Часть 2

— Надеюсь, девочка была хороша. Потому что теперь тебе придётся познакомиться с ней ещё ближе, — по лицу Оруэлла расползается мерзкая улыбка. — Предлагаешь мне её по всему Нью-Пари искать? Говорю же, номер не спрашивал, имя не сказала, — отбиваюсь до последнего. Джордж недовольно скалится, раздражённо барабанит пальцами по столу. — Это уже не мои проблемы. Хочешь, можешь транспаранты по всему Центру расклеить. А что, женщины любят такое. Только не пиши «ищу тебя, ты охеренно трахаешься», придумай что-нибудь поромантичнее. — Ага, учту. Спасибо за совет, ублюдок. Не знаю, чего хочется больше: проломить ему череп или выбить зубы, чтоб своими же словами подавился. Самое интересное, что я настолько привык его ненавидеть, что эти кровожадные мысли уже даже не пугают. А поначалу из-за них от самого себя противно было. Видимо, хреновый он эмпатик, иначе бы уже понял, что к чему. Либо давным-давно знает, и вполне доволен — ему нахрен не сдались уважение, сочувствие его взглядам или даже страх. Хотя, наверное, именно последнее — единственная причина, почему я до сих пор здесь. Умеет убеждать, тварь. Знает, куда давить. К счастью, больше он эту тему не поднимает. Лениво пялится в экран телефона, параллельно спрашивает о моей вчерашней встрече с Шазой. Тут уже рассказываю от и до, тем более что каждый раз всё проходит по одному сценарию: Оруэлл заказывает необходимую поставку, я еду в «Реактор» для обсуждения деталей и через некоторое время забираю «заказ». Зачем в этой системе вообще третий — то есть я — для меня до сих пор остаётся загадкой. Впрочем, догадываюсь: лично Джордж и торговец не знакомы, общаются только по телефону, и в случае чего — читай: облавы или допроса — под статью попадёт отнюдь не Оруэлл. Шаза отмажется, меня в лучшем случае упекут в шахты. Перспектива — зашибись. Нетерпеливо поглядываю на часы — времени, чтобы отоспаться перед ночной сменой, всё меньше. Оруэлл это замечает и, наконец, заканчивает аудиенцию. Торопливо покидаю кабинет, но на пороге замираю от вкрадчивого напоминания: — Не забудь про девчонку, Бэр. Я не пошутил, ищи как хочешь и где хочешь. Времени тебе — несколько дней. Не то, чтобы я надеялся на тонкий юмор с его стороны, но нецензурный ответ, пришедший на ум, приходится сдержать. — Понял. Оруэлл довольно скалится и прощается окончательно: — Тому привет. Давно не заглядывал, непорядок. Надеюсь, у него всё нормально? Ага, было, пока ты про него не вспомнил. Машинально киваю и пулей вылетаю на улицу. Чертыхаюсь, закуриваю на ходу, переваривая последнюю фразу Джорджа. Том. Тома, как зовут его близкие. Ещё одна причина, почему я всё ещё не послал Оруэлла к чёртовой бабушке. Потому что когда твой лучший друг по уши вязнет в том же дерьме, что и ты, поводов для беспокойства становится больше. Особенно, если в это дерьмо затащил его ты. А если этот друг ещё и встречается с твоей сестрой, то всё пиши пропало — она тоже становится «точкой давления». Именно этим Джордж Оруэлл бессовестно пользуется: угрожает, манипулирует. Прям представляю его дрянную ухмылочку и что-то вроде «неужели спокойствие какой-то бляди из клуба тебе дороже собственных близких?». Одна проблема — «блядь из клуба» мне тоже не чужая. И как бы там ни было, подставлять и обманывать её нет никакого желания. Крэп, как же это всё сложно. Когда Оруэлл только появился на горизонте, даже подумать не мог, чем обернётся наше «знакомство». Поначалу даже казалось, что своими действиями мы и правда делаем лучше: сопротивление, все дела, отпор гнилой Церкви и светским проблядям. Со