Охота (главы 1-2)

1 Надо рвать лыжи. Блядь. Скотину резать – это еще так-сяк, но людоедствовать, пусть даже зверем, пусть даже в бессознанке… Нет уж, увольте. – А кого он съел? – спросил Тиха у теть Поли. – Ты его не знаешь, – та покусала густо намазанную бордовой помадой нижнюю губу. – На краю деревни есть домик, там еще ворота красивущие, не по домику явно. Жил там пьянчужка, Гришка Рудин. Его Лаптем звали, потому что он пытался бизнес по плетению лаптей для приезжих организовать да прогорел, понятное дело. Михалыч сказал, он после вечернего вливания у мужика с дач до дома не добрался и по дороге в канаву спать завалился. Там его волк и нашел. Представляешь? Спящего убил! «Тот самый Лапоть?» – с содроганием сообразил Тиха. А вслух сморозил: – Так ему и надо. Квасить надо было меньше. – Что ты такое говоришь? – возмутилась теть Поля и почти по-настоящему хлестнула его посудным полотенцем. * Когда Тиха решил, что загостился, и собрался домой, Виктор отпустил его не сразу. – Подожди пять минут, – приказал он и направился на кухню, спросив сам у себя: – Интересно, там еще яйца остались? – Какие яйца? – От Фаберже я бы не отказался, – раздалось вместе со звуком открывающейся двери холодильника. – Но сойдут и куриные… Тиха недоумевал. А Виктор через минуту вынес коричневое яйцо и банку с водой. Банку он сунул Тихе, а на яйцо подышал и потер о рукав. – На, – он забрал банку и дал яйцо. – Покатай по лбу и груди. Тиха заморгал, но подчинился. Виктор взял яйцо и осторожно опустил в воду. Яйцо погрузилось наполовину и осталось плавать, чуть покачиваясь. – Сглаза нет, – констатировал Виктор. – Как ты понял? – Если яйцо плавает, значит, сглаза нет. – Да? – удивился Тиха. – А я думал, если яйцо плавает, то оно тухлое. Виктор посмотрел убийственно: – Дал бы тебе в лоб, да руки заняты. Много ты понимаешь. – А почему ты решил, что на мне сглаз? – забеспокоился Тиха. – По Тирличу побегаешь, еще не такого нахватаешься, – «успокоил» Виктор. – Все, свободен. * Когда Тиха ушел, Виктора отвлекли соседские дети: прибежали одолжить соли. Потом заскочил Михалыч: узнать, не разбирается ли «Виктор Андреич» в капканах, потом знакомые парни позвали на шашлыки… В общем, Виктор как сунул злосчастную банку под журнальный столик, так про нее и забыл. И не видел, как ровно через полчаса после разговора с Тихой яйцо резко пошло на дно и, стукнувшись, треснуло: по воде причудливо завихрился пролившийся белок. * Весь следующий день Тиха лихорадочно раздумывал, как бы тихонько смыться. Он ведь тогда перестанет превращаться? Или придется идти отшельничать в необитаемые леса? И на полном ли серьезе Виктор говорил про мозговую опухоль и проклятье на крови или все-таки запугивал? Единственным результатом раздумий стала ноющая головная боль к вечеру, правда, совсем не похожая на «напоминалку». Позже защипало в глазах, зазнобило, и Тиха лег спать пораньше. Всю ночь он провел в непрочной дремоте: ни разу не уснул по-настоящему, смотрел причудливые, лишенные всякого смысла сны-видения, а ранним утром, почувствовав, что начинает гореть заживо, отыскал в горе недавно купленных, но еще не рассортированных медприпасов старый-добрый ртутный термометр. Красный столбик подскочил до тридцать девяти и пяти. Вопрос с побегом с повестки дня сошел тут же. Такого жара он за собой даже в детстве не помнил. Первый день с температурой боролся народными средствами: пил чай с медом, лимонный сок с сахаром и соблюдал строгий постельный режим, в итоге температура спала ровно на пять десятых градуса. Тогда Тиха назначил сам себе антибиотики и пил их три дня, но столбик градусника как замер на отметке «тридцать девять», так и не желал сдавать позиции. Тиха совсем не спал и почти не ел, очень мало двигался – разве поднимался по нужде да переворачивался с боку на бок – и казалось, что жаром от него пыхало на несколько шагов. И все же позвать местную фельдшерицу Тиха вызвонил теть Полю только наутро пятого дня, когда не смог сползти с постели из-за жаб. Жабы сидели у него на груди: одна выдыхала мерзким раззявленным ртом струйки огня, тяжелый взгляд второй припечатывал к кровати, как мраморная плита. Едва ли сюда пробралась нечисть из царикова долбаного царства, а значит начался бред. Теть Поля прибежала через полчаса с доктором – полной женщиной в застиранном, но безукоризненно чистом халате. Та еще раз померила температуру, послушала легкие и проверила горло. Пожала широкими покатыми плечами. – Пятый день температурите, говорите? Горло чистое, легкие в порядке. Может, госпитализируем? Не дай бог, инфекция какая. – В больницу – не поеду, – едва слышно, но твердо заявил Тиха. В больнице он лежал дважды в несознательном возрасте и, начитавшись в сети ужасов об отечественных учреждениях здравоохранения, согласился бы туда сдаться только в бессознанке в реанимобиле. – Ваша воля, – доктор, кажется, согласия и не ожидала. – Я выписываю рецепты. Отправьте кого-нибудь в город за лекарствами. Теть Поля развела бурную деятельность: закрыла магазин и лично покатила опустошать городские аптеки, а вернувшись, еще и определила своего пятнадцатилетнего внука Тихе в сиделки. Еще два дня. Больше лекарств – и никакого результата. Теть Поля требовала ложиться в больницу, Тиха даже в полудохлом состоянии уперся насмерть. Ранним утром девятого дня мальчишка – он представился, но имя в мутной голове не задержалось – дремал в изножье Тихиной кровати, неудобно привалившись к стене. Тиха боролся с галлюцинациями: по потолку носились разноцветные