Белый царик (главы 7-8)

7 Издали показалось, что небо пылает необычайно ярким рыже-багровым закатом. И что по нему летают красные звездочки. Отпустив восвояси огромного замшелого сома, на котором он объезжал свои владения, Езерним долго лежал на воде и любовался этим нечастым зрелищем… вдруг в груди захолонуло от непонятной тревоги, и он, глубоко нырнув, весь путь до мельницы проделал под водой. Река была мутная, по правую руку неясно темнела громада обрывистого берега. Езерним перевернулся на спину, поймал быстрое холодное течение и, ловко минуя водовороты, грозящие затянуть в глухой омут, позволил воде нести себя туда, откуда доносился гулкий стук мельничного колеса. Откуда должен был доноситься стук. Но колесо молчало. Начала бить противная мелкая дрожь. Вместо ритмичного стука лопастей слышалось только неясное гудение, а под водой как будто потемнело. Езерним выскользнул из течения и поспешно вынырнул. Ай! Плечо обожгло, будто большой комар укусил, только что комары обычно пищат, а не шипят. Езерним скосил глаза и стряхнул с плеча маленький погасший уголек. Уголек? Он поднял потяжелевшую голову и остолбенел: это не яркий закат был – деревня горела, и над почерневшими остовами поднималось зарево. От мельницы уже не осталось почти ничего – мигающее красными и серовато-белыми угольками пепелище, а от колеса только жирная зола плыла по воде. Езерним медленно стер ее с волос и кое-как выбрался на берег. От свежего пепелища веяло густым жаром – не подойти, но он все равно подошел, так близко, что от кожи и одежды сразу же повалил пар и защипало глаза. Или глаза защипало от другого? – Свитежанушка? – он не узнал своего голоса. – Гоплянушка… Топелец? Чудак? Есть кто живой? Эээй!! И тишина, только трещали угли и в отдалении бурно догорала деревня: от некоторых домов уже остались лишь перекошенные печные срубы. – Чудаааак! Девкиии! Есть кто живой? – Ты кому врешь, а, Езерним? Они ведь никогда не были живыми. Глаза болели так, что почти ничего не видать, но Езерним кое-как вытерся рукавом и присмотрелся. – Всемилостивейший государь, – прошипел он спустя миг, тяжело упал на колени и поднял ненавидящий взгляд сквозь завесу спутанных, сухих и уже потрескивающих волос. – Твоих рук дело, падаль? – А с царем можно было и повежливее, – царик осторожно проложил путь по хрустящим углям. – Если интересно, то тут их нет. И косточек, наверное, уже не осталось: тоненькие они были, косточки-то, почти как у рыбешек. Чернота и краснота пошли перед глазами широкими неровными кругами, и Езерниму показалось, что он сейчас умрет. Просто вот так, на месте. Но вместо этого он почувствовал, как жжет колени и, сильно пошатнувшись, поднялся. – Я их запер, – добавил царик, поглаживая толстую собачонку, устроившуюся у него на руках. – Очертил круг заговоренным железом… – Заткнись! – И пустил троих жар-птиц, напоивши их перед тем вином и медом, – глаза царика горели жарко, как два уголька. – Славно птицы порезвились. Сначала загорелась мельница… а потом и все остальное. – Убью… – Но, какой грозный. Езерним увидел себя со стороны, жалкого, перемазанного сухой тиной и сажей, да еще кожа – высохнув от жар-птицыного огня, она начала шелушиться и отслаиваться, как чешуя больной рыбы. – Не грусти, мельник, новых себе наделаешь. Долго ли умеючи, – царик наклонился и с натугой отпустил раскормленную шавочку на землю. – Беги к хозяину, оладушка. И передай ему, еще кого-то из моих подручных пальцем тронет, я велю поставить его перед Жыжем, и тот будет раскрывать на него все свои двенадцать огневых глаз… тихонько, по очереди. Езерним, хоть и более чем жарко было, покрылся холодным потом. Жыж – огневой дух, от взгляда которого горит все, и потому он обычно смотрит всего одним глазом из дюжины, да и то сильно прищуренным. Оказаться перед Жыжем, под взглядом одного глаза, двух, трех и так дальше… А палачи будут биться об заклад, на котором же глазу от этого водяного останется пшик. Страшная смерть. Потрепав собачонку по уху, царик выпрямился: – Лезь в воду, мельник, ты уже похож на сушеную рыбу. И упаси тебя боги в очередной раз пойти против моей воли: я и так терплю тебя слишком долго. Езерним, с трудом глотая обжигающий воздух, смотрел в удаляющуюся спину. Он не василиск, а жаль – тогда можно было бы убивать взглядом. Над деревней стояло зарево, будто яркий закат. Езерним про себя решил, что отныне станет ненавидеть летние ясные вечера. Тут его мысли прервала собачка: вертелась в ногах и повизгивала, поджимая на горячей сухой земле толстые лапки. Водяной поднял жирную тушку на руки, и на момент ему захотелось свернуть ей прикрытую складками шкуры шею. Но он пересилил себя и просто, бессознательно подражая движениям царика, потрепал собачку по уху. *** Июнь подошел к концу. Тиха думал спать, но все никак не мог улечься. Самочувствие снова шалило: мутило, болела голова, а перед глазами скакали маленькие солнечные зайчики. Чертов царик с его «напоминалками». Мысли то тянулись, как кисель, то принимались суматошно метаться и путаться. В Тирлич он будет ходить совсем с другим ощущением. Одно дело быть предупрежденным, что тебя могут убить, а другое дело знать, что живет там поехавший водяной, которого хлебом не корми, дай за «агентами» Виктора погоняться. Это все равно, что жить, осознавая, что тебя может сбить машина или там кирпич со стройки прилетит, и жить, зная, что кто-то нанял по твою душу киллера. Совершенно разные вещи. «Псы царика» – так выразился Езерним, а еще «цариков сучонок» и это «твой хозяин не научил тебя… ». Тьфу ты! Как ни крути, а осознавать, что тебя считают чьей-то собственностью – паскудное ощущение. Средневековье, утешил себя Тиха, дремучие нравы, крепостное право и все такое. Но неприятный осадок остался. Он завалился на кровать и вслепую зашарил по тумбочке, надеясь найти телефон и отвлечься от неприятных ощущений в желудке. И ни с того ни с сего вспомнил сон – до мельчайших подробностей, до каменной твердости древней лавки и запаха заваленного гниющими водорослями пляжа… «По-моему, меня сейчас вывернет наизнанку… » Но приступ тошноты постепенно спал, оставив сверлящую боль в затылке и золотистые мушки перед глазами. …На затылок легла чужая ладонь – на момент, чтобы отняться и унести с собой и тупой штопор, и муть перед глазами. Больше не будет больно, сказал Виктор. И тогда нахлынула душная черная меланхолия. Больно будет. Он меня не отпустит. Я умру через пару лет. Буду лежать с меловыми губами и сине-багровыми синяками вокруг глаз. Появятся галлюцинации – у меня уже мельтешит перед глазами, потом судороги, паралич, откажут зрение и слух, и в конце концов я умру. И меня зароют на метр восемьдесят в землю, а сверху наставят венков с черными лентами. А на обратной стороне памятника отпечатают какую-нибудь удачную фотографию, так сейчас многие делают. Если, конечно, кто-то из друзей или дальних родственников пожелает заморочиться с оформлением… Неизвестно, сколько бы Тиха провалялся, жалея себя и во всех подробностях представляя собственные похороны, но тут стукнула калитка. «Виктор приперся, что ли?» – недовольно подумал Тиха, однако осторожно поднялся и выглянул в окно. Как в воду глядел, епта. Вспомни говно, вот и оно. Виктор направился к двери, и Тихе пришлось его впустить. – У меня