временем пришло осознание, что лучше б и дальше тусил с торчками в камере. А теперь… Теперь, помимо всего прочего, искреннее желание позвонить Лу стало навязанной необходимостью. Выкинуть её из головы всё равно будет сложно, слишком дохрена мыслей она потревожила своим внезапным появлением на арене. Хотя у меня есть пара дней подумать, как лучше повернуть дело так, чтобы не втягивать её в наши дурные игры. Приближённая к Приору, значит. Интересно, как так вообще вышло? Когда мы виделись в последний раз, Лу Рид мало напоминала человека, способного внезапно удариться в служение Инквизиции. Поправочка: если говорить о самой последней нашей встрече, в Реакторе, то вообще сложно представить, как она может быть связана ещё и с Шазой. Есть над чем поразмыслить. Фильтр обжигает пальцы, и я с удивлением понимаю, что стою у дверей собственного блока. Даже не заметил, как добрался домой: ноги сами дотащили, поддаваясь желанию тела скорее оказаться в горизонтальном положении. — И где тебя с утра носит? Окурок выпадает из пальцев, когда я резко оборачиваюсь. — Испугался? Ну, конечно, до сердечного приступа. Не на того напал, друг, просто нервы ни к черту. — У тебя ключи есть, чего не зашёл? — распахиваю дверь настежь, пропуская Тома вперёд. Лёгок на помине. — Ты на звонки не отвечал. Подумал, мало ли, не один, — он замирает на пороге, стряхивая воду с куртки. Надо же, на дождь тоже внимания не обратил. Только сейчас понимаю, что и сам весь мокрый, как собака. Смахиваю с лица влажную чёлку, подталкиваю Тома в спину. — С каких пор ты такой деликатный стал? Он выразительно закатывает глаза, явно припоминая пару пикантных ситуаций, но тему не развивает. Вместо этого бодро шагает в сторону кухонного блока и по-хозяйски гремит посудой, пока я стягиваю насквозь мокрую одежду — как можно было не заметить ливень? Всё-таки накрыло не по-детски, в башке слишком много мыслей. И все не самые радужные. Том что-то рассказывает о делах на ферме, где они живут вместе с моей сестрой. Честно стараюсь уловить суть его монолога, но она постоянно ускользает — не могу перестать думать о Лу, «приказе» Оруэлла и его непрозрачных намёках о последствиях в случае неповиновения. И снова о Лу. Чёрт. — Ты меня вообще слышишь? — Том щёлкает пальцами перед моим лицом, и от этого звука виски ещё сильнее тянет болью. — Слышу. Местные волнуются, недавно в ваших краях кого-то казнили, — надеюсь, я всё же хоть что-то понял из его слов. — Казнили давно, волнуются до сих пор, — поправляет он, — наставили патрулей… Упс. Ну, почти понял. Ещё одна проблема, как будто дохрена предыдущих недостаточно. Тома хмурится, качает головой. Слишком хорошо меня знает. Сейчас начнётся. — Ладно, это всё ерунда. Рассказывай, — переводит взгляд с сигареты в моих пальцах на выключенный телефон на столе. — Что случилось? Началось. И ведь не отстанет, пока не выпытает. Да и грызет малодушное ощущение, что если выложить правду о происходящем, то станет легче. Только кому — непонятно. Захожу издалека: — Лу вчера встретил. Случайно. В «Реакторе». Тома удивленно ухмыляется: — Ничего себе, — осекается на полуслове, но всё же продолжает. — И как она? Как, как. Всё такая же. Ловлю себя на мысли, что мне нравится вспоминать, как откровенно касался её тела во время танца. — Ну как тебе сказать… нормально. Подбираю слова, чтобы не спалиться на этих воспоминаниях. Томе оно ни к чему, а меня на данный момент больше волнует совсем другое. Рассказываю о том, что Лу работает на Приора и об утреннем разговоре с Оруэллом по этому поводу. Удивление и неподдельный