треугольнички, из которых училка по геометрии громко требовала составить равнобедренную трапецию. Усилием воли Тиха затыкал вредную математичку и заставлял фигурки разбежаться по углам, но спустя секунду треугольнички снова сбивались в стайку и весело мельтешили, сменяя цвет. – Мяу! «Какой-то новый бред», – вяло подумал Тиха. Но на подоконник с улицы запрыгнул самый настоящий кот – это Тиха мог видеть, с мучительным напряжением вывернув шею. Голова раскалывалась, но он смотрел. Кот был серый и непомерно огромный. Он мягко спрыгнул на пол (показалось, что просели доски), пробежался и уселся рядом с ногами мальчишки. И запел. Не музыкально замурлыкал, как делают некоторые кошки, а именно запел, хотя и без слов. Тиха почувствовал, что просто-таки обязан уснуть – но тяжелый взгляд жабы не давал. А мальчишка побледнел, покачнулся и, шаркнув спиной по стене, тяжело завалился набок. Не успел Тиха испугаться или хотя бы озадачиться, как в комнату вошел Виктор. Тоже через окно. – Ступай домой, Баюн. Кота будто выключили. Он коротко мявкнул и убрался тем же путем, что и пришел. Виктор деловито шагнул к кровати, без усилий поднял мальчишку на руки и вынес из комнаты. Потом повернулся к Тихе и сказал: – Искал клады. Тиха непонимающе свел брови. Виктор подошел к изголовью и присел, разглядывая жаб (а их больше никто не видел!): – «Где ты шлялся, скотина?» Это у тебя на лбу написано. Крупными буквами. Тиха протестующе замычал. – Нет? Значит, физиогномист из меня никудышний, – Виктор зачем-то ткнул пальцем ближнюю жабу и поморщился. – И давно ты так? Тиха думал, что не может говорить, но все-таки разлепил пересохшие губы: – Во… семь. – Часов? – Дней. Выражение лица Виктора стало… трудночитаемым. Он поднялся и зло фыркнул: – Вот сука… Нет, не ты, – в ответ на вопросительный взгляд. – Будем лечиться. Виктор вышел на веранду – послышался шум бегущей воды. Вернувшись с полным стаканом, он заглянул в камин и довольно хмыкнул. В воду плеснули маленькие угольки. Туда же отправилась щепотка соли. Виктор взболтал воду, подул на нее и пробормотал: – Чтобы на рабе Божием Тихомире не держались бы ни уроки, ни призоры, ни лихие оговоры, ни ветреные прострелы, ни ночные переполохи. Во веки веков, аминь. Он вылил немного воды на ладонь и брызнул на Тиху. Холодная, она, казалось, вот-вот зашипит и испарится на сухой раскаленной коже. Повторив операцию еще два раза, он откинул одеяло и, смочив полотенце, протер левую сторону груди. Заставил выпить, поддержав голову, несколько глотков, а остатки воды отправились на жаб. Вообще земноводные влагу любят, но эти жабы неожиданному дождю не обрадовались. Они неуклюже развернулись, свалились ни пол и уже там рассыпались мелкой, мгновенно истаявшей трухой. Виктор удовлетворенно вздохнул и поставил пустой стакан на стол. А у Тихи назрел вопрос, который он тут же попытался задать, но Виктор и слушать не захотел. – Спи, Тиша, – он потянул одеяло и накинул его край Тихе на лицо. *** Отодвинув заслонку, Езерним сквозь жиденькое пламя всматривался в потрескавшуюся глиняную фигурку. Прошла уже седмица с лишком: в этом мире больной сгорел бы в жару за считанные дни, если не часы, но цариков сучонок пока держался. Наверное, все дело в том, что он находился сейчас в другом мире. Не обращая внимания на печной жар, Езерним до боли в глазах вглядывался в рассохшуюся глину. Когда фигурка рассыплется колкой крошкой – это значит конец. Езерним умел ждать. Он собрался было вернуть заслонку на место, но тут из устья в лицо ему дохнуло горячим паром. Езерним отшатнулся, перед глазами заплясали красные пятна. Проморгавшись, он заглянул внутрь и разочарованно взвыл: фигурка лежала темная и влажная, безо всяких трещин, будто только что вылепленная, а огонь потух. Езерним бросился вон из терема. В зарослях болотной травы поджидал верный сом. Езерним прочно уселся на замшелую скользкую спину, и рыба нырнула на дно. Здесь больше оставаться нельзя. Он готовился к поспешному отступлению в любом случае: всякий раз, когда царик, разозленный гибелью очередного своего щенка, заявлялся на разборки. Тогда сходило с рук, но теперь царик, очевидно, принялся обеспечивать своим щенкам неприкосновенность. Ответственный какой выискался… Мысли роились в голове стайкой очумевших мальков, и в этом мелькании Езерним пытался отвлечься от других мыслей: как будут пылать теремок и недостроенная мельница, и как истошно, но совсем недолго будут визжать хованцы и анчутки, которые по какой-то причине не успели убраться подальше. *** Нельзя сказать, что Тиха вот так сразу и выздоровел. Он проспал до вечера, проснулся весь мокрый, хоть выжимай – температура упала до тридцати семи и восьми. Теть Поля была вне себя от радости. Наутро столбик ртути съехал на тридцать шесть и девять. После этого Тиха проспал почти двое суток и сквозь сон чувствовал, как мальчишка (да как же его зовут?) склоняется над ним проверить, дышит ли. Температура была уже нормальная. Еще три дня Тиха отъедался теть-Полиной стряпней и спал по двенадцати часов, и только потом первый раз за две недели вышел на улицу. Было умеренно жарко. Тиха – с отвычки кружилась голова и пошатывало – устроился на понтоне и с наслаждением грелся на солнышке. От яркого неба защекотало в носу – Тиха чихнул. – Будь здоров, – по травянистому склону неслышно приблизился Виктор. – Ты тогда хотел что-то спросить? – Кто меня… проклял? Сглазил? – Материалы дела засекречены, ведется расследование, – чопорно ответил Виктор, но сразу же фыркнул. – Езерним, кто