о начале урока, и Кейджи только сейчас вспоминает о своем бенто. Юна следит за его взглядом и краснеет.       — Ты из-за меня так и не пообедал, прости…       — Ничего, — улыбается Кейджи. Улыбается так, как взрослые улыбаются провинившемуся ребёнку. Успокаивающе. — Поем после урока. А ты дождись лучше медсестру, пусть она даст обезболивающей мази.       — Хорошо! Увидимся после вашей тренировки, — улыбается. — И спасибо.       Кейджи кивает и выходит. И вне медицинского кабинета воздух совсем другой. Солнце за окном не такое. Дышится не так. Живётся не так. Хочется вернуться назад. Хочется остаться там навсегда.

***

      — Беру! — кричит Бокуто и умело принимает подачу с противоположной стороны площадки. Идеальная доводка к Кейджи, затем точный пас на доигровщика и мяч тут же вколачивается в пол. Без шансов поднять.       — Отлично, очень хорошо! — хвалит с улыбкой тренер. — На сегодня всё, прибирайтесь и идите отдыхать.       Кейджи протирает рукой потный лоб и устало валится на скамью. Минутку посидит перед уборкой.       — Ты сегодня в ударе, Акааши-сан, — комментирует Харуки. Он разувается, снимает с лодыжки бандаж. — Радостный, случилось чего?       Кейджи улыбается, пожимает плечами.       — Всё ещё носишь его? — кивает он на снятый бандаж.       — А, с ногой всё хорошо, это для перестраховки. Такаюки-сэнсей настоял.       — Акааши! На помощь! — кричит Бокуто из кладовой.       — Иди, нянчи, — смеётся Харуки.       Кейджи вынянчит. Кейджи приберётся. И межшкольные выиграет. И горы свернёт, не почувствует даже.       Кое-кто своей улыбкой подталкивает его к вершинам. Наделяет силой. Просто делает счастливым.       А где-то выше, прячась за облаками, сидит Понедельник. Аплодирует, довольствуется. И выдержал ведь, его глупец Акааши Кейджи, поборол хмурый день.