интерес на лице Тома сменяется возмущением. Понимаю, брат. Этот чёрт умеет испоганить жизнь не хуже сраной Инквизиции. — И что теперь делать будешь? — Том выжидающе смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, будто просчитывает ответ заранее. Он как никто другой знает, что ослушаться Оруэлла — плохая идея. И как никто другой знает, что я бы позвонил ей в любом случае. — Думать. Пока что. — А чё тут думать? Если не тебя, так другого к ней зашлёт. Будет сложнее, но своего добьётся. А так можно попробовать сыграть на два фронта. То ли я дурак, то ли это временное помутнение рассудка. Не могу понять, к чему он клонит, поэтому молча жду разъяснений. — Тебе не обязательно выполнять всё, что он говорит. Там соврал, тут выкрутился. А дальше — разберемся, — Тома отбирает у меня зажигалку и монотонно щёлкает кремнем. — И не говори, что не думал об этом. Если бы он знал, о чём я думаю со вчерашнего вечера, то точно бы в психи записал. Хотя, судя по его насмешливому взгляду, со мной и так всё понятно. Ладно, признаюсь самому себе, что как бы я тут не распинался о своей охеренности и самодостаточности, по Лу я скучал. Мы слишком близко дружили в юности, чтобы моментально всё это перечеркнуть. Почему перестали — другой вопрос. — Ты же понимаешь, чего захочет Оруэлл, — Том говорит на полтона тише. — Сначала по мелочи, информацию выведать, может, проследить… — Но со временем его аппетиты возрастут. — Именно. — А может, я ей вообще не сдался, и мы тут зря хернёй страдаем. Тома с сомнением щурится, прекрасно улавливая иронию в моем голосе. А я-то надеялся, что получится прикинуться идиотом и обвести его вокруг пальца. Наивный. Но на то он и друг, чтобы поддержать в трудную минуту. С этим он всегда справляется на отлично. — Возможно. Но как бы там ни было, не попробуешь — не узнаешь. И я сейчас не о задании Оруэлла. Зараза. Он точно не эмпатик? Слишком верное задаёт направление. Есть о чём пораскинуть мозгами, чем я и занимаюсь на протяжении следующих дней, пока Джордж не напоминает о себе. Постепенно вырисовывается чёткий план действий, который должен в итоге привести к… к чему, я ещё не знаю. Но мне определённо не хочется, чтобы в результате пришлось пожалеть о том, что я собираюсь сделать. Когда, наконец, решаюсь набрать нужный номер, все планы и мысли улетучиваются. Волнуюсь, как подросток. Это чувство раздражает настолько, что прежде чем позвонить, выкуриваю две сигареты подряд, лишь бы занять руки и голову, получить хотя бы пару минут отсрочки. А когда всё же слышу несколько длинных гудков, то тупо смотрю на экран телефона, который категорично сообщает о недоступности абонента. Звонок, второй, третий... Бесполезно. Начинаю верить в судьбу и происки Единого. Бред, конечно, поэтому ради интереса просматриваю новостные ленты за последнее время. Раньше я мало интересовался информацией, касающейся именно Приора Инквизиции. Наоборот, с раздражением перелистывал выскакивающие ссылки на очередное восхваление Иво Мартена, великолепного в своей исключительности. Хотя, справедливости ради, пресса о нём вообще редко упоминает. Но когда натыкаюсь на то же изображение, которое показывал мне Оруэлл, едва обращаю внимание на его бледный благородный лик. Больше интересует девушка рядом с ним. Я знаю её, как облупленную. Точнее, знал. И сейчас этот глагол в прошедшем времени ощущается особенно остро. Даже с какой-то тоской. На фото Лу хмуро смотрит куда-то в сторону, не замечая камеры. Либо просто привыкла к ним. Серьёзная, сосредоточенная. Явно готовая в случае необходимости исполнить свою