ж еще. У нас с ним и без того терки, а ты еще ему лично насолил. – И… ему за это что-то будет? – осторожно уточнил Тиха. Потому что серьезно, он чуть не помер, а где один сглаз, там и второй, прививок-то от них не бывает. Разве что существуют какие-то супермощные амулеты. – Да как обычно. Задержание, допрос, мера пресечения в виде заключения под стражу, суд и приговор. К смертной казни. – Но у нас же морато… остолбенело проговорил Тиха, после чего запнулся и махнул рукой. – Шутки у тебя, конечно… – Уж какие есть. Но да, я пошутил. Насчет всего того, что до приговора. Приговор я уже вынес заочно. А про казнь – это не шутка: не знаю, какой мораторий у вас, а у нас и слова такого не знают. «Ну дебил, – подумал Тиха. – Точно. Это ж времена и нравы другие совсем…» А потом внутри зашевелилось подозрение, и фигурные облачка, потемнев, пустились в тревожный хоровод. – А кто?.. – Око за око, зуб за зуб. Закон, проверенный веками. – Но… но… я же не умер. – Исключительно вопреки его стараниям. – Я не буду его убивать! – воскликнул Тиха и вскочил на ноги, но от накатившего головокружения вынужден был снова шлепнуться на теплые доски. – Будешь, – вздохнул Виктор. – У тебя договор, забыл? – Я не смогу! – Но родственничка же смог. И алкоголика того тоже, как там его… Мишка? Гришка? – Это другое! – рыкнул Тиха, потому что Виктор со всего маху наступил на больную мозоль. – Я этого даже не помню! – Допустим, – пожал плечами Виктор. – Подумай, он не человек, и к тому же пытался убить тебя. Лучшая защита – нападение. Залитые ласковым солнцем травянистый склон и понтон, вкупе с яркими бликами по черной воде, подобной психологической обработке вообще никак не соответствовали. Такие дела надо решать в какой-нибудь криминального вида забегаловке, чтобы разбойничьи рожи по углам и неотмытые бурые пятна на полу… или хотя бы в плохую погоду. Спохватившись, что думает о постороннем, Тиха снова поднялся, но уже медленнее и осторожнее. – Я лично готов его простить, ясно? А если у тебя с ним терки, почему бы тебе самому его не того… Решил жар разгребать чужими руками, то есть лапами… зубами… тьфу! – окончательно запутавшись, он проглотил ругательство и умолк. Виктор, наблюдавший за его потугами, весело рассмеялся, и у Тихи мурашки по спине побежали. – Сегодня ночью, – отсмеявшись, сказал Виктор, будто дело было решено и согласие получено. – Сегодня ночью, понял, Тиша? А не то он изобретет другой способ с тобой расправиться. Идем, я тебе расскажу, в каких местах он бывает чаще всего. *** К вечеру Тиха собрал вещички и договорился с Пашей (еще какой-то родственник золотой женщины теть Поли), что тот подбросит до ближайшего крупного поселка городского типа. – А до утра не терпит? – удивилась теть Поля. – Паша тебя прямо до города и отвезет! Тиха наврал про срочные семейные дела, заявил, что оттуда вызовет такси. Он не знал точно, есть ли там такси, которое вот так между населенными пунктами катается, но правдоподобность версии его волновала меньше всего. Больше всего волновала необходимость установить между собой и Виктором порядочное расстояние. Для начала сойдет и такое. Тиха кинул в багажник пополневший с весны чемодан – энциклопедии, слишком громоздкие и тяжелые, пришлось бросить, но он, честно говоря, горевать по ним не стал – плюхнулся рядом с Пашкой и кивнул, напряженно глядя в лобовое стекло: – Погнали. – Что-то плохое случилось? – осторожно спросил Паша, пока они медленно-медленно ехали по неасфальтированной дороге. Выражение лица у Тихи, наверное, полностью соответствовало настроению. – Никто не умер, – вполне честно ответил Тиха. – Это самое главное, – подбодрил Паша. – Все остальное решаемо. Ясен пень. Главное, чтоб в ближайшее время он, Тиха, не умер. А остальное решаемо. На выезде из деревни заболела голова. Тиха решил – от стресса. Из-за стиснутых до скрипа челюстей. После недавнего… недавней серьезной болезни. Самовнушение. Он так старательно себя в этом убеждал, что по-настоящему запаниковал лишь тогда, когда от боли начало темнеть в глазах. В затылок воткнули раскаленное сверло и садистски медленно проворачивали то в одну сторону, то в другую. Боль пульсировала, растекалась, болели зубы, глаза, скулы… Под носом скользнуло теплое. Дрожащей рукой Тиха вытер ноздри и увидел на пальцах кровь. – Тебе плохо? – испугался Паша и, вроде, начал сбавлять скорость. – Едь! – гаркнул Тиха и едва не умер от боли, вгрызшейся в череп с тройным усердием. Сморгнул слезы и добавил почти шепотом: – Норм. Укачивает чуток. – Я думал, когда укачивает, тошнит, – с сомнением пробормотал Паша, но машина снова поехала быстрее. – Кровь тоже течет, – возразил Тиха. – Как у того тигренка на верблюдах. Паша замолчал, и Тиха понял, что упоминать детские рассказы без точных цитат и указания источника не стоит – не в ситуации, когда и без того кажется, что у него с башкой проблемы. Как они выехали на шоссе, Тиха почти не заметил. Казалось бы, на ровной дороге должно было полегчать, но нет, каждый миллиметр черепа и всего, что внутри, словно превратился в обнаженный нерв. Кровь из носа капала очень вяло, зато в самом деле начало тошнить. Да, писали же про радикальное средство облегчения болей при мигрени… Что-то там с перепадами давления… – Пакет… есть? – спросил он, едва ворочая языком. Как раз версия с укачиванием подтвердится. Паша моментально вынул из бардачка пакет. Видать, специально для страдальцев возил. Тиха, не давая себе передумать, сунул два пальца в рот. Его тряхнуло несколько раз почти