VI.

      Как жжёт щеку от хлесткого удара, Юна узнала в шесть. Болело сильно. Болело везде, в каждой части её тела, в каждом уголке души. Всё рушилось и разлеталось на сотни осколков.       Как сильно могут ранить слова, ей станет известно немногим позже.       «Ты разочаровала нас». Три слова отрешённым тоном отца. Доля секунды. И что-то внутри разбивается, невидимое лезвие просекает тело насквозь.       Насколько сильно она может ненавидеть своих родителей, Юна узнала в девять с половиной. Она ненавидела до дрожи в руках, до ран от ногтей на ладонях. До скрежета зубов.       Плакать нельзя. Нельзя кричать. Нельзя быть просто ребёнком. Можно только отвращение к себе чувствовать и волосы на голове рвать, от нежелания находиться в своем теле. От нежелания являться собой.       Разочарование. Врезается в память, оставляя за собой следы, которые нельзя стереть, и раны, что нельзя залечить.       Навязанная мысль о собственной бездарности сжимает грудь, не позволяет выдохнуть скопившуюся ненависть, что мерзкой слизью заполнила её тело.       Плакать нельзя. Нельзя кричать. Нельзя быть просто ребёнком.

***

      На дворе август душит жарой. Птицы за окном сплетают голоса в задорных песнях, ветер эти песни подхватывает, уносит вдаль…       Сегодня Юне исполняется двенадцать. Она знает, что проведёт этот день без родителей. Знает, что они приоритетом выберут рабочий день в том далеком Токио. И никому она не расскажет, как вчера перед сном грелась надеждами, что проснувшись, услышит на дворе голос мамы. Пусть он будет строгим, пусть недовольным и сердитым, зато маминым. Юна представляет, как неловко она выйдет к ним навстречу, как робко улыбнется. И глаза у неё счастливо засияют. А папа посмотрит на неё хмуро, затем расслабится и, быть может, даже обнимет…       Но реальность никогда не была к ней благосклонна. Также как и надежды, что разбивались вдребезги слишком быстро, слишком больно.       Раннее утро.       Шуршит белая постель. Юна медленно открывает глаза и сладко потягивается. Лицо греют утренние лучи солнца, из открытого окна тянет свежестью, слегка колышутся занавески. Издалека слышен лай собаки и недовольства голодных кур. Комори-сан, их соседка, всегда была плохой хозяйкой.       К ушам дотрагивается знакомая мелодия, звучащая из кухни. Юна торопливо спрыгивает с кровати и, зевнув, спешит на звук. Холодный деревянный пол неприятно касается босых ног.       В нос бьет сладкий запах. Юна осматривает кухню и глаза тут же наполняются радостным изумлением.       — Бабуль… Пирог?..       К ней оборачивается улыбающаяся старушка. Правда старушкой её нельзя было назвать: прямая осанка, подтянутое телосложение, четкая линия профиля. Вместо цветастых пенсионерских халатов — белая сорочка и бриджи. Комната заливается волной смеха.       — Угу, малиновый, как ты любишь, — говорит бабушка. — А чего ты так рано подкинулась? Обычно тебя до десяти не слышно.       — Не знаю… Случайно, — пожимает плечами Юна. Подходит к столу, неряшливо отщипывает кусочек пирога, с наслаждением пережёвывает. Бабушка ничего не говорит, не ругает. Снисходительно лишь улыбается. Да улыбается с такой теплотой, что невольно забывается всё, что было дома. Здесь, вдали от шумных мегаполисов, место только для детской надежды, заботы, уюта и любви, любви, любви. Ненависти здесь нет.       — Пойдёшь к ребятам с угощением? — спрашивает бабушка, поглаживая девочку по голове. А та смотрит на неё щенком брошенным, молчит, лишь под руки суётся, обнимает.       — Не хочу! Хочу с тобой весь день быть. Сходим на речку?       Бабушка снова посмеивается.       — Завтракай, пойду корзинку в дорогу соберу.       Юна радостно улыбается. Заскакивает на стул, аккуратно отрезает себе пирог. Задорно помахивает ногами под столом. Бабушка подливает ей сок.       На подоконнике стоит граммофон, исполняет всё ту же мелодию. Кажется, Юна слышала её в каком-то старом мультфильме.       А на дворе всё лает собака. Из гостиной слышится ворчание бабушки, гудит старый холодильник. Шуршит ветер, поют птицы, вилка скрипит о тарелку. Юна закрывает глаза, пытается запомнить это мгновение на годы вперед. Мало ли, что ждёт её там, впереди. Но, кажется, что любая борьба будет ей под силу, если в сердце останется частица этого лета.