для тебя задание, – заявил тот, не здороваясь. – Никого спасать не надо, убивать не надо, никакого насилия, чисто познавательная экскурсия. Недомогание как рукой сняло, траурные картинки в воображении развеялись. В экскурсию, положим, Тиха нифига не поверил, но порадовался возможности отвлечься. – Мне нужен цветок папоротника, – продолжал Виктор. – Про него ты, надеюсь, знаешь, но на всякий случай объясню в двух словах: ищем в папоротнике, срываем, закладываем под кожу, бежим обратно, ни на что не оглядываемся и ничего не боимся. Все ясно? – Под кожу?! – взвыл Тиха. Нет, он читал про такой варик, но не считал обязательным условием… И вот это называется «никакого насилия»? Или над собой не в счет? – Я пойду с тобой, – добавил Виктор. – Все-таки Купалье, борьба Света и Тьмы, разгул нечисти и все такое. А еще у водяного именины, что в свете некоторых недавних событий тревожит. – В Тирличе время настолько по-другому идет? – удивился Тиха. – Купалье ведь шестого июля, а сейчас тридцатое июня. – У нас там старый стиль, так что двадцать третье. А вообще неважно, просто пора пополнить казну, а для этого, чтобы не повышать налоги, надо найти папороть-кветку и поискать клады. Найти папороть-кветку и поискать клады. Элементарно, Ватсон. Тиха начал суетливо собираться. – Свет какой-нибудь возьми, – приказал Виктор. – Да не этот, балбес! (Тиха, ничтоже сумняшеся, собирался запихнуть в рюкзак здоровенный фонарь) Представляешь, как по сказочному лесу с прожектором бегать? Так и цветок не увидишь. Возьми лампу со свечкой, вон, на полке. На дворе было совсем темно. И сыро, хорошо хоть дождь временно прекратился. Если и поднялась луна, то где-то далеко за тучами. Теплый дрожащий свет лампы выхватывал из мрака грязевые борозды и влажно поблескивающие лужи. Кроссовки мгновенно промокли, и Тиха уныло подумал, что неплохо бы обзавестись резиновыми сапогами, можно сразу рыбацкими. В лесу их то и дело окатывало холодным душем: добравшись до бревна насквозь мокрым, Тиха решил непременно улучить в Тирличе минутку и присесть около купальского костра: и чем больше он будет, тем лучше. * Здесь, напротив, было сухо и тепло – совершенно летняя ночь. Пока Рык раздевался и прыгал через нож, царик в волчьем облике дразнил самого крупного баранца, ловко увертываясь то от лягающихся ножек, то от клацающих клешней. После они долго бежали через ельник. Белый волк махал впереди, чуть закидывая ноги вбок, и в Рыке взыграл инстинкт погони. От навязчивого желания цапнуть мотающийся чуть ли не перед носом мохнатый хвост удерживало лишь осознание того, что могут и сдачи дать. И все-таки он держался вплотную и тихонько щелкал челюстями, поневоле представляя, что впереди несется не правитель этого сказочного царства, а… скажем, косуля. Полностью отдавшись играм воображения, Рык пропустил тот момент, когда они выскочили на просторный травяной берег, и царик резко затормозил. Волк, не удержавшись, со всего маху налетел на него, и белого зверя отбросило в сторону. Тот еще в движении превратился в человека и перекувыркнулся через плечо, гася падение, а Рык, взвизгнув, отскочил и поджал хвост. «Упс!» – Смотри, куда бежишь, придурок! – рыкнул царик. – Где там твоя зажигалка? Рык озадаченно наклонил голову и поставил торчком уши. Царик весело фыркнул. – Я не собираюсь тебя бить. Превращайся и давай сюда зажигалку, будем купальский костер жечь. На траве лежала здоровенная куча сучьев, будто специально приготовленная. Рык приблизился на полусогнутых, сбросил к ногам царика рюкзак и, вытянув оттуда завернутый в теплую рубашку нож, убежал в кусты – превращаться. А в кустах оказались заросли великолепной крапивы. Волку крапива, вестимо, не враг: шерсть густа, а вот нежному волчьему носу… Рык взвыл про себя и, пытаясь сунуть горящий нос под мышку, полез дальше. К счастью, жгучая трава быстро кончилась – на крохотной полянке, не полянке даже, а так, залысинке, высился пенек, а у корней торчала моховая подушечка, блестящая от вечерней росы. Рык, постанывая от наслаждения, сунул морду в холодный мох. Но тут… мох заверещал и отскочил метра на полтора. Волк тоже отскочил на полтора метра – в другую сторону. Из «подушечки» показались ручки-шишки и самые настоящие лапти. Рык озадаченно заморгал, присев на задние лапы, а «подушечка», возмущенно обверещав его, юркнула в густую лесную поросль. Не уняв любопытства, волк с четверть часа тыкался мордой в окружающие кусты, но оттуда только ночные мотыльки летели. Когда он, застегивая великоватую рубашку, вывалился из кустов (не из тех, где крапива, а с другой стороны) царик уже развел большой костер и даже пристроил рядом Рыковы мокрые джинсы и водолазку. – Не прошло и года, – заметил царик. – Я уж подумал, ты там цветок нашел и клад выкапываешь. Только не понял, зачем при этом визжать. Нечисть пугал, что ли? – Это нечисть и визжала, – обиженно отозвался Рык и присел на корточки у огня. – Какая-то моховая хрень в лаптях. Царик поджал губы. – Это вообще-то не хрень называется, а баба листина, маленький лесной дух. Она до осени в спячке… Ты на нее наступил? – Почти, – про крапиву Рык предпочел умолчать. – Мы сейчас пойдем цветок искать? – Не факт… Можно попрыгать через костер, пустить по воде венки и покатать огненное колесо. У нас же время резиновое. – Тебе еще острить не надоело? – А можно еще поискать одну травку – «мария-магдалина» называется, от нервов помогает… Оказалось, что цветок появится только в полночь. Неясно, как царик вычислил время (часы тут не шли), но заявил, что до полуночи еще немало времени. Рык – отчасти от безделья, отчасти назло – насобирал растущего поблизости белого и сиреневого клевера и принялся плести корявый венок. Этому немудреному искусству его обучила в младшей школе девочка, с которой он тогда гулял. – По воде пусти и смотри внимательно, – доброжелательно посоветовал царик. – Если потонет, суженый разлюбил и в этом году замуж не возьмет. – И слава богу, – буркнул Рык, злобно обрывая длинные стебли. Одежда подсыхала. Готовый венок валялся, заброшенный, на траве: помня об именинах водяного, к воде Рык подходить не решился. Царик лежал на спине, жевал соломинку и таращился в искристое от крупных звезд небо. Сквозь потрескивание прогорающих веток издалека донесся неясный шум, в котором, прислушавшись, можно было различить смех, веселые крики и пение. Лила, гори, жито, роди! Весело гори, нам добро веди! – О, – царик выплюнул соломинку. – Слушай-слушай, это купальские песни, где еще такое встретишь. Рык послушно навострил уши. Шум оформился в не очень стройный, зато дружный хор. Голоса теперь различались без малейшего усилия, будто кто-то сунул в кусты колонки. Не девка огонь раскладала, то-то-то! Сам Род огонь раскладал, то-то-то! – Купалье – на редкость интересное время, – заметил царик. – Может, хочешь… Хотя нет… А с другой стороны, почему бы и нет?.. Рык терпеливо ждал, покуда он сам с собой договорится. – А, черт с ним! Хочешь реально экскурсию? Небезопасно, конечно, зато познавательно. – К этим? – Рык указал подбородком в ту сторону, где девичьи голоса завели новую песню. – Я б не прочь. А чем небезопасно? Зацелуют? – Не к этим. Что ты, девчонок не видел. Нам немножко в другую сторону, – царик покосился на темнеющий лес. – Языческая дискотека с