сухими спазмами. Дичь писали, вот что. Легче не стало. Только сделалось ясно, что блевать с адской головной болью – очень, очень хреновая затея. Тиха чуть не вырубился в пакет мордой, почудилось, что туда вместе с желчью и слюной глаза и мозги вытекли. Или не дичь. Или проблема в том, что никакая это не мигрень… – Поворачивай, – прохрипел он через мучительную вечность. – Что? – нервно переспросил Паша. Бедолага, должно быть, уже сто раз пожалел, что подвезти взялся. – Назад едем, – повторил Тиха погромче (он надеялся, что погромче, потому что сам себя уже почти не слышал). – Хреново… – В больницу? – предложил Паша. – Нет. Домой. Потому что иначе он если не помрет от какого-нибудь инсульта, то точняк отключится. А если он отключится, то Паша все равно повезет его обратно, так до врача ближе. Лучше уж не доводить… Тиха надеялся, что с обратной дорогой процесс пойдет в обратную сторону. Увы, когда Паша остановил тачку на том самом месте, с которого совсем недавно тронулся, Тихе по-прежнему казалось, что башка сейчас прорвется и извергнется, как вулкан, раскаленной лавой. – Может, не надо тебе в таком состоянии одному оставаться? – спросил Паша и, не дожидаясь просьбы, вытащил из багажника чемодан. – Мне намного лучше, – соврал Тиха, стараясь говорить гладко. – Отлежусь. Прости… что дернул зазря. – Да ничего. Обращайся. Тиха мужественно подождал, пока он уедет. Нечеловеческим усилием вернулся во двор. Чемодан, правда, оставил: поднять его казалось таким же невозможным предприятием, как поднять лошадь. Почти-почти дотащился до крыльца… И не дошел, осел на колени, а потом дальше, ниже, глубже… По крайней мере, он упал лицом в траву, а не об ступеньку. *** Страшно подумать, сколько неприсмотренных ножей торчит то там, то здесь. Если, конечно, царик не нанял кого-нибудь их разыскивать и вытаскивать. Верно, перекинувшись и сказав заклинание, Рык становился волком, однако нож, через который он перескакивал для обратного превращения, сплошь и рядом оказывался другим: мало ли куда занесет, вернуться удавалось далеко не всегда. После этого старый нож можно было вытаскивать без опаски. Сам Рык ножей бы не набрался – его великодушно спонсировал царик, вроде как «командировочные». Вот и таскал с собой в рюкзаке целый разделочный набор. *** В носу засвербело. Тиха чихнул и понял, что все заныканные в рюкзаке ножи торчат у него из черепа, как иголки из ежика. Не успев толком перепугаться, он смачно чихнул еще раз и понял, что, во-первых, дичь какую-то думает, а во-вторых, голова больше не болит и вообще легкая и пустая, как воздушный шарик. Он приподнялся, приминая ладонями влажную от росы траву, и огляделся. В синих предрассветных сумерках белый волк светился мало не в буквальном смысле. Волк вел себя исключительно по-собачьи: чихал и подсапывал, обнюхивая старую бочку для полива, образцово-показательно задрал ногу на ближайший кустик, покружился и, шумно плюхнувшись на пушистый зад, принялся выкусывать из надхвостья блоху. Зубами он при этом стучал так, что за сохранность хвоста становилось прямо-таки страшно. – Эй, – недоуменно окликнул Тиха. – Ты что делаешь? Волк, в последний раз звонко щелкнув зубами, раскрутился и встал человеком. Он приблизился, и Тиха сделал над собой усилие, чтобы не отползти. – Почему бы не пострадать фигней, пока никто не видит, – ответил Виктор не понять, в шутку или на серьезе. – Кто-то в фен поет, как в микрофон, а я вот… – он улыбнулся одними губами. – Но что мы все обо мне да обо мне. Как твоя автомобильная прогулка? – Не очень, – процедил Тиха. – Что так? – участие в его голосе было настолько фальшивым, что хоть «Золотую малину» вручай. – Коротковата. – Об этом я и говорил, – беззлобно сказал Виктор. – Поехал бы дальше, твое жизненное путешествие тоже оказалось бы… коротковатым. И весьма неприятным к тому же. – Я бы до этой гребаной опухоли не дожил, – буркнул Тиха. – За час чуть копыта не откинул, куда там дольше. – На самом деле, если б ты не ударился в панику, понял бы, что варианты были. Сильное снотворное, например. Проспал бы всю головную боль. Можно было еще обезболивающего наглотаться. Но все эти решения, как понимаешь, временные. На дорогу. Потом спасет разве что, – Виктор ухмыльнулся, – гильотина. – Иди на хуй, – с наслаждением отчеканил Тиха. – Иди в Тирлич, – и глазом не моргнув на оскорбление, парировал Виктор. – Доберись до Езернима прежде, чем он успеет добраться до тебя. В следующий раз фору в неделю с лишним он тебе не даст. После ухода Виктора Тиха еще чуть-чуть полежал, матеря его на все корки, неохотно сгреб себя с травы и поплелся разбирать чемодан. 2 На этот раз, видимо, для разнообразия, здесь стояла глубокая ночь. От истошного детского крика звенело в ушах. Они несколько раз прошли мимо печки туда-обратно. – Что несешь? – дрожащим голосом спросила молодая мать. – Рысь, волка и спящего зайца, – отозвался Рык. Спеленутый, как гусеница, младенец затих у него на руках и сонно зачмокал. – Вот и все, – Рык с великим облегчением сунул ребенка женщине. – Коли на следующую ночь опять кричать станет, попроси кого-нибудь помочь, и сделайте все в точности как сейчас, лады? – Ой спасибочки, – боясь лишний раз вздохнуть, мать осторожно опустила ребенка в колыбельку. Выйдя из хаты, Рык хмыкнул с досадой и усмешкой пополам: сейчас он чувствовал себя точь-в-точь как детектив, которому вместо загадочного убийства подсунули пропажу чихуахуа. Впрочем, загадочное убийство еще впереди. В тот же миг улыбку с его лица будто стерли. Одно