работу любой ценой. И, судя по предыдущим статейкам о неудачных покушениях на её начальника, цена может оказаться заоблачной. Как ты вообще в это встряла, Лу? Плевать, что я не имею на это права, но мне не нравится твоя работа. Ага, а ей не понравится моё «хобби». Идеально, блять. Она не отвечает уже несколько часов. Интерес и некоторая доля неясного волнения подстёгивает, заставляя вспомнить её адрес. Как будто забывал когда-то. У неё дома, в блоке, который она купила на подъёмные после интерната, я был всего пару раз. Потом как-то не складывалось, а после и вовсе было бы… неуместно. Но нужный дом нахожу безошибочно, среди одинаковых многоэтажек Термитника он выделяется чуть более искусным граффити. Помню, тогда мы ещё шутили, что с перепоя отыскать его будет проще. Поднимаюсь на этаж, снова без толку набирая её номер и пожирая себя за то, что вообще сюда тащусь. Человек ясно даёт понять, что занят или вообще не намерен отвечать. Мало ли кто кого встретил в сомнительном клубе? Но когда вижу дверь её блока нараспашку, понимаю, что отступать поздно. Самой Лу не видно, зато на стене красуется кривая чёткая надпись. «церковная шлюха». Весело у неё тут. Красивое граффити, ничего не скажешь. Интересно, тот, кто это написал, ещё жив? Хотя, судя по хорошо просохшей краске, у него ещё есть время скрыться из города, пока Лу будет оттирать это убожество. Мои размышления прерывает грохот ведра, поставленного на пол. В него с громким шлепком падает мокрая тряпка, а следом раздаётся пара крепких ругательств. — Стесняюсь спросить, причём тут Церковь, но тебе, похоже, стоит сменить район, — вместо приветствия делаю пару шагов вперед. Она вздрагивает и только теперь замечает меня. Замирает с растерянной улыбкой, явно застигнутая врасплох. Быстро берёт себя в руки и отвечает как ни в чём не бывало: — Стесняешься — не спрашивай. Помогай отмывать. Ногой толкает ведро в мою сторону, обозначая серьёзность своего заявления. И опять с этой своей улыбкой. На мгновение кажется, что мы всё ещё друзья, как прежде. Рид не задаёт лишних вопросов, закатывает рукава и протягивает мне тряпку. Непривычно видеть её в таком виде — в белой строгой рубашке, классических брюках и ярких домашних тапочках. Последнее явно выбивается из общего образа и делает её такой домашней, знакомой, что кажется, будто мы – те самые дети, которые ещё вчера таскали сигареты у физрука в интернате. Хорошее было время, даже когда попались и три часа просидели в карцере, от нечего делать разучивая матерные стишки. Только вот сейчас мы молча елозим ветошью по стене, почти сразу же осознавая бессмысленность этого мероприятия. Но оба продолжаем его с остервенением, не зная, с чего начать разговор. Не выдерживаю первым. — И всё же, с чего местная шпана посвящает тебе наскальную живопись? Не отрываясь от дела, Лу напряжённо протягивает: — В Корпусе работаю. В охране. Притворяться искренне удивлённым тяжело, но, видимо, во мне вместе с остатками самообладания погибает великий актёр. — Ого. Неожиданно. И как оно? — Если не считать подобной херни, в целом — нормально, — пожимает плечами, явно ожидая подвоха. Его не будет, Лу. Мы не в тех отношениях, чтобы я мог ругать твою работу, привычки или что-то ещё. — И кого охраняешь? — бросаю бесполезную тряпку обратно в мыльную воду, и, оперевшись о стену, закуриваю. Изображать неведение всё сложнее, но когда перестаю исподтишка наблюдать за ней со стороны, становится чуть легче. — Ты пришёл о моей работе поговорить? Весело усмехается без ненужного кокетства. Отбирает мою сигарету и с наслаждением затягивается, с интересом и прямо глядя в глаза. — Давай о чём-нибудь другом, — смешно морщится, выпуская дым через нос. — Сколько мы не виделись? Год? — Не считал, — признаюсь честно. — Ты, кстати, чё трубку не берешь? Рид на мгновение хмурится, но сразу же растерянно ведёт рукой в сторону, будто отмахиваясь от неприятной темы. — Телефон навернулся. Но я рада, что ты не постеснялся прийти. — А чего мне тебя стесняться? Максимум, нахрен пошлёшь, — отвечаю ей в тон, чувствуя, как скованность в разговоре рассеивается, уступая место неясному, подстёгивающему азарту. Как будто каждый ждёт, что собеседник первым скажет что-то важное, то, что нужно было сказать гораздо раньше. Например, когда мы смотрели друг на друга ошалелыми глазами, впопыхах натягивая одежду наизнанку. Едва осознавая, что только что чуть не перешли черту, за которой, возможно, друзьями оставаться будет сложнее. Хорошо помню, как она уходила со словами: — Прости, я не могу. Не хочу, чтобы всё перехерилось. Уже тогда я не понимал, с чего оно должно было перехериться. Но Лу решила по-другому. Стала избегать меня и даже нашей общей компании, а потом и вовсе пропала с радаров. Я не настаивал, постепенно привык, а потом приключился Оруэлл и стало вообще не до того. Из близких рядом остался только Тома, и то, в большей степени только потому, что ввязался в ту же историю, что и я. А так как мы оба побоялись зацепить с собой кого-то ещё, то от прежних связей тоже пришлось отказаться. Даже Ирма до сих пор не знает, чем её брат и парень занимаются на досуге. От внезапно нахлынувшей лирики меня отвлекает щелчок зажигалки: Лу подкуривает ещё одну сигарету и испытывающе спрашивает, возможно, не в первый раз: — Так с чего я должна была тебя послать? Ты вон мне помогаешь. Тычет пальцем в корявую надпись на стене, пытаясь подколупнуть ногтём краску. — Ничего необычного, да? — Губы сами растягиваются в улыбке, как у счастливого идиота, просто потому что я окончательно понимаю, как мне её не хватало. Как друга, конечно же. Неважно, почему всё вышло именно так, и совершенно плевать, что сейчас между нами, мерзко хихикая, стоит Оруэлл. Он уже кажется мне едва ли не мифическим, как злодей из детского мультика. Добро всегда побеждает зло, а в том, что мы и есть добро, я никогда не сомневался. Осталось только разобраться с «инквизиторской шлюхой» и напиться в баре, как в старые добрые. Звучит, как план, который мне охренеть как нравится. — Мылом неделю смывать будем. Химия какая дома есть? — Зайди, сам глянь, — Лу кивает в сторону двери, собирая волосы в хвост перед финальной битвой с дурацкой надписью. Нужные бутылки находятся сразу, и с жидкостью для очистки труб дело идёт быстрее. Когда от букв остаётся едва заметный след и прочесть уже ничего нельзя, Рид, запыхавшись, ворчит: — Проломить бы уродам бошки, но это статья. Кровожадная женщина. Интересно, с каких пор? — Могу скальпель одолжить, порезать. Или укол пентобарбиталом, тоже неплохая штука, — со знанием дела предлагаю я, от чего Лу смотрит на меня с таким удивлением, будто я тут только что появился. — Ты же против насилия! — Но смеётся так заразительно, что невольно улыбаюсь в ответ. Против, конечно. Если бы она знала, насколько. — Ну, помогать — так до конца. Пусть знают, что они выбрали не ту дверь. Не скрывая интереса, наблюдаю за её резкими движениями, за тем, как она устало откидывает упавшие на глаза светлые пряди. Замечаю покрасневшие, слегка сбитые костяшки пальцев. Об этом тоже хочу спросить, но понимаю, что пока не время. Она ещё не решила, скальпель или барбитураты. Лу внимательно, слегка нахмурившись, окидывает меня взглядом с ног до головы. А потом вдруг решительно, словно давно хотела это сделать, обхватывает руками, крепко прижимая к себе. — Твою мать, как же я скучала. Ну и дура же… Обнимаю её в ответ, честно сдерживаясь, чтобы не удариться в сентиментальное «я тоже скучал». Зачем говорить то, что и так понятно? — За год поумнела, надеюсь? Хотя, если учесть, что подалась в Корпус… Да ну не бей ты меня! — Стараюсь увернуться, но в последний момент кара настигает своего героя, а мы хохочем, как придурки, которые только притворяются взрослыми адекватными людьми. Лу, ты действительно думала, что мы могли всё перехерить? Дружеские объятия выходят из-под контроля, когда ведро с грохотом опрокидывается, заливая нам ноги грязной водой. Лу шипит, как кошка, и смешно трясёт мокрой ступнёй, разбрызгивая мутные капли во все стороны. — А я тебе говорил, нельзя издеваться над интеллигенцией, безжалостный ты силовик! — Чуть приподнимаю её над полом, заставляя посмотреть мне в глаза. Не знаю, зачем вообще это делаю, но от её ошарашенного взгляда и внезапно смолкшего смеха становится настолько хорошо, как будто так и должно было случиться. — У тебя кроссовки хлюпают, интеллигенция, — Лу говорит так тихо, что слышно, как за соседней дверью бубнит телевизор. — Пошли в блок, пока мы тут окончательно всё не разгромили. Отпускать её не хочется. Совсем как тем вечером в «Реакторе», когда Лу слишком тесно прижималась ко мне всем телом. Только сейчас вокруг никого нет, мы трезвые и она не собирается убегать. — Если я умру от воспаления лёгких, пусть на моей могиле напишут: «во всём виновата Лу Рид», — отвечаю со всей серьёзностью, на которую способен. Хотя, о чём это я – смерть от пневмонии мне не грозит. Чтобы сдохнуть от естественных причин, нужно вести более спокойный образ жизни. Но Лу о моём образе жизни знать явно не обязательно. — Ой, дурак, — неловко мазнув кончиком носа по моей щеке и от этого смутившись, она осторожно встаёт на носочки. Понимает, что отпускать не собираюсь. Но не вырывается, спокойно ждёт, не отворачиваясь. Башку срывает от того, как она смотрит — испытывающе, с вызовом. Так же, как и тогда, только на этот раз ничего не боится. Всё правильно, Лу. Зачем бояться, если перехеривать нечего? Только если начинать с нуля. Главное, не торопиться. Или уже поздно? Не могу сказать, в какой момент остальные мысли окончательно выветриваются из головы вместе со здравым смыслом. Возможно, когда Лу затягивает меня в блок и, ткнув пальцем в сторону ванной, ворчит: — Помирать он тут собрался… Иди, интеллигент, пока не простудился. А то придётся тебе антибиотики колоть, или что там у вас… Или когда, закатав влажные снизу джинсы, босыми ногами шлёпаю по ледяному полу её кухни, а она суёт мне в руки кружку кипятка со словами: — Чай, кофе найдёшь. Из еды – только морковка, можешь погрызть. Лу, какая, нахрен, морковка? Ты стоишь напротив в одном полотенце, и это явно превалирует в первостепенности над желанием пожрать. Впрочем, когда она возвращается из душа, завязывая мокрые волосы в неаккуратный пучок, пресловутый здравый смысл точно становится чем-то абсолютно лишним. Не знаю, то ли за этот год, или сколько там, мы действительно стали совершенно чужими и поэтому смотрим друг на друга другими глазами, то ли просто вернулись в исходную точку, где всё изначально началось и сразу же закончилось. Рид забирает мою кружку с уже остывшим кофе и залпом выпивает то, что в ней ещё оставалось. Подкуривает из моей пачки, лежащей на столе и, с трудом выговаривая слова, но всё же произносит их чётко, словно заранее готовилась: — Давай начистоту? Ты так на меня смотришь, что начинает казаться, как будто ты заранее знал, что так всё и будет. Если бы я знал, Лу, пришёл бы раньше. Как минимум на несколько месяцев. Но вместо этого нарочито медленно поднимаю взгляд от её голых колен до ключиц, на которых в полумраке комнаты блестят капли воды. — А может, это ты знала, когда говорила, что не поменяла номер? — Задерживаюсь на упрямо сжатых губах, в которых яркой точкой застывает сигаретный уголёк. Шумно выдыхает, будто «начистоту» ей уже и самой не особо нравится. Или наоборот? Да какая разница, если от ощущения дежавю напрочь ломит грудную клетку? Давай уже, Лу, или отступай, или доводи дело до конца. Теперь терять нечего. Она целует первая. Осторожно, глубоко, прерываясь только для того, чтобы позволить снять с себя полотенце. Оно легко соскальзывает на пол, и Рид вздрагивает под моими ладонями. Её язык у меня во рту. С привкусом кофе. Хочется сожрать её полностью, укусить, прижать к себе так крепко, чтобы сам дышать не мог. Ловко стаскивает с меня футболку, скользит пальцами по животу. Замирает, когда касается ремня — чуть отстраняется, смотрит вопросительно. — Серьёзно, Лу? Разрешения спрашиваешь? Нравится, как она пытается скрыть смущение. Закусывает распухшую нижнюю губу, отводит взгляд. Интересно, она только со мной такая… нерешительная? А впрочем, не хочу знать. Тут и так всё ясно. Охуенная. С ней надо медленно, по крайней мере, сейчас. — Иди ко мне, — на этот раз мягко притягиваю Лу к себе, едва касаясь подбородка. Больше не сомневается — легко справляется с ремнём, давая возможность дальше раздеться самому. Едва одежда оказывается на полу, Рид льнёт ко мне всем телом, возбуждающе касается твёрдыми сосками моей кожи. Прижимаю её к холодной стене, ощущая, как она дрожит. — На этот раз не убежишь? — провожу губами по шее, опускаясь ниже, к груди. — Нет, — шумно и горячо дышит, позволяя ласкать себя, касаться самых чувствительных точек. — Я хочу тебя. Всего. Не сдерживаю хриплого выдоха, когда она скользит пальцами по напряжённому члену, уверенно сжимая его ладонью, направляя. Помогаю ей приподняться и обхватить меня ногами. От плавных движений внутри неё кружится голова. Лу стонет так, что я чувствую себя подростком, готовым сразу кончить. Сдерживаюсь, конечно, но сейчас охеренно настолько, насколько это вообще возможно. Её влажные волосы, пахнущие мятным шампунем, рассыпаются по плечам, прохладно щекочут моё лицо. Целует, задыхаясь. Кусает губы. Шепчет какую-то ерунду, царапая спину. Мурашки. Чёртовы, сука, мурашки, от того, как она вскрикивает и сильнее сжимает мои бёдра ногами. Это подстёгивает, заставляя ускорить темп. Едва отстранившись, вглядываюсь в широко раскрытые потемневшие глаза. — У меня голову сносит от тебя. И собственный голос сквозь ритмичные движения кажется мне слишком громким. Наверное, давно надо было это сказать, Лу. Найти тебя, позвонить, написать… Рид засыпает под утро. Кажется, о чём-то говорим, перед тем как она проваливается в сон, но позже я мало что смогу вспомнить, раз за разом вспоминая её лицо во время оргазма. Пытаюсь не думать о том, что нас ждёт после. И вообще — нас ли? Сам не знаю, хочу ли я этого «нас». А уж чего хочет Лу — даже не представляю. Беру в руки телефон, стараясь не разбудить её, спящую на моём плече. Бесцельно листаю ленты в соцсетях, понимая, что самому заснуть не удастся. Некстати зачитываюсь статьёй именитого кардиохирурга, на которого подписан уже пару лет. Не