Часть четвёртая, в которой 3ФР пропадает в полях Вердена

Мы все думали, что война закончится быстро. Однако… Сейчас 1916, и никакого шанса на скорый конец нет. Я, кажется, начинаю привыкать к этому (к своему огромному сожалению и ужасу). Многое меняется с каждым днём. Мы с Германией почти не общаемся — либо нет времени, либо слишком тяжело говорить с тем, чьих солдат убивали по твоему приказу вчера вечером. Существование ядовитых газов вносит в наши отношения дополнительный разлад. Российской Империи, например, не повезло в одну из газовых атак, и он до сих пор не восстановился полностью. Да и вряд ли восстановится. Его сиплый, едва слышный голос и постоянный кашель уже становятся привычными для нас. Британская Империя же как всегда действует прагматично и тоже разрабатывает свое химическое оружие, решив, что не только немец может играть не по правилам. Со мной, к счастью, пока не случилось ничего ужасного. Британец сдерживает своё обещание. Мы почти всегда вместе. Нам обоим от этого легче. Мы вместе терпим все тяготы пребывания в горячих точках. Конечно, мы смертны, как и все наши солдаты. Но мы сможем вынести куда больше, и именно поэтому правительство не даёт нам отсидеться в безопасности. Не уверен, хорошо это или плохо. Границы этих понятий стали расплывчатыми в последнее время. Иногда наши с Британской Империей пути расходятся. Редко, но это случается. Как сегодня, например. У меня есть укрепление в Вердене, расположение которого не нравится немцам. Я знаю, что скоро они будут пытаться захватить его. И пока британец улаживает свои дела в другом месте, мне придётся разобраться с Верденом самостоятельно. Я не жду от этого сражения чего-то особенного. Будет так же тяжело, как везде. В какой-то момент приходится безвольно ждать начала сражения. Это ожидание практически мучительно. Обычно я скрашиваю его разговорами с британцем или даже дающим хоть какую-то поддержку молчанием. Сейчас я наедине со своими мыслями, и это отвратительно. Лица солдат я стараюсь не запоминать. Не сомневаюсь, что большая их часть останется покоиться в земле Вердена. По примеру британца стараюсь иметь как можно меньше привязанностей, чтобы как можно реже испытывать выбивающую из колеи боль потери или страх за близких. Мне до сих пор тяжело вспоминать, какой была моя первая встреча с Российской Империей после его отравления газом. Сражение уже привычно начинается с артиллерии. Я до сих пор не переборол желание вздрагивать при каждом звуке выстрела. Глаза режет артиллерийским огнём, уши до боли закладывает, а страх смерти разгорается с новой силой. Знаете, мне никогда не хотелось, чтобы все эти французские солдаты вокруг умирали ради моей страны. Я бы хотел, чтобы они жили ради неё. Повсюду разлетаются осколки разрывающихся снарядов. Кого-то они ранят. Кого-то — несерьёзно, кого-то — смертельно. Местная плодородная земля, которая всего несколько месяцев назад была покрыта мягкой травой красивого изумрудного цвета, теперь изуродована снарядами. В воздухе повисает уже знакомый запах крови. Моя одежда быстро покрывается грязью и пылью, которая будто бы пробирается в самое горло, вызывая невыносимый кашель. Ничего, скоро артиллерийская подготовка закончится. Нужно просто пережить её. Проходит час, два, пять, и, вопреки моим прогнозам, атаке не видно ни конца ни края. Выстрелы и предсмертные крики смешиваются в единый ужасающий вой, наполняющий сердце первобытным ужасом за себя и за других. У меня больше нет возможности следить за временем, и атака словно растягивается на целую мучительную вечность. Возле меня замертво падает чьё-то тело, а я только крепче сжимаю винтовку дрожащими пальцами. Это всё, что я сейчас могу сделать. Раньше я часто думал, что у Британской Империи была какая-нибудь трагическая предыстория. И не только я так считал — я часто слышал слухи, что он потерял кого-то близкого (любовь всей своей жизни, друга, отца, брата — версии разнились в зависимости от говорящего) и что именно это сделало его таким замкнутым и холодным. Правда в том, что никакой трагической предыстории никогда не было. Если холодность означала шанс не рыдать над каждым убитым солдатом и над пострадавшим от очередной войны близким, то я был готов стать таким же, лишь бы перестать испытывать постоянные тревогу и боль. Хотя… Именно они пока сохраняли во мне что-то человечное и человеческое. Артиллерийская подготовка заканчивается. Выработанное за время войны чутьё так и кричит, что это далеко не конец. Слишком тяжёлая подготовка для какого-то простого лёгкого наступления. И я оказываюсь прав. Немецкое командование превосходно организовало свою пехоту. Она почти без труда занимает разрушенные артиллерией за последние несколько часов километры территории. Я проигрываю сегодня. Но такое случается, как сказал бы Британская Империя. На следующий день история повторяется. И через день тоже. И ещё через день. Сражение теперь принимает слишком серьёзный оборот. Я теряю важные для своего фронта форты один за другим и почти не могу оказать должного сопротивления. Дальнейшее продвижение может сильно навредить Западному фронту. На меня дополнительно взваливается груз ответственности. Я связываюсь с командованием, и теперь нужно всего лишь дождаться подкрепления. Ловлю спокойное мгновение и думаю: в любой битве есть победитель и проигравший. Цель немцев — продвинуться дальше, цель французов — помешать им. Кто-то из нас победит. И тогда окажется, что солдаты чьей-то стороны погибли просто так, ради несбывшейся цели. Мы с трудом продерживаемся до прихода подкрепления. Но вот оно появляется — тысячи новых солдат, ещё не измученных этим сражением. Мясорубка войны перемалывает их в шанс остановить наступление. Превосходство в живой силе — всё, что мы можем противопоставить. Наступление остановлено ценой тысяч жизней. А я получаю возможность передохнуть и при первой же возможности возвращаюсь в британскую резиденцию. Британская Империя сам встречает меня у порога. Я смотрю на него потухшим усталым взглядом. И делаю то, чего не делал никогда раньше. Подхожу вплотную и бессильно утыкаюсь лицом в плечо британца. Тот привычно теряется, но потом крепко прижимает меня к себе. Мы молчим до поры до времени. — Могу я кое-что спросить? — этот вопрос остаётся для нас обоих последней константой. И я больше не дожидаюсь ответа на него. — Я справляюсь? — давно думаю о том, что другие страны переносят весь этот кошмар намного легче. По крайней мере, на редких встречах все выглядят свежо и бодро, будто ничто их не терзает, и один я словно из могилы восстал. — Никто не справляется, Франция. — отвечает Британская Империя, и теперь мне удивительно спокойнее. Я закрываю глаза, полностью отдаваясь бесценному сейчас чувству безопасности.