хорошо было: сильно подпорченное долгой болезнью и неудачной попыткой бегства самочувствие здесь как будто бы пришло в норму, и он впервые за две с лишним недели – странное дело – ощутил себя совсем здоровым. Но времени как следует над всем этим поразмыслить Рыку не дали: буквально через три дома его снова отвлекли. Сонный бородатый мужичонка, спотыкаясь, выкатился со двора и шлепнулся Рыку мало не в ноги, моля о помощи. Не деревня, а проходной двор для всякой нечисти: чисто тут люди по ночам не спят, а так и норовят подцепить по свою душу что-нибудь потустороннее. «Чего меня вообще в село занесло?» – подумал Рык, хотя прекрасно знал, что в собственных мыслях лукавит. Он тянул время. Другое дело, что совершенно напрасно. Царик был прав: время здесь фактически резиновое. – Спаси, родимый! К сестрице моей Мечта повадилась – до смерти ж уморит! Несколько секунд Рык лихорадочно соображал, с каких это пор мечта перестала быть достоянием воображения и к тому же еще к кому-то «повадилась». К счастью, быстро сообразил: Мечтой здесь называли дух покойника, вознамерившегося прихватить с собой живого, который слишком сильно по нему горюет. Не сказать, чтобы Рык всю жизнь мечтал пообщаться с привидением, но назвался супергероем – не жалуйся, что плащик мнется. Он послушно зашел в горницу и в мерцании тусклого свечного огонька уставился на груду тряпья на широкой лавке – ту самую страдалицу-сестрицу, по всему видать. Груда едва заметно, но мерно, вздымалась и опадала: непохоже, чтобы спящую мучили кошмары или что-то подобное. Рык присел в углу на корточки и принялся ждать. В отдалении прокричала какая-то ночная птица, по-домашнему трещал сверчок, то и дело слышался приглушенный топот и хриплое беканье-меканье – ничего подозрительного. И тут по лицу будто мягкой ладонью провели – это было не жутко, наоборот – нежно, приятно и очень убаюкивающе. Он даже не вздрогнул: только захотелось удержать эту ладонь и, прижавшись к ней щекой, мирно заснуть. Ладонь обещала не просто беспокойное забытье, но тот самый крепкий сон, который уносит с собой и болезнь, и тяжелые сумеречные мысли. Рык с усилием отстранился и прищурился. – Спи, мой хороший, – ласково прошелестело по горнице. – Спи, соколик. Баю-бай, баю-бай. В каком-нибудь метре от него из тусклого света и полумрака соткалась невысокая фигурка – мужчина ли, женщина, не понять, но нежный голос снова толкнулся в уши: – Спи-засыпай… Темной ноченькой спят все, а ты никак не спишь. Спи, солнышко. – Уйди, Дрема, – слипающиеся веки впору было пальцами удерживать. – Я не здешний, мне спать нельзя. И снова мягкой ладонью по лицу, но сладкая дымка уже немного проясняется. – Вот как, – задумчиво. – Ах, прости, прости, милый мой… Отрезвляющая ясность упала так внезапно, что Рык не удержался на корточках и сел на пол – словно ведро ледяной воды на голову вылили. А фигуры с мягкими ладонями и нежным голосом и след простыл, однако не замедлил появиться следующий ночной гость. Чуть слышно прошуршало в трубе, скрипнула, сдвигаясь, заслонка, и в хату просочился… кусочек северного сияния. По стенам и полу побежали разноцветные блики. Сияние подлетело к спящей и застыло, будто склонившись и прислушиваясь. Тотчас же едва слышное мерное дыхание участилось и начало сбиваться с ритма, срываясь на тихий болезненный стон. Рык вскочил и негромко, но отчетливо произнес: – Куда ты идешь? Мертвые к живым не ходят. Мое место свято. «Северное сияние» замерцало, отпрянуло и втянулось обратно за заслонку. Спящая коротко закашлялась и задышала уже спокойно. Рядом с огарком Рык прилепил еще две свечки. Через минуту внутри сильно запахло ладаном, и он покинул дом. Запах ладана Рык не любил: тот всегда ярко напоминал ему о похоронах. Несколько лет назад в комнате, где стояли гробы, было людно, жарко и над всеми плыла одуряюще-удушливая вонь ладана. Ему тогда даже нехорошо сделалось – пришлось идти на улицу дышать свежим воздухом. Но вот нечисть ладана боится, против этого не попишешь. Мужичок поджидал его во дворе: сидел на камушке и нервно курил. Белесый дымок четко выделялся на черном небе. – Сейчас я ее прогнал, – сказал ему Рык. – А вообще нарежь крестиков из липы да на лавке разложи. Мечта и не явится. Выслушав невнятные благодарности, Рык шел по улице и смотрел по сторонам. Деревня и впрямь прямо-таки кишела иномирными существами: просто какой-то филиал Гудыма-холма на Купалье. Но проводить глобальную зачистку в Рыковы планы не входило. В волка перекидываться пока не хотелось. Ради интереса (или чтобы оттянуть встречу с Езернимом?) он просто шагал по неширокой улочке и смотрел. Жутковатая ночная жизнь била здесь ключом. Там слепо тыкается в калитку Кумушница и шипит от злости, натолкнувшись на пучок сорванной с вечера крапивы; там звонко щелкает веретеном Мокуша – это она овец остригла, а то и у хозяйки дома клочок волос отхватила; там в небе не то метеоритом, не то огненным веником пронесется Нехороший, таща в дом деньги и масло; а возле глубокой канавы мается Оседлый призрак – видно мужик какой по пьяни в канаве потонул, да навек при ней и остался. Странные же вещи творятся в спящей сказочной деревне! А тут улица и кончилась. Рык превратился в волка и долго бежал по кустам и оврагам к первому месту, которое упоминал царик. В ушах сильно застучало, и он думал, что это колотится сердце, но через минуту понял: не сердце – перестук копыт. Остановившись, волк развернулся, и сейчас же из темноты метнулся огромный разгоряченный конь с лентами в спутанной гриве. Едва не налетев на Рыка, он поднялся на дыбы и, злобно взвизгнув, шарахнулся в сторону. Впрочем, ловкий всадник быстро справился со своенравным животным и мягко спрыгнул на траву. С его одежды капало, а светлые волосы висели вокруг узкого лица влажными сосульками. Рыку не пришлось выслеживать жертву – Езерним сам нашел его. Они стали друг против друга. Езерним смотрел, Рык мелко подрагивал челюстью. Пособие «Как вести себя с главзлодеем», глава «Как разговаривать с главзлодеем», правило первое: никогда не разговаривайте с главзлодеем. – Не верь ему, ты умрешь, – поспешно, чуть задыхаясь после быстрой езды, проговорил Езерним. – Мы, неживые, хорошо чуем смерть. Это «мы, неживые» совсем не вязалось с легкой одышкой. Разве неживые дышат? Пособие «Как вести себя с главзлодеем», глава «Как разговаривать с главзлодеем», правило второе: если вы все-таки вступили в разговор с главзлодеем, сначала обезвредьте его, а потом уже думайте над тем, что он сказал. Подумай, он не человек, и к тому же пытался убить тебя Я же первый начал – я убил его родственника, и какого отношения я жду? Он не выглядит опасным, он не выглядит чудовищем, он не причинил мне прямого зла. У него нет ни клыков, ни когтей, ни мерзкой слизи, ни полупрозрачного бултыхающего брюха. Он слишком похож на человека. Ты будешь убивать людей, а люди в отместку убьют тебя Нет, только не это! Не думать про это! А не то он изобретет другой способ с тобой расправиться Я не хочу никого убивать!!! Когда волк молча бросился, эта мысль все еще билась в мозгу. Езерним не успел даже вскинуть руки. Клыки сомкнулись один-единственный раз, и Рык тут же отскочил, тяжело дыша. Заливаясь кровью, Езерним растянулся на траве и уже не шевелился. Его кровь была не зеленая и не белая, как можно было предположить, а ярко-ярко красная. Она больно резала глаза и горчила на языке. Так быстро? И что теперь? Пособие «Как вести себя с главзлодеем», глава «Как убить главзлодея», правило первое: пристукнув главзлодея, никогда не поворачивайтесь к нему спиной. Конь, дико заржав, сорвался с места в галоп и мгновенно исчез. Рык, вздыбив шерсть и пригнув потяжелевшую голову к земле, внимательно смотрел на тело, пытаясь подметить признаки жизни, если таковые имеются. Ничего. Кровь лилась ровно и недолго, лицо выглядело спокойным, разве что чуть-чуть удивленным. И полная неподвижность – даже волосы были слишком тяжелы от воды, чтобы их растрепал ветер. У Рыка неожиданно защипало в глазах. Разве волки умеют плакать? Собаки – да, умеют. Наверное, умеют и волки. Пособие «Как вести себя с главзлодеем», глава «Как убить главзлодея», правило второе: пристукнув главзлодея, для верности переедьте его своим джипом раз десять туда-сюда, а то, что осталось, утопите в ванне с серной кислотой. В распоряжении Рыка не было ни джипа, ни серной кислоты. Он просто осторожно обнюхал тело и, поеживаясь, потрусил обратно. Сильных эмоций не было, только ощущение, что сделал что-то неприятное и не очень нужное. *** Гаврилыч вызвал из города бригаду охотников после того, как от зубов волка погибли сразу двое. Этих двоих Тиха не знал. Этих. Двоих. Три человека. Плюс два… существа. Сколько их еще будет? – Чего ты куксишься? – удивился Виктор. – Очередные два алкаша, туда им и дорога. Это волк убивает, на тебя никто не подумает, сиди спокойно. О да, дело ведь исключительно в том, что он трясется, что на него подумают. Что он в зверя превращается по ночам и людей жрет. А так – никаких проблем! Долбаный психопат. Когда уже закончится это гребаное лето??? *** Темнело. Тиха по-турецки сидел на кровати, смотрел, ничего не видя, в окно и раскачивался взад-вперед. Тянуло гнилью, ощутимо мутило, покалывало в затылке. Вот зачем? Он не собирается никуда сбегать, ничего хорошего из этого все равно не выйдет, плавали, знаем. Тиха успел наглотаться таблеток от тошноты и успокоительных капель, но не помогли ни те, ни другие. Он подошел к окну, поставил локти на подоконник и прижался лбом к холодному стеклу: честное слово, так приперло, что хоть иди да сам на очередную «миссию» напрашивайся – все лучше, чем изображать мордой лягуху и в потолок плевать. Тиха вздохнул, сдернул со стула рюкзак и потащился к знакомому дому. Стоял конец июля, и с речки тянуло прохладой. Виктор под высоким садовым светильником возился со скамеечкой и оглянулся только тогда, когда Тиха подошел к калитке. – Оп-паньки, – невнятно произнес он и выплюнул пару гвоздей. – В кои-то веки Магомет пришел к горе. Правда, с бледным видом и шаткой походкой. Тиша, ты же не собираешься опять делиться ужином с кустами? Тиха хотел огрызнуться, но опасался открыть рот. – Сиди здесь и дыши глубже, – Виктор отложил молоток. – Я кофе принесу. Через пять минут Тиха сидел на недочиненной скамейке и, кривясь, глотал горячую горькую жидкость. На вопрос «Ну что, легче?» он только маловразумительно мыкнул. – Это не по-настоящему, – напомнил Виктор. – Пока ты ведешь себя паинькой, беспокоиться не о чем. Надо просто отвлечься. Тиха прислушался к себе, понял, что уже может открыть рот без риска для дорожки, и сказал: – Я как раз за этим. – Правда? – Виктор комично задумался. – Ну давай в картишки перекинемся. Или в шашки сыграем. Или… Восемнадцать тебе есть, так? Я обычно не смотрю порнушку в компании, но ради такого случая… Тиха зыркнул на него убийственно. Виктор перестал улыбаться. – Что, ничего не привлекает? – он покосился на рюкзак. – Как насчет сбегать в Тирлич? Тиха встрепенулся. – Да. Там есть одно интересное место, где есть то, что мне бы пригодилось. – Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что? – Почему же. Знаешь, что такое «артефакт»? Тиха, не сдержавшись, фыркнул. А что, этого кто-то не знает? – И что же тебе принести? Глаз Скади? Дагон пятого уровня? – Не ругайся, – в свою очередь фыркнул Виктор. – Нет, мы люди простые, этими вашими дагонами-загонами не интересуемся. Сапоги-скороходы. Скатерть-самобранка. Гусли-самогуды. И прочее в том же духе. Тащи все, что найдешь. Тиха захлопал глазами и подумал: «А чего я, собственно, удивляюсь? Сказки-то русские». – Поедешь на поезде. В мозгах случился небольшой перегруз. Тиха попытался выпить еще кофе из опустевшей чашки, но попытка по понятным причинам успехом не увенчалась. Виктор, посмеиваясь, отобрал у него чашку. – Что ты тупишь? Да, не изобрели еще поездов, но ты представь, что попал в новые русские сказки. – А… – сказал Тиха. – Ага. Точно. Именно в новые. На прощание Виктор добавил: – Поосторожнее с артефактами. У них нередко скверный характер. *** В человека Рык перекинулся около очередной деревушки. Была та деревушка точно такая же, как все остальные, помещалась на небольшом холме, но, чуть ли не подпирая дряхлые заборы, ее опоясывали рельсы, стертые, поросшие сорной травой, зато – самые настоящие. Рельсы бежали, то теряясь в зелени, то выскакивая из нее блестящими змейками. Стояло раннее утро, и погода была восхитительная. «Как раз для небольшого путешествия», – подумал Рык и принялся оглядываться, ища что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее станцию. Не нашел. Рельсы тянулись так близко к заборам, что ветки яблонь и вишен должны были хлестать по окнам. Ага, а жители крайних домов – потерять всякий сон. Хотя… может, здесь нет регулярных рейсов? Шум приближающегося поезда возник из ниоткуда. Такое ощущение, что тот не приближался, а просто появился – большой яркий паровоз, совсем как в музее, и три красных вагончика. Паровоз, проскрежетав по веткам, проехал немного дальше и остановился, выпустив облачко дыма. Рык решительно выдохнул и поспешил на холм. Поезд, как и полагается не вполне современному средству передвижения, ехал медленно и отчаянно дымил. Тиха прошелся по всем вагонам и обнаружил, что попутчиков не наблюдается. И отлично. А то воспаленному воображению сразу же представилась картинка из «Алисы в Зазеркалье», а именно вагоны, сигающие через ручейки, и толпа невразумительных пассажиров, вопящих: «А знаешь, сколько стоит время?» Наконец, он облюбовал местечко во втором вагоне и сел у окна, безуспешно попытавшись протереть темное от копоти снаружи стекло. Ровный перестук убаюкивал не хуже Дремы, и вскоре Рык начал клевать носом, периодически бодая окно. Он пропустил момент, когда ритмичное «ту-дук-ту-дук» превратилось в стук крупных капель по каменным плитам. Кап-кап, кап-кап, кап-кап. Кап. Кап. Кап. Нет, пожалуйста, только не опять. Никаких ярко-белых, словно эфирных, волков и ярко-красной крови. Никакого ощущения штопора в затылке. Никаких разговоров про убийства. Кап. Кап. Кап. Не надо дождя, не надо тумана, не надо смерти не важно, от рака, или от потери крови, или от того, что зверь вырезал полпоселка, а оставшиеся в живых, разъяренные и трясущиеся от сверхъестественного страха, выследили его до самого дома и… Виктор, мразь, да выпусти уже меня отсюда!.. – Э-э-й, мохнатый, прие-е-е-хали, не вопи. Рык подхватился моментально, похлопал глазами. Он что, уснул? Нет, наверное, просто задумался, иначе бы… Ну, что-нибудь случилось? Царик ни разу не рассказывал, что будет, если все-таки поесть или уснуть, а Рык не пытался уточнять. Он открыл глаза и понял, что лучше бы с закрытыми посидел. Рядом с сиденьем обнаружился… баран. Симпатичный такой бяша, весь в грязно-белых кудряшках и с тяжелыми завитыми рогами. А еще с оскаленной квадратными, почти оранжевыми зубами мордой и мрачно-красными глазками без зрачка. Что и говорить, баранцы были симпатичнее, хоть и раки наполовину. – Че-е-ево орешь? – проблеял «бяша». – Дальше-е-е не е-е-еду. – Бес! – выпалил Рык. – Где-е-е? – баран нервно оглянулся, заблеял, насмешливо и без слов, и сказал: – Я, что ли? Есть такое, а что? – Ничего, – сдался Рык. – Уже ухожу. Он протиснулся мимо барана, задев мягкий круглый бок, и выскочил из вагона. Поезд остановился в чистом поле, вдалеке синел лес. Рык недоуменно хмыкнул: по его разумению «артефакты» – всякие ковры-самолеты, скатерти-самобранки и перья Финистов Ясных Соколов – следовало искать в городе или хотя бы на ярмарке. – Слушай, бес… – он повернулся, решив спросить путь у «машиниста», но поезда за спиной не оказалось. Пригревало солнышко. Рык хотел перекинуться и махать к лесу, но, подумав, плюнул на скорость, разулся и побрел по железной дороге, то балансируя на рельсах, то прыгая по шпалам, ощущая ступнями то нагретое железо, то теплое, поросшее травой дерево. Он совсем расслабился и даже, сорвав стебелек, сунул его в рот, понадеявшись, что трава за еду не считается. Дымчатая полоска у горизонта росла и темнела. На ровнехоньком лугу начали попадаться кусты и небольшие деревья, а потом по правую руку потянулась роща низеньких яблок-дичек. Рельсы как-то незаметно кончились, будто нырнули в заросли. «Следующая остановка – подземное царство». – Мммауу! – из высокой травы ему под ноги кинулся черный меховой комок. – Ммммыр! – Кис-кис-кис, – выплюнув стебелек, осторожно поманил Рык. Осторожно, потому что это Тирлич: может, кошка просто кошка, а может, и не очень. Кошка принялась ходить по кругу, высоко задирая тонкий хвост и отираясь о ноги. Рык присел и погладил ее по шелковистой… Стоп. Пальцы скользнули по твердому, и Рык увидел, что у зверька… нету глаз – просто слипшаяся над глазницами, заскорузлая до твердости шерсть. Рык поспешно отдернул руку. Его даже повело – голова пошла кругом, хотя вроде и зрелище было не такое уж страшное: ни видимой крови, ни вытекших глазных яблок, ничего особенного. – Мрр… – кошка терлась об него ушами и казалась вполне довольной жизнью. Но почему-то сделалось еще хуже: перед глазами запрыгали темные мушки. Механически поскребывая зверька по макушке, он сел на теплую траву и, зажмурившись, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов. Кошка благодушно заурчала и прижалась к его ноге горячим боком. Убедившись, что аутотренинг не слишком-то помогает, Рык глаза открыл. Хотел открыть – веки словно свинцом налились, и поднять их казалось такой же нереальной затеей, как Вию увидеть белый свет без пары помощников с вилами. Кошка заурчала еще громче, словно под боком запустили небольшой трактор. Рык запаниковал: веки было впору пальцами разлеплять, вот только руку не поднимешь. В ровный гул в ушах вплелся отдаленный посторонний звук. Урчанье кошки оборвалось, и на секунду перестало чувствоваться ее горячее тельце. В этот момент Рык таки умудрился приоткрыть глаза. Кошка стояла мордой к роще и подергивала кончиком хвоста. – Кис… – зачем-то выговорил Рык сухими губами. Она оглянулась и посмотрела на него долгим ярко-желтым взглядом. Может, кошка просто кошка, а может, и не очень. «Дурак! Она не испугалась меня! Кошка не испугалась волка!» Неясный шум приближался, распадаясь на людские голоса, шум шагов и хруст задеваемых веток. Кошка вздыбилась и, сверкнув глазами, скрылась в траве. Рык остался сидеть, с усилием тараща глаза, слушая людской гомон и борясь с желанием завалиться набок. Из рощи вывалилась группка людей – женщины и мужчины, вполне ожидаемо, кто с палкой, кто с вилами, кто с ухватом. Рык напрягся: в Тирличе к оборотням относились как-то неоднозначно. Но людей, видимо, интересовал не он. – День добрый, чужеземец, – степенно поздоровался расхристанный бородатый парень с топором. Низкий ровный голос и медленная речь плохо вязались с разгоряченным лицом и злым оживленным взглядом. Рык кивнул и что-то промычал. – Кошку черную не видал? – Посмотри на него, подлинно, видал! – из-за его широченной спины выглянула девчонка. – Почто ты ее гладил, лоб толоконный! – Откуда тебе знать? – удивился мужчина. – А ты глянь на него, синий какой. – Я… я не знал, – Рык попробовал голос и с радостью убедился, что в силах открыть рот. – А что? – А то, что это не простая кошка! – девчонка воинственно взмахнула ивовым прутом. – Это Чернизина, кошка Ягабихи! – Она плохая? – Она крадет наших детей и мертвыми скидывает на крыши, – прогудел бородач. У Рыка отвисла челюсть. – Кошка??? – Ягабиха. А Чернизина ходит по деревне и выискивает, где кричат младенцы. Мы били ее столько раз, что никаких счетов не хватит, но она крадет чужую силу и залечивает свои раны. Пока парень и девчонка рассказывали, остальные деловито прочесывали кусты и высокую траву. Рык рассеянно мазнул по ним взглядом и указал на темнеющий лес. – Она в ту сторону побежала. – Хорош! – гаркнул бородач. – Ушла к себе, не возьмешь теперь. – Как тебя звать? – спросила девчонка. – Ммм… Рык. – Волчье имя, сильное, – похвалил парень. – По делу или мимо шел? – По делу да не к вам, – Рык спохватился, что это могло прозвучать резко, но поздно было. – Я собираю чудеса. – То есть? Ты сказитель? – Нет, настоящие чудеса. Сапоги, в которых можно одним махом пройти многие мили. Скатерть, которая сама варит и жарит, – Рык с удовольствием отметил, что ворочать языком становится все легче и легче, а тяжелая слабость отступает. – И прочее в том духе. – Ааа, – протянул бородач. – В нашей деревне такого нет. Топай в город. Или, – он неожиданно хохотнул, – к Ягабихе. У нее, говорят, зело много всяких чудес. «Ага, вот прямо сейчас и потопаю. Лапти вот только подтяну!» Но он действительно встал и тут же снова чуть не присел от пронзительного девичьего визга, резанувшего уши. Все резко обернулись, но визг уже сменился громкой сердитой скороговоркой. На лугу появилось новое лицо – крупная девушка с очень светлой кожей, широким носом и выпуклыми снулыми глазами. – Как ты тут очутилась, Ежи?! – тараторила девица, которая, видимо, и визжала. – Ты меня напугала! Что ты тут делаешь? А если б я тебя – вилами? – Я заснууула, – нараспев ответила Ежи. – Солнышко теееплое, трааавка мяаагкая… – Не обращай внимания, – бородач тронул Рыка за рукав. – Это Ежи Курица. Совсем глупая девка. Рыку подумалось, а болели ли в меру древние славяне синдромом Дауна. А что? По внешности Ежи бы вполне сошла. – Вроде каждую травинку прочесали, и как такую кобылицу пропустили? – хохотнул бородач. – Что, парень, будем знакомы? А то имя спросили, а сами не представились. Я Ивор, вот эта пигалица с прутом – Ладка. – Анисья вообще-то, – девчонка неуловимо дернула рукой с прутом, и бородач, ойкнув, схватился за штаны. Рык не удержался и прыснул в кулак, но Ивор не обиделся ни на него, ни на Анисью-Ладку. – Что же, Рык, за чудесами пойдешь или все-таки в гости заглянешь? Рык вздохнул. Новые знакомые ему очень понравились, но в гостях наверняка будут угощать, а есть нельзя, причем отказываться – тоже тон плохой. И хорошо если подумают, что гость невежливый, а если решат, что нечисть от человеческой пищи рыло воротит? – Загляну в гости.