***

      — Ух ты! Людей совсем нет! — восторженно проговаривает Юна, скача перед бабушкой.       — Рано ведь ещё для купания, — отвечает она. — Давай во-он там в тени сядем, под деревом.       Над водой ещё висит утренний туман, и привычное место рядом с деревней теперь кажется таким завораживающим, таким загадочным, тихим.       Юна подходит к берегу, рассматривает свое изображение в воде. Дергается. Возвращается мыслями в тот вечер. Когда она разочаровала их. Своих родителей. Смеет ли теперь смотреть на себя с улыбкой?       — Бу! — резкий вскрик над ухом и Юна едва не летит в воду. Чужая рука хватает её под локоть и, придерживая, отодвигает подальше от речки. — Пха! Ты чего?       Перед ней хохочет во всю черноволосая девчонка. Темный макияж, прокол в носу, окрашенные в красный брови. В другой её руке сумка со множеством значков, среди которых Юна узнает персонажей из манги и мультиков. Кажется, она не видела эту девушку прежде.       — Что ты, словно смерть увидела? — всё довольствуется она.       — Я же могла упасть! Ты чего? — хмурится Юна. Нет, она бы точно её запомнила.       — Все равно ведь плавать собиралась, не? — пожимает плечами девушка. — Ну ладно тебе… не обижайся. Как зовут то?       — Юна, — бурчит она. Но любопытство всё же сильнее обиды. — А… тебя?       — Маёко.       — Честный ребёнок?       — Ха! Скорее прямолинейный, грубый. Быдло, короче, — хохочет Маёко, откидывая голову к небу. — А там бабуля твоя? — спрашивает, кивая на копошащуюся с пледом женщину.       — Угу.       — Ясно… Сколько лет тебе?       — Двенадцать сегодня исполнилось.       — О, так у тебя праздник? — хмыкает Маёко. — Что родители подарили?       — Ничего. Они не приехали. Они на работе дома, в Токио, — поджимает губы Юна.       — А, так ты не отсюда.       — А ты? — интересуется Юна. — Я не видела тебя раньше.       — Да я сюда к деду приехала, в наказание типо. Но здесь мне нравится больше, знаешь. Здесь свободнее. Без суеты. Смотри вон, как красиво вокруг, — говорит Маёко и обводит взглядом поляну у реки. Юна тоже осматривается, завороженная.       — Здесь люди проще, — подхватывает.       — Ага, и дышится словно легче. Всё ты понимаешь.       Чувство у Юны внутри, что человек напротив схож с ней. Чувствует всё то же, понимает всё. Даже то, что Юна пока не знает, как себе объяснить.       — Грустная ты всё же. Блин, знаешь… — Маёко открывает свою сумку, долго роется. Вскоре вынимает оттуда что-то блестящее, сверкающее под солнечными лучами. — На, вот, тебе.       — Ух ты… А что это? — любопытствует Юна, на что Маёко вновь заливается смехом.       — Ожерелье, — поясняет она. А камни в её руках красиво переливаются и желтым, и зелёным, и голубым. Юна восторженно охает.       — Ничего себе! А что это за камни?       — Варисциты. Эти камни, представляешь, из Франции! Слышала о ней когда-нибудь?       — Франция… Это не в Азии. Не знаю.       — Ага, это Европа. Я была там несколько лет назад с родителями. Выменяла это ожерелье на еду у одной женщины, — прыскает Маёко. А на ожерелье смотрит с задумчивостью, словно вспоминает что-то.       — Выходит, оно очень ценное…       — Не дороже двух пончиков и круассана, как видишь, — улыбается Маёко. — Бери, это мой для тебя подарок.       Юна колеблется, и Маёко сама сунет ей ожерелье. Камни в руке теплые, успели нагреться чужими ладонями.       — Бери-бери, ты стоишь. Не знаю, понравилась мне. Бери, может вспомнишь меня когда.       — Вспомню… Я обязательно вспомню! — очень серьезно заверяет Юна и прижимает ожерелье к себе.       — Ну всё, иди, твоя бабушка ждёт, — говорит Маёко, хлопая девочку по плечу.       — Эй… Мы ведь ещё встретимся? — спрашивает Юна, поднимаясь с травы.       — Я уезжаю завтра. Ха, а через год за океан.       — За океан? Во Францию?       — Нет, Франция в другой стороне. А ты побывай там обязательно, — объясняет Маёко, тоже вставая. — Я в Америку уеду, на учёбу.       — Ого… Ты классная!       — Да? Ну спасибо, — хохочет Маёко.       — Хочешь угоститься моим пирогом с малиной? Бабушка очень вкусный сделала! — трепещет Юна. Не хочется с новой подругой расставаться.       — Спасибо, маленькая, съешь за меня, — улыбается Маёко и треплет Юну по волосам. Накидывает сумку на плечо и не спеша уходит. А Юне почему-то хочется разрыдаться, хочется броситься за ней и попросить поговорить ещё. Но она стоит молча, сжимает в руках ожерелье и лишь наблюдает за уходящим прочь силуэтом.