бестиарием. – Туда??? – Рыка передернуло. – К нечисти? Съедят же! – Это как посмотреть. Если подумать, оборотни – это тоже, в общем, нечисть. Глядишь, за своего признают. – Ммм… – мучительно протянул Рык: боязно было, но и любопытство грызло нещадно, увидеть то, о чем другие только в сказках читают… – Где ты еще воочию увидишь то, о чем обычно разве в энциклопедии Афанасьева прочитаешь? – будто отзеркалив его мысли, соблазнял царик. – И потом, я тоже здесь. Со мной точно не съедят. – Отравятся. Но царик явно воспринял ехидную реплику как комплимент. Бывают же люди: ядом заплюют, а с самих все как с гуся вода… Костер загасили, и – хоть и с лампой – сразу стало темновато. Одежда высохла, Рык начал запихивать ее в рюкзак. – Может, штаны наденешь? – царик прислушался и ухватил что-то в воздухе. – Комары крупнее носорогов… А вообще, не надо. Все равно скоро перекидываться будем. – Зачем? – стормозил Рык. – Там, куда мы идем, чем меньше ты похож на человека, тем лучше. Вооружившись новоиспеченным девизом, они по еле заметной тропке углубились в ночной лес. Лунный свет плохо проникал сквозь кроны и давал только обманчивую пляску теней, от единственной свечки за стеклом толку тоже было мало, но царик шел уверенно. Рык плелся практически ему по пяткам и жалел, что бросил кроссовки к остальной одежде: сучки и шишки кололи голые ступни. Сильно шуршали деревья, хотя ветра не чувствовалось. Хоть царик и сказал, что лучше быть непохожим на человека, перекидываться он не спешил. – Давай превратимся, – предложил Рык. – Учись по лесу ходить, людям тоже полезно. Сссслушайте… Ссссдрассстуй, сссосед… Как вам нынешшшнее лето? Вашшши лисссточки хорошшши на редкосссть… – Что это? – Рык нервно оглянулся и тут же сбил палец о корень. – Деревья … разговаривают? – Ага. Такая уж ночь. А ссслышали, как кривая береза… Тут мне этот пень и говорит… Минут через пять Рык привык и впал в другую крайность: начал заслушиваться беседами леса и спотыкаться через каждые два шага. Царик, не останавливаясь, упрекнул: – Какой же из тебя волк? Пыхтишь как паровоз и ковыляешь, как паралитик. Не ровен час нос об мою спину разобьешь, майку испачкаешь. – На мне рубашка, – сдушнил Рык. – А на мне майка. Охота пререкаться, так же, как и слушать разговоры, увяла. И вовремя: лес начал редеть, а вскоре и вовсе превратился в несколько разрозненных деревьев. Впереди, невысоко над горизонтом, небосвод был усыпан необычайно яркими рыжими звездами. – Почти пришли, – удовлетворенно заметил царик. Только приблизившись, Рык сообразил, что видит не звезды, а десятки костров, рассыпанных по сливающемуся с небом силуэту высокого, но пологого холма. – Это место называется Гудыма-холм. Мы сначала с краешку пристроимся, посидим, посмотрим, послушаем, а чуть позже, может, и прогуляться получится. – Похоже на Лысую гору, шабаши там и все такое… – Говорят, будто на Вальпургиеву ночь не ведьмы шабаши проводили, а язычники первое мая отмечали, – царик хохотнул. – А про шабаши сами и выдумали, чтобы посторонние к ним не шастали. К подножию холма они уже не шли даже – крались. Из-за упавшего, оплетенного каким-то ползучим растением ствола ясно были видны ближайшие костры и юркие черные тени, снующие вокруг них. Лампа сделалась не нужна: как раз в этот момент из-за крохотного плотного облачка вынырнула луна. – Тусклая что-то, никак к дождю, – из рюкзака царик выудил цветастую скатерку. – Дай-ка нож. Талан Божий, суд твой да воскреснет Бог… Без лишних вопросов Рык смотрел, как царик стелет на траву скатерть и очерчивает круг. Хотя потом все-таки спросил шепотом: – А скатерть зачем? Обряд какой-то? – И очень важный. «Не застуди пятую точку» называется, – царик обтер нож о джинсы и, перешагнув черту, удобно устроился на скатерти. – Залазь. Ночь тянулась, как густой мед. Холм гудел. Но, прислушавшись, Рык, как и с купальскими песнями, вскоре сумел различить множество причудливых голосов и голосков, болтающих обо всем на свете. – Глянь-то вверх, зирок-то, зирок! – Не, нечто небо сумерится… быть назавтрево моргасиннице. – Ну тебя, щур! Коли в кочета зирок много – к ведру. – А ты мигалы-то раскрой: круга черные по зиркам – утро будеть моложное, день мозглявый, мозглый вечор. Рык озадаченно хмыкнул: вроде и по-русски говорят, а не понять ничего. – Они про погоду, – перевел царик. – Спорят, ясно завтра будет или дождь. – Это по-какому? – Да по-нашему, – царик усмехнулся. – Диалекты, говоры… В школе небось не учились, как умеют, так и говорят. – Так не интересно, не понять нифига. – А ты думал, в сказку попал? «Вообще-то, да» – про себя огрызнулся Рык. – Раз скучно слушать, идем смотреть, – предложил царик. – Людей поглядим, себя покажем. Только я себя долго показывать не буду, немножко тебя провожу, пока не поосвоишься, а дальше сам пойдешь. Они медленным, немного даже демонстративным шагом взбирались на холм. У Рыка как в самом начале встала дыбом шерсть на загривке, так и не укладывалась. Теперь он понял, почему царик не хочет здесь сильно светиться: реакция у окружающих была разная, но равнодушным к огромному белому волку с алыми глазами не оставался никто: одни приветственно пищали и почтительно кланялись, другие замолкали, третьи шипели что-то и скалили мелкие зубки, четвертые просто бесшумно исчезали. Перед глазами пестрело: вертлявые шиши, похожие на маленьких мальчиков хованцы, пузатые шишиги, хвостатые полевики, черные межевечки, сонные лесавки, круглые игоши, горбатые шишиморы. Царик шел мимо костров неспешно и гордо, переливалась от огненных бликов белая шерсть на мерно ходящих плечах и лопатках. Рык старался не отставать и смотрел, смотрел во все глаза. Вот уныло протащился высоченный жердяй («Одна что ни есть кошть», – заметили хрипло из темноты); вот водят веселые хороводы вроде бы девочки-первоклассницы, а на самом деле навки-мертвуши; а вот клочком тумана пронеслась прозрачная постень… – Как оно? – тихонько поинтересовался белый волк. – А как мы разговариваем? – некстати заинтересовался Рык. – По-моему, ротовой аппарат волков… – Это древняя магия, друже, – перебил царик. – Вали все на нее. Рык с шумом захлопнул пасть. Из полумрака прямо на них выскочил огромный конь с красными лентами в гриве. Царик рявкнул, и лошадь взвилась на дыбы, чуть не задев их копытами. Что-то неразборчиво воскликнул всадник – взметнулись светлые волосы до плеч. Затем конь тяжело шарахнулся в сторону и скрылся. – Узнал? – царик повернулся к присевшему от неожиданности на хвост Рыку. – Твой друг. – Друг? – не сообразил тот. – Мельник же… – Друг??? – Рык аж расчихался от возмущения, а может, зола в нос забилась. Царик, вывалив язык, насмешливо захакал. – Мне намедни вещица-щекотка баяла, что есть одна рада в лесу… Под землицею водица, а под ними будто бы деньги закопаны. А поверху все зайчики бегають, зайчики да огневые святочки, а сами деньги как теплышко горять: раз глянешь – сумеришься, другой – вовсе враз отемнеешь… – Задержимся… – белый волк деловито прилег на траву и принялся выгрызать из подушечки передней лапы невидимую глазу занозу. – Ну! Рык поспешно плюхнулся рядом и сделал вид, что увлекся вечерним туалетом: полизал лапу и начал яростно тереть глаза и морду. – Ты ж со своей вещицею с нынешнего брезозора еще на косых, – возразил другой голос. – Манит она… тщщщ! Чуешь? Превращаги! – Пойдем, – царик быстро поднялся и зашагал вперед. – Здесь этих кладов, наверное, завались. – Наверное, – царик хмыкнул. – А ты молодец, конечно. Кто ж так вылизывается? Ты волк или кошка? – Н-не знаю. Но собака одного моего друга только так и вылизывается. – Передай своему другу, что у него неправильная собака. Они обогнули холм по кругу, не забираясь высоко от подножия, и, когда вернулись к очерченной скатерти, царик встал человеком: – Осмотрелся? Иди теперь сам, залезь повыше, если хочешь. У меня облик слишком приметный. «По-моему, ты и про полночь наврал – хотел сказать Рык. – Мы уже часа два бродим, не меньше». Но получилось только странное тявканье, и он озадаченно умолк, подрагивая нижней челюстью. – Все-все, я тебя не понимаю, – замахал руками царик. – Вали гуляй. С нечистиками особо не корешись, если что – кусайся и беги сюда. Из чего Рык окончательно уверился, что насчет цветка, появляющегося исключительно в полночь, все враки. Иначе как бы царик отослал гулять, не указав, когда вернуться? Стараясь держаться в тени (исходя из количества костров, которых становилось все больше, это было трудно), волк потрусил наверх, крутя ушами и слушая обрывки разговоров. На особо интересных моментах он бросался на траву и притворялся, что захотелось вздремнуть. Время было лютое, волчье время – груден, да студен, да просинец и сечень. Стояли калинники, ходила погодица. Бывали в хате жихарь и тюха лохматая. Жихарь пояр до детинушек малых, а тюха их бережет. Бывает куром сидит матка, дитя–неупокоя байкает, и жихарь с-под печки лунит, лунит, хочет дитя умыкнуть. Вот он такой вилавый: то матку боскотать начнет да за окруту теребить, то лучину засмирит, чтоб отошла, значит, бросила дитя, а та сидит. Увидала то тюха, стала ярная, зашишела, загрукала, ухватила пекло – и на жихаря! И прогнала вон из хаты, да на тлящий мороз, тут ему и крышка. Вот какая она, тюха лохматая, никого не пужается. Куда ни глянь, везде кипела странная неправильная жизнь. Пылали разновеликие костры, трещали и стрелялись вскипевшим соком. Откуда-то уже тянуло жареным, и жуткие зверюшки, клацая челюстями, трудились над чем-то условно съедобным. Мимо этих волк прошмыгнул поскорее. Прокатилась мимо баба листина, Рык хотел попросить у нее прощения, что разбудил, но подумал, та ли это или уже другая. Подошел маленький оборванный, заплата на заплате, старичок и попросил поискать лукошко. Волк проскочил рядом, задел боком, чуть не повалилив. Еще бы, какой нормальный старичок придет в этот зоопарк со зверями беседовать. Не старичок он, а Боли-Бошка: начнешь лукошко искать – вот и выйдешь не на вершину, а ляд знает куда. От громадного бесхвостого медведя Рык шарахнулся и чуть было не подпалил собственный хвост. Старый знакомый. Вовсе не гриб тогда Боровиком царик называл. На вершине костров было поменьше, и зелеными звездами горели волчьи глаза. У Рыка по хребту мороз прошел. Он с жадностью потянул воздух и осторожно приблизился. Под одиноким низким деревом крутилась небольшая стая – волков десять. Ворча и повизгивая, они приподнимались на задние лапы, стараясь кого-то в корнях разглядеть. Крайний волк, большой чуть в рыжину зверь, оглянулся на Рыка: – Здорово, брат. Пришлый, что ли? Рык опешил и сел на хвост. Приехали. Волки за брата считать стали. Он еще не придумал, что бы ответить, когда по траве у передних лап пришелся удар кнута – взвизгнули, задетые, не успевшие увернуться звери. – Ты где ж был, волчья твоя длака! – прокладывая путь меж серых спин, к Рыку подошел… фавн. То есть мифология не та, но у этого тоже были козьи ноги с раздвоенными копытцами. – Я-тко тут и говорю: тебе, Куцыло, черного телка заесть, а тебе, Сечан, белого барашка; тебе, Лобач, кур передавить, а тебе, Забиран, гусиные косточки нынче глодать. Названные волки тотчас вскакивали и, поджав хвосты, сбегали по склону. Фавн, между тем, продолжал, для верности указывая плетеной рукоятью кнута: – Остроух, тебе пегого жеребенка, а вы, Буй и Лихута, белую корову повалите. Рядом с ним остались только Рык и тот самый рыжеватый волк, который завел было беседу. – Тебе, Рудь, разговор особый, – фавн ощерил крупные зубы. – Как луниться зачнет, из крайней избы ребя по недосмотру выползет. Твое. Рык проводил убегающего зверя внимательным взглядом. Козлоногий утер лоб и, попятившись, сел на узловатый корень. – Фффух, умаялся. А ты-то, вовк, откель? Никак завихрился? Тебе чего? – из складки темной шкуры он достал кусок коры и просмотрел, водя толстым пальцем. – Ага. Ооо, какой… Не глодать тебе пропастины в буйную зиму – на мясе людском разбытеешь. Рюен еще не настанет, а многих на мары уложишь… Все-не все, а общий смысл Рык понял. «Чего ты болтаешь!» – хотел крикнуть, но из горла вырвался неразборчивый рев. Тогда волк рывком развернулся и бросился обратно, оставив козлоного в полном замешательстве. Он был уже далеко, когда к фавну, все еще отдыхающему на корне, подошел высокий конь с длинной, украшенной лентами гривой. С его спины свесился светловолосый всадник. – Эй, Полисун, лишненького волка не было? – Был, – козлоногий стряхнул со смуглого плеча упавшую с волос всадника воду. – А тебе чего, Езерним? Рык бежал, не разбирая особо дороги, и только внизу, чуть не влетев с размаху в чей-то костер, вынужден был остановиться. – Ай! – от взлетевшего снопа искр заслонилась Летавица, подтянула длинные ноги в красных сапожках. Рыку, впрочем, до чьих-то ножек в данный момент дела было мало – свои бы лапки остудить. – Куда бежишь, перевертушек? – Летавица стряхнула с платья пепел. – Хочешь, о грядущем набабкаю? Раскаленные угли, как ни странно, остудили горячку в мыслях. Ага-ага, дурная голова ногам, а ноги, выходит, наоборот… «А позолоти ручку, яхонтовый!» – мысленно передразнил Рык и мотнул головой. – Коли так, сам узнай, – она вытащила из-за пояска веточку с треугольными листьями, увенчанную белыми с фиолетовой сердцевинкой цветками. – Сон-трава. Клади ее в изголовье, а наутро припомни, что во сне увидал. Волк подумал, осторожно прихватил веточку, неприятно пахнущую мышиным погребом, и уже до самого упавшего дерева не останавливался и ни с кем не разговаривал. – Чего несешься как белены объевшись? – встретил его царик. Присмотрелся и хмыкнул: – И вправду белены. Ты что, травоядное – дрянь всякую жрать? Она же ядовитая! Рык выплюнул веточку ему на ладонь, отойдя в сторонку, прыгнул через нож и снова подошел, натягивая рубашку: – Я ее не ел. А Летавица сказала, что это сон-трава. – Под определение «сон-трава» подходит растений с десяток, а то и больше… Фу, слюнявый ведь какой, – царик вернул ему веточку и вытер ладонь об майку. – И горицвет, и дурман, и мандрагора. А тут у тебя белена черная. Надеюсь, ты ее, пока нес, не очень пожевал? – Надеюсь, – Рык понюхал белые цветки и шмыгнул носом. – А правда, что она вещие сны показывает? – Глюки она показывает, вот что. Но попробовать можно. Только не вздумай ее есть, под подушку положи, когда спать ляжешь. – Знаю. Может, пойдем уже цветок искать? – Может, и пойдем, – царик присмотрелся и взял его за подбородок. – Что-то на тебе лица нет. Еще каких знакомых встретил? – А, фигня, – Рык дернул головой, освобождаясь. – Какой-то полоумный фавн хрени наболтал. – Фавн? – искренне удивился царик. – Ты, случаем, не в Древнюю Грецию забрел? – Но у него были козлиные ноги! Они вышли из круга и снова направились в лес, но уже в другую сторону. Здесь деревья стояли пореже и не разговаривали. Рык поднял голову к кусочкам темного неба в листьях, и ему показалось, что звезды начали тускнеть. – Ты же соврал про полночь, так? – Не так уж. Сейчас что-то около двух. Не хотел развенчивать твои понятия о легендах, понимаешь ли, – царик весело ухмыльнулся. – Папороть-кветка действительно должна цвести в полночь, но время такое, что даже в волшебном царстве полный бардак. Рык недоверчиво хмыкнул. – Не волнуйся. Как только зацветет, тут мы ее и найдем. – А куда мы идем? – Папоротников много по обочинам дорог. Тут неподалеку есть одна, по ней, правда, уже года три никто не ездит. Там этого папоротника – завались. – А почему по ней никто не ездит? – Что тебе тот фавн наболтал? – царик сменил тему. – Что такое пропастины и мары? – Правильно «пропастина», падаль, то бишь. А мары – это такие носилки для трупов. Рыка слегка замутило, но он взял себя в руки и припомнил еще одно непонятное слово. – А «разбытеешь»? – Растолстеешь. Рыка шатнуло к ближайшему дереву, и все съеденное за вечер оказалось на траве. – М-да – царик глянул с брезгливым сочувствием. – Кажется, белену ты все-таки пожевал. Рык яростно вытерся рукавом и с тупым упорством ледокола зашагал вперед. До изрядно заросшей, но все еще хорошо приметной дороги они дошли в полном молчании. Около нее и в самом деле росли густые-прегустые папоротники, а еще – старое кладбище. Это, безусловно, не росло, а просто раскинулось по другую сторону. Покосившиеся кресты и надгробные камни зловеще чернели под луной. – Собственно, из-за него здесь и перестали ездить, – царик развел руками. – Упырей развелось. – Упырей?! – Сейчас они все на Гудыма-холме, – успокоил царик. – Нам, главное, убраться до того, как они возвращаться начнут. В листве гулял ветер, но все вокруг уже затихало, будто перед рассветом. Царик обшаривал глазами длинные раскидистые ветви, Рык, сдерживая тошноту, мрачно обмозговывал слова фавна. Но, получив увесистый тычок локтем, сразу все мысли из головы выкинул. Шагах в десяти слева, под толстой корягой, затеплился алый огонек. И начал подниматься, будто крохотный воздушный шарик, надутый гелием. – Еще не пора, – азартно пробормотал царик. – Вот раскроется, тогда хватай и беги прочь, пока я не остановлю. Нож держи. И рукав закатай, надрежешь здесь, – холодные пальцы коротко мазнули повыше предплечья. «Шарик» завис на высоте полутора метров – и засиял, разбрасывая во все стороны короткие дрожащие лучи. – Пошел! Рык бросился к цветку. Из-за лучей тот казался больше, чем был на самом деле, вблизи же – с крупную фасолину. Руки тряслись, и разрез, видно, получился куда глубже, чем требовалось: хлынувшая кровь залила предплечье и лезвие. Рык поспешно затолкал цветок (ощущения вышли просто непередаваемые), развернулся на 180 градусов, рванулся – и ухнул в темноту. – Беги! Не смотри по сторонам! Темнота мгновенно вспыхнула пожаром. Из огня тянулись неимоверно длинные костистые лапы, по пальцам и загнутым когтям перебегали язычки пламени. Но жара Рык не чувствовал, а гудящий шум оказался грохотом крови в ушах. Стена! Он просто не успел затормозить – и проскочил насквозь. К ногам метнулись мелкие, мерзко визжащие кабанчики с ярко-зелеными глазами. Они угрожающе хватали за икры, но укусов не было – просто мешающие бежать тычки. Потом исчезли и кабанчики – рассыпались искрами. Когда впереди поднялся на дыбы гигантский медведь, Рык храбро кинулся навстречу и только через миг понял, что медведь все-таки настоящий. Поднятая лапа, желтые, блестящие от клейкой слюны клыки… Большое светлое тело стремительно метнулось наперерез, и оба – медведь и белый волк – окунулись в пламя, как в неглубокую воду. Левая рука совсем онемела и бесполезно болталась. Рык поднажал – и огненная яркость нежданно сменилась приглушенным зеленоватым полумраком, но это уже был не лесной коридор, а… больничный? От такой нелепицы Рык все-таки остановился. Уж очень странным показался очередное видение, слишком оно не вязалось с языческими страшилками. Болотно-зеленые стены, коричневый линолеум, белые двери, каталки… Баюкая горящую руку, Тиха прошел мимо зеркала и мельком увидел себя: взъерошенные светлые волосы, вся левая сторона рубашки пропитана кровью. Оглянувшись, он увидел, что оставляет за собой темную узенькую дорожку. То-то уборщица «обрадуется»… А вот он, если так пойдет дальше, скоро грохнется в обморок от потери крови… И правда: приступ головокружения заставил прислониться к холодной стене. Зажмурившись, Тиха сделал несколько вдохов-выдохов и поплелся дальше. Надо же как-то отсюда выбираться… По коридору пронесся небольшой сквознячок, скрипнула и приоткрылась дверь справа. Тиха подошел, слабо надеясь, что это процедурная: тогда можно будет взять немного ваты (ладно, овердофига ваты) или марли. Но не повезло, и он оказался в обычной палате. Человек на койке повернул голову и посмотрел из-за штатива капельницы. Меловые губы, краснота и синева мешаются вокруг неожиданно больших, будто потемневших глаз… это же… Твою мать! Тиха вывалился за дверь и сел: не удержали ноги. Это же я, сообразил он, а волосы куда девались? Косынка какая-то… Сбрили перед операцией? Выпали от химиотерапии? – Не боишься кровью истечь? Рык вынырнул мыслями из жуткой больничной палаты и понял, что снова находится в ночном лесу. Сидит на краю освещенной луной поляны, так и не отняв ладони от раненой руки. Негромко всхрапнула лошадь – глухой тяжелый звук, кто-то спрыгнул на траву. Рык поднял голову и увидел… водяного. Ооо, из огня да в полымя! Впрочем, лицо Езернима выражало только искреннее беспокойство. – На, – Езерним вынул из седельной сумки белый ручник. – Выглядишь хуже некуда. Голова гудела и шла кругом, ни о чем задумываться не хотелось. Когда Рык обтер руку, ручник порядком заалел. Внезапно Езерним выхватил его, вскочил на коня и был таков. Рык насторожился: может, какое чудовище подбирается? Хрустнули ветки, и на поляну выскочил белый волк с красными глазами. И в хлам развороченным плечом. Кислый запах крови хлынул в ноздри, и у Рыка снова поплыло перед глазами. А царик поднялся человеком, и плечо было совершенно цело, ни царапинки. – Имба, – заценил Рык и, потеряв сознание, завалился на спину. …Ооо, какой… Не глодать тебе пропастины в буйную зиму – на мясе людском разбытеешь. Рюен еще не настанет, а многих на мары уложишь… – Что такое «рюен»? – Сентябрь. Но честно, сейчас не время для лингвистики. Рык открыл глаза: темное небо, звезды перемигиваются, луна готова вот-вот спрятаться за ветви. – Обливаться кровью около упыриного кладбища не рекомендую. Съедят. Предплечье было крепко перевязано полосами разорванной (разгрызенной?) скатерти, и даже голова кружилась меньше. – Дома поешь хорошенько, гемоглобин надо восстанавливать, – царик поднялся. – Ага. – Но прежде, чем возвращаться, нам все еще нужно найти клад. – Ага, – Рык покосился неодобрительно: легко говорить тому, на ком все заживает, как на… мгновенно, в общем. – А мы разве еще от кладбища не отошли? – Отошли, но не так далеко, как тебе могло показаться. Кстати, здесь совсем недавно была лошадь… У нас конкуренты? О странном визите Езернима Рык умолчал. Было тихо, как перед восходом солнца, но утро никак не наступало: глухой предрассветный час. Неужели время в самом деле стало резиновым? – Ночь долгая, – пояснил царик, разглядывая что-то на ладони. – Она будет тянуться столько, сколько мне надо. Обо мне бы кто подумал, мысленно окрысился Рык. И потянулся посмотреть, что там такое на ладони. Крохотный бурый комочек. – Это… – он скривился. – Тебя бы кровью с ног до головы окатить, тоже был бы не красавец, – возразил царик. – Свойств своих он не потерял. Царик резко опустил руку, но цветок остался висеть в воздухе, почти не видный на темном фоне. Мы же его не разглядим, хотел сказать Рык, но тут комочек развернулся и окутался ровным неярким сиянием, как блуждающий огонек. И поплыл вперед. Рыку совсем не хотелось двигаться, идти что-то там искать, пускай и клад (все равно он царику достанется), но что поделаешь: взялся за гуж, не говори, что не дюж. На ходу цветок менялся: из красного – в розовый, желтый, голубой, снова в красный. Лес опять начал густеть, а Рык – спотыкаться. – Слушай, – позвал он. – А если я перекинусь, лапа… ой, в смысле, рука заживет? – Жаль тебя разочаровывать, но нет, – царик оглянулся через плечо. – Поднести? – Нет! – Тогда топай и не жалуйся. – Да я не жалуюсь… Перебраниваясь, впрочем, без особой злости, они шли-шли, и тут под ногами стало хлюпать. Босыми ступнями Рык почувствовал холодную воду – мох был весь ею пропитан. – А если клад на дне болота? – жалобно спросил он. – Будем нырять. И непонятно, то ли пошутил, то ли нет. Цветок остановился перед небольшой темной полянкой, в последний раз мигнул и, погаснув, опустился на подставленную ладонь. Царик спрятал его в карман джинсов и недовольно уставился на полянку. – Это трясина, да? – прошептал Рык. – Скорее всего, – царик взял его за локоть и отодвинул себе за спину. – Чтобы тут ни появилось, не вздумай убегать, а то как раз в трясину и заскочишь. И вправду бардак, подумал Рык, то беги и ни на что не обращай внимания, то не обращай внимания, но и не беги… В центре поляны появилась маленькая ярко-желтая собачонка. Рык, хоть и готовился к чему-нибудь этакому, вздрогнул. Тем более, что собачка исчезла, и теперь на ее месте били копытами три красавца-коня – белый, золотистый и огненно-рыжий. – Серебро, белое золото и красное золото, – пробормотал царик. – Богатый улов… Кони враз осыпались золотой пыльцой, и некоторое время было спокойно, и вдруг центр полянки вспучился, забурлил и на поверхность поднялось что-то большое и темное, опутанное тиной. Рык резко втянул загустевший воздух. – Не трусь, это сундук, – успокоил царик, хотя сам задышал чаще. Всколыхнувшаяся поверхность сровнялась, и на сундуке появился огромный старик с густыми усами и длинной золотой бородой. Он просто сидел и смотрел огненными глазами: с царика на Рыка и обратно. Неприятно смотрел, будто приценивался. Потом золотые усы шевельнулись: – Тать-потема, что денежки ховал, на три головы их заклял, да первой свою и сложил. Вторую я годков с тридцать назад забрал. А третья чья будет-то? Твоя, серый перевертень, али твоя, белый? Рык тяжело сглотнул, а царик невозмутимо стряхнул со спины распухший рюкзак. – Его вот. В большом прозрачном пакете, изнутри на четверть залитом черным и дурно пахнущим, оказалась здоровенная… медвежья голова. Рык скользнул взглядом по оскаленным окровавленным клыкам, вываленному языку и остекленевшим глазам и зажал рот, борясь со сжимающими горло спазмами. Это ведь, наверняка, тот самый, который в огне… Но желудок был пуст, и Рык скоро оправился. Царик уже бросил страшную ношу старику – тот, не брезгуя, снял пакет. – Ух, какая кужлявая… Не тушило? – Не успела, – оскалился царик. – Свеженькая. Золотобородый гулко расхохотался и, будто от собственного смеха, рассыпался позолотившей сундук пылью. Сундук, между тем, как если бы к нему моторчик прицепили, подплыл и ткнулся в твердую сушу у ног царика. Царик без колебаний откинул крышку и протяжно выдохнул. Рык смотрел, как он завороженно пересыпает с ладони на ладонь тяжелые тусклые монеты, затем кашлем напомнил о бренной реальности. Царик будто проснулся, но голос его прозвучал обыденно: – Я бы с тобой поделился, честно, но наши зачарованные клады – капризная штука. Кто знает, чем эти деньги обернутся в твоем мире. Одно точно: золотом-серебром они не останутся, пробовали уже. – Ммм, – неопределенно протянул Рык. – Держи тогда, Фома Неверующий, – царик сунул ему в нагрудный карман две холодные монетки. – Если они такие и останутся, обращайся: отсыплю килограммчик. Но особо не надейся. Рык и не надеялся. Хотя килограмм золота в хозяйстве всегда пригодится… – Пойдем домой? – Пойдем-пойдем, а то ты совсем неживой, – царик, прищурившись, огляделся, подозвал кого-то, и с невидимой ветки сорвалась сова. Она опустилась царику на плечо, и тот ей что-то сказал. Сова ухнула и взлетела, эффектно мелькнув на фоне луны. Царик замер, приготовившись превращаться. – Подождите, а с кладом что? – Видал, сова полетела? Она – гонец, так что о кладе позаботятся. Чистый Хогвартс же местного разлива. Обратный путь растянулся вечности этак на три-четыре. В волчьем облике плечо не то что не зажило, а получилось даже хуже: человеку раненая рука при ходьбе мешает не очень, а вот волку – раненая передняя лапа… Рык, прикусив губу острыми клыками, как мог шустро ковылял на трех. Но все когда-нибудь кончается, кончилась и эта пытка. Еще в полом стволе он услышал шум дождя. * Тиха выпал прямо в лужу. Хорошо, что не переодевался… хоть стирки меньше. Привычно навалилась сонливость, но теперь к ней прибавились острая боль в ране, слабость и головокружение. Во рту сильно отдавало железом – Тиха отер губы, пальцы окрасились алым. – Губу прокусил, – Виктор щелкнул зажигалкой, и вокруг разлился слабый мягкий свет. – Может, ко мне да перебинтуемся? А то ты, наверное, пока будешь аптечку искать, весь поселок перебудишь. – Наверное. Предложение было весьма кстати: кажется, аптечки в доме не было вообще. Разве не дурак, подумалось запоздало. Да, он, наверное, лет пятнадцать всерьез не болел, а насморк и понос сами проходили. Но с новой работой… Надо погуглить, завтра же ехать в ближайшую аптеку и накупить всякого побольше. А если б он сейчас один возвращался? Дезинфицировался бы пивом и перевязывался разорванной наволочкой? Когда они дошли, дождь снова утих. Пока Виктор туго бинтовал ему руку, Тиха сумрачно крутил у носа влажную ватку. Сильно пахло нашатырем. Ему даже обезболивающая таблетка перепала. – Вот и все, – Виктор отложил ножницы. – До свадьбы заживет. В любом случае спасибо за компанию. – За компанию? – Тиха с трудом выбрался из кресла. – Хочешь сказать, что ты бы там и без меня справился? – Да ну? Чтоб цветок рвать мне, глюками любоваться мне и с медведем драться тоже мне? Нет уж, спасибо… Выйдя за калитку, Тиха оглянулся и увидел, что Виктор шагает следом. – Не беспокойся, до дома я и сам дойду. – Не сомневаюсь, – Виктор помигал тусклым фонариком и свернул к лесу. – У меня в Тирличе пару делишек осталось. До встречи. – До встречи, – Тиха, подняв лампу, вышел на тропу и поплелся к дому, надеясь, что следующая встреча произойдет не слишком скоро: от этой бы очухаться. То ли нашатырь помог, то ли что, но наскреблось достаточно сил, чтобы наскоро ополоснуться и дотащиться до кровати. Рубашку, вместе с беленой и кусочками коры, в которые – увы – превратились монеты, он небрежно сунул под подушку. Край неба быстро светлел: наконец-то закончилась эта бесконечная ночь. Только Тиха этого уже не видел – он крепко спал. 8 Почти занялся рассвет, и костры угасли, Гудыма-холм опустел. Полисун, пастырь волчий, сидел все на том же корне, копытцем резал на куски подножный мох. На вершину, вывалив длинный язык, выскочил белый волк с красными глазами, и Полисун, коротко поклонившись, вопросительно посмотрел на него. – Нынче среди твоих волков пришлый был, – прокашлял белый. – Что ты ему сказал? – Грядущее. – Точнее, – потребовал волк. Пастырь поскреб кудрявый затылок рукоятью кнута и певуче повторил: – Не глодать тебе пропастины в буйную зиму – на мясе людском разбытеешь. Рюен еще не настанет, а многих на мары уложишь. – Ооо, – мученически и совсем по-человечьи простонал белый. – Молчал бы, что ли… Меньше знаешь, крепче спишь. Слыхал такое? – Это про меня? – не понял Полисун. – Если бы, – рявкнул волк и покатился вниз, оставив козлоногого – второй раз за ночь – в полном недоумении. *** Все пошло не так с самого начала. Или с самого конца, смотря относительно какого мира судить. Рык привык бегать в волчьей шкуре, но то в Тирличе, здесь же… «То ли я сошел с ума, то ли еще не вернулся…» Но как же: вот пустое бревно, кисличная полянка, лес… ага, а вот четыре лапы и, если не полениться свернуться в клубок, хвост. Пушистый такой, симпатичный… вот только его здесь вообще быть не должно! Как и лап, впрочем… Тиха сел и попробовал немножко успокоиться. Получалось плохо, потому что собственное сознание перебивали звериные мысли. Да какие там мысли – одно лишь незамысловатое желание: ЕСТЬ! Запустить клыки, рвать, пачкать морду по самые уши и чувствовать, как заполняется грызущая пустота в брюхе! Тиха запаниковал, а волк уткнул острую морду в траву и потрусил искать еду. Мысли человека ему почти не мешали, человек был слишком растерян, чтобы претендовать на их общее сознание, человек не знал, что ему делать, а вот волк знал все очень хорошо. И на тропе, ведущей к лесному прудику, он нашел то, что искал. Сильно и вкусно пахло мясом, слабо и тревожно – человеком. И еще чем-то, неизвестно чем, точно не железом, но почти неразличимо. Значит, не капкан. Значит, полтушки поросенка можно спокойно съесть. «Мы не будем это есть! – мысленно завопил Тиха. – А если отрава? Не трогай! Фу!» Зверь дернул ушами, будто отгоняя назойливых мух, и с поистине волчьей прожорливостью набросился на угощение. «А если стрихнин?» – наслаждение сытости, совершенно особенное, нещадно глушило мысли. Тиха перестал сопротивляться – делать это оказалось абсолютно бесполезно. Само собой, стрихнина в мясе не было. Сейчас в ходу другие средства, и шесть граммов типенталума* стали этому доказательством. После сытости накатила сонливость, да такая, что волк растянулся тут же, на утоптанной дикими свиньями и косулями тропинке. По телу волнами разливалось сладкое оцепенение – и наступила ночь, темная, без луны и звезд. * В парке было превосходно – как в хороший год в июле: зеленые сверкающие газоны, юркая пляска светотени в густой листве каштанов, богатые клумбы. Издалека доносились шум работающих аттракционов и детский смех, но здесь было пустынно: разноцветная лавочка, солнце и ветер в высоких кронах. Тиха стоял, прислонившись к старому дереву, а на лавочке сидел Виктор. Его глаза горели алым, как у белого волка, а рот не закрывался плотно, и из-под тонких губ влажно блестели клыки. На спинку лавки вскарабкалась ярко-рыжая белочка, и Виктор протянул ей ладонь с лесными орешками. Белка задрожала густыми усами. Ешь, дуреха, сказал ей Виктор. Тиха весело хмыкнул. Зверек, схватив орешек, совсем осмелел и вскарабкался на ладонь, поближе к угощению, тогда Виктор улыбнулся и перегрыз белочке горло. Как и все в этом парке, кровь тоже была ослепительно яркой. Тиха не заорал и не убежал, он посмотрел на рыжий трупик у ног Виктора и сказал, ей ведь было больно. Виктор поднял на него невыразительные из-за отсутствия белка и зрачков глаза, ей не было больно, я все сделал быстро. Тиха не поверил, а терять душу – больно? Я ведь говорил уже, Виктор молниеносно оказался рядом, я не сделаю тебе больно, я ничего тебе не сделаю, тебя убьют люди, у них и спрашивай. Тиха снова посмотрел на блеклое, будто потускневшее тельце под лавкой, я не хочу умирать. У Виктора были ярко-алые глаза, совсем как у огромного белого волка. И его ладонь, потянувшись, легла Тихе на грудь, холодом прожигая борцовку. Когда холод добрался до сердца, Тиха закричал. На солнце, бьющее лучами сквозь изумрудные кроны каштанов, надвинулась тяжелая серая туча. Кап. Кап. Кап. И опять небо было затянуто рваным серым покрывалом. Шел дождь и – хоть мелкий и неприятный – делал доброе дело: туман потихоньку таял, открывая плиты, жухлую траву, статуи и деревья. Сразу стало ясно, что все здесь – и статуи, и деревья – очень, невообразимо старое. В нос бил неприятный запах выброшенных на берег морских водорослей. Снова болела голова, хотя и не особенно сильно. Теперь я знаю, это сон, сказал себе Тиха и поднялся со скамьи. Ты уверен? лежащий под горгульей белый волк приоткрыл один ярко-алый глаз. Опять. Сейчас опять будут жуткие слова про душу и ледяная ладонь на груди напротив сердца… Тиха развернулся и побежал по мощеной выщербленными плитами дороге, ведущей между статуями и стволами в белесый туман. Он знал, что человеку на такой короткой дистанции от волка или собаки не убежать, но это ведь сон, а там возможно всякое, так? Тиха окунулся в молочную пелену, которую еще не успел смыть дождь. Волк действительно не догонял его, хотя сзади слышалось шумное дыхание и клацанье когтей по камню. Оглядываясь назад, Тиха видел только туман, точно такой же, как и впереди, и по сторонам. В какой-то момент он поскользнулся на мокром камне и упал, проехавшись на животе. Вскочил, сделал еще несколько шагов и наткнулся взглядом на… царика. Тот с улыбкой таял в тумане. Стоп… тогда кто же клацает когтями и дышит за спиной? Едва Тиха развернулся, как на него налетел не очень большой серый зверь. Овчарка? Нет, волк! Волк фыркнул и вцепился ему в запястье. Под клыками лопнули вены, и Тихе в лицо брызнула собственная кровь. Дождь бился о каменные плиты. Кап. Кап. Кап. *** По потолку плясали солнечные зайчики. Стоп! Откуда зайчики, когда капает дождь? А запястье все-таки болит? То есть не болит даже, а остро ноет, будто по нему не волчьи клыки прошлись, а гигантский комар. Тиха немного повернул голову и открыл глаза. Пакет с прозрачной жидкостью. Капает. Человек на койке повернул голову к вошедшему и посмотрел из-за штатива капельницы. Меловые губы, краснота и синева мешаются вокруг неожиданно больших, будто потемневших глаз… это же… Нет… стоп… Он пробежался взглядом сверху вниз – по полу змеилась пестрая ковровая дорожка. Опаньки. Знакомые все… хм… ковры. Все пути известно где заканчиваются. Может, уже переселиться сразу, чтоб не ходить далеко? – Здрасти пожалуйста. Ты, вроде, только со снотворным переборщил, а головой не ударялся. Только тебя мне тут и не хватало. Из чего Тиха заключил, что последнюю фразу подумал вслух. – Я пошутил, – он покосился на прозрачную трубочку, хищно впившуюся в руку. В фильмах герои, которым было недосуг залеживаться, живописно такие трубочки выдирали. Тиха бы на такой подвиг не решился. В общем, оно было и незачем. – Переборщил со снотворным? – переспросил Тиха. Невидимый Виктор ходил где-то за диваном, в другом конце комнаты. – Хорошо, что ты перекинулся. Для твоего зверя эта доза была бы смертельной. – То есть? – То и есть, – Виктор появился в поле зрения и объяснил: – Ты весишь в полтора с лишним раза больше, чем твой волк. Хотя все равно проспал двое суток. – Сколько??? – Тиху подбросило, будто из дивана одновременно выскочило с десяток пружинок. – Придержи коней! – Виктор раздраженно подхватил пошатнувшийся штатив. – А то физраствора не напасешься… Не то чтобы тебя кто-то искал и ждал, а? Тиха, поразмыслив, угомонился и снова лег. Железно, об этом беспокоиться не приходится, спасибо, что напомнил, чтоб тебя! Есть более насущные проблемы. *** На месте сгоревшей мельницы медленно росла новая: по всей округе бегали маленькие шустрые хованцы и анчутки с топорами, пилами и другими инструментами. Чуть в стороне стоял недавно построенный крохотный теремок в две комнаты. На лавках горели свечи. Езерним расстелил на свежеотесанных досках стола белый ручник, испещренный бурыми пятнами, и положил на него еще сырую глиняную мужскую фигурку. Длинным ногтем обозначил лунки на лбу и груди и зашептал: – Как жар огневой глине встать не дает, так не дай подняться кровушке: приди Огнея. Как уголек огневой глине спать не дает, так не дай уснуть кровушке: приди Глядея. Слово мое злое да крепкое, злее огня, тяжелее глины, крепче камня над труною… На дворе – слышно стало – засуетились, запищали. Кто-то коротко взвыл пронзительным голосом и тут же умолк. Езерним торопливо завернул фигурку в ручник, сунул глубоко в печной зев и прикрыл заслонкой, а сам привалился к жесткому краю стола и принялся ждать, творя знаки против оборотней. Он еле-еле успел справиться с лицом к тому времени, когда дверь распахнулась и вошел большой белый волк. Мельник медленно сполз на колени, а царик встал человеком и, не глядя на него, принялся осматривать горницу: печь, лавки, стол, настил для спанья; в красном углу, где у людей часто висит икона, узор из цветных ракушек – ничего лишнего, ничего подозрительного. Стоял на пороге, дальше пройти пока не смел: дом был новый, чужой, осененный охранными знаками. – Встань, – он сильно потянул звенящий от напряжения воздух. – Никак ворожбой пахнет? Волшбовал? – На ромашках, – проскрипел Езерним. – Любит-не любит… и так далее. Он дернулся: показалось, что царик сейчас подойдет и ударит, но тот только неприятно ухмыльнулся: – А ромашки кровушкой поливал? Езерним быстро покосился на печь и постарался сказать поехиднее: – Ты ж только-только во дворе анчутку заел, вот и тянет… – Какая в них кровь, только и есть, что жижа да тина, – царик еще раз принюхался и наморщил нос. – Кстати, мельник, а на поляне ты той что делал? – Какой?.. – Не ври! Думаешь, я не узнаю твоего запаха? – Какая честь, – Езерним съежился. – А ты не кричи, ишь… щекатый. Ну был я там, был, думал от клада кусочек урвать, – он пересилил себя и открыто заглянул в светлые с красной искрой глаза. Царик, раздувая ноздри, отвел взгляд первым, еще раз осмотрел горницу и, не прощаясь, вышел. Езерним тяжело выдохнул и по ножке стола заново съехал на скорбленый пол. Прислушался. Снова во дворе кто-то выл – жалобно, но недолго. *** – Новая фаза. Знаешь, как у бабочки: яйцо, личинка, куколка. Встретился со своей сущностью, вы с ней как-то раньше по отдельности бегали. Теперь можешь превращаться и в своем мире, то есть не только можешь, а придется волком бегать. И жрать, чтобы энергию восполнять: это в сказках между мирами так запросто скачут. Я? А я царик, а вот ты… ты сам знаешь. Почему не предупредил? А чего полошить заранее. Тебе всего месяц остался. Продержишься, поедешь домой с деньгами и здоровой головой. Главное, чтоб голова на месте осталась. Тиха ясно понимал, что это сон. Из разодранного запястья кровь шла неровно, толчками, заливала темно-серый от влаги камень. Больно не было, только одолевала тягучая, почти приятная слабость. И чудилось, что ее, крови, вытекло литров десять, хоть и не вмещается столько в человека. Понятное дело, во сне-то. Только зачем все эти ужастиковые спецэффекты: готика, волки, кровь? Тиха отодвинул раненую руку, чтобы не испачкаться еще больше. – Зачем ты так со мной? – Я? – искренне удивился Виктор. – Заметь, я тебя и пальцем не тронул. Это все ты сам. Еще немного, и здесь разольется озеро. И снова дождь: кап-кап-кап… * – Да ты мастер дрыхнуть, Тиша. Еще сутки долой. Может, уж сразу да в зимнюю спячку до апреля? Очень хотелось есть. Чудовищно хотелось есть. Тиха сел и посмотрел на руки: ни ран, ни шрамов. Виктор, опасно перегнувшись через спинку дивана, потряс ладонью у него перед носом. – Сколько пальцев? – Два с половиной, – медленно проговорил Тиха. – Если в глазах половинится… К чему бы это? – Два с половиной… останется, – неуверенно проговорил Тиха, – если два с половиной откусить… Виктор, блядь, что ты со мной сотворил? – Я… – И не втирай про «ты сам»! И хватит меня этими ужастиковыми глюками запугивать! Неужели нельзя рассказать просто так? И… мм… мммм!.. Виктор прервал возмущенную речь, пихнув ему в рот хот-дог. Закашлявшись, Тиха вынужден был замолчать. – Слушай, если тебе что-то там не то снится, то я здесь ни при чем. – Это не сны, – с набитым ртом буркнул Тиха. – Это правда было. Виктор весело хмыкнул. – А мне вчера приснилось, что ты канкан танцуешь. На столе. И что, тоже, скажешь, было? Тиха чуть не подавился. – Какой еще канкан? Серьезно? – Нет, это я к тому, что во всякую чушь верить надо меньше. Тиха примолк было, но ровно настолько, чтобы покончить с хот-догом. – То есть про «новую фазу» и необходимости в реале бегать волком – это чушь? – Нет, конечно, но ведь это тебе и не снилось, – на кухне пискнула микроволновка, и Виктор договаривал из-за двери. – Ты проснулся, прогулялся до сортира, и мы немножко поговорили. И ты опять заснул… Будешь еще один? Тиха не поверил ни на грош, но от второго хот-дога не отказался. Переселиться он, ясно, не переселился, но пробыл у Виктора в гостях двое суток. Помногу спал, видел мутные неясные сны, но хотя бы без кошмаров. Виктор уходил, когда Тиха еще давил подушку, а возвращался вечером. Говорили они мало: беседовать о жизни больше не тянуло, Тиха и так при первом знакомстве выболтал слишком много, а о работе – Тирличе и волках, то бишь – не хотелось. Зато Тиха открыл для себя новое развлечение: вайбер-группа СОТа, в которой Виктор, в отличие от Тихи, состоял и которую давал почитать. В ленте было очень мало местных новостей и овердофига сочных угарных срачей, на раз отвлекающих от паршивых мыслей. А потом в самый разгар ржачной виртуальной перепалки между двумя дачницами, обвинявшими друг друга в коварном прокалывании детского надувного бассейна под покровом ночи, выскочило сообщение, от которого Тиха так явственно изменился в лице, что заметил Виктор. – Что там? – спросил он. Тиха молча подал ему телефон, пикающий горстями ужасающихся и плачущих смайликов: прошлой ночью волк убил человека.

Конец первой части