***

      Прошло четыре года.       Юна сидит на кухне одна, то и дело тревожно поглядывая на часы. Ровно в шесть приезжает поезд из Сендая. Ровно в пол седьмого порог квартиры переступят родители.       Руки дрожат. Юна нервно сглатывает. Прикрывает глаза, делает медленный вдох, выдох.       Успокоиться не помогает.       Щелкает ручка двери.       Юна подпрыгивает на месте, мчится ко входу. Она должна встретить своих родителей подобающе воспитанной дочери.       Первой входит мама. Скептически осматривает квартиру, морщится. За ней отец. Взгляд его пуст.       — Какой бардак, господи, — говорит мама, снимая пальто. Юна услужливо забирает его, аккуратно вешает.       — Я в клубе задержалась, не успела прибраться, — бросает она. А грудь совсем от эмоций сдавило. В горле встал ком. Отец реагирует тяжелым вздохом.       — Что у тебя с успеваемостью? Ты видела свои оценки? — спрашивает мама, проходя на кухню. Садится за стол, пока отец ставит чайник. На Юну совсем не смотрит.       — Прости.       — Что мне твое «прости», а? — фыркает она. — Чем ты занимаешься здесь?       — Мам, я стараюсь изо всех сил, — хмурится Юна.       — Довольно, — поднимает ладонь мама, приказывая молчать. — Я не понимаю, что тебе ещё надо. Ты живешь одна, мы тебя обеспечиваем. Чего тебе не хватает? Почему не можешь отблагодарить родителей хорошей успеваемостью?       Замолчали. Лишь тикают часы на стене. Отец опять вздыхает.       — Вообщем, Юна, — он оборачивается к ней. — Если ничего не поменяется, ты переезжаешь к нам в Сендай.       — Что? Посреди года?        — Да, черт возьми! — хлопает он по столешнице. — Какое стыдобище! Нет, ты видела свои оценки?       — Отец прав, — мать смотрит с укором, строго, положив подбородок на сцепленные руки. — Это позор. Почему ты собой не занимаешься?       — Мам! Я правда стараюсь! Ты слышишь меня? — глаза предательски щиплет, а голос дрожит. Хочется закрыться в своей комнате, спрятаться в углу, в тени. Скорее от этих взглядов. Скорее от осуждения.       — Недостаточно, Юна! — повышает голос мать. — Тебе не девять лет, ты сама должна понимать, как важно закончить школу с отличием. Или ты до сих пор мысленно в своей дурацкой деревне, где нет правил и все счастливы?       — Не говори так о… — Юна не договаривает. От отцовской руки немеет правая щека. Во рту появляется вкус крови. Скатывается слеза. И мгновенно словно бы все эмоции из неё выбились, все чувства. Юна смотрит на отца без укора, без обиды. Смотрит пусто.       — Простите, я исправлюсь. Ужинайте без меня.       Юна не помнила как оказалась в своей комнате. Она села за стол, взглядом потупилась в окно. Вслушалась в звуки с улицы. Почему-то вспомнилась соседка из деревни, Комори-сан. У неё всегда лаяла собака. А здесь одни лишь машины сигналят. Вспомнились запахи цветов, что были там. Везде, у каждого двора были красиво высаженные клумбочки. А здесь пахнет лишь одиночеством, вечной спешкой, рутиной. Здесь одно только безразличие.       Юна открыла верхнюю тумбочку стола, наощупь пошарилась. Достала ожерелье из варисцитов. Сжала в руке. Она прекрасно помнила тот день, все те ощущения до сих пор остались с ней. И Маёко помнила Юна. Теплые воспоминания вызвали улыбку, захотелось даже хихикнуть, но она быстро пожалела — ещё сильнее заболела губа.       Сил прибавилось. Юна сходила умылась, обработала рану. Легла на постель и уставилась в потолок. Ей нужна помощь. Нужен кто-то, кто не станет спрашивать и лезть в душу. И Юна думает об Акааши Кейджи. Он точно не полезет, ему точно всё безразлично.

***

      На следующий день Юна сразу же помчалась к Акааши, едва выпала свободная минута. У неё был четкий план и весомые аргументы. На крайний случай, она предложит ему деньги.       Но Акааши странный. Сюсюкается с ней, ранку обрабатывает, как ребёнку. И не спрашивает ничего, это правда, сразу соглашается помочь. Но отчего-то не хотелось Юне называть это безразличием. Это хотелось назвать по-другому, но Юна не знает как.       Вечером она пишет ему сообщение, старается, долго подбирает слова.       хээй, привет! я обещала написать! как насчет занятия по четвергам, когда у тебя нет тренировки?       Акааши отвечает быстро:       Можем взять ещё один день на выходных. Субботу или воскресенье. Мне удобно.       Юна удивляется. Ничего себе — желание помочь.       тогда договорились! спасибо тебе большое, Акааши-сан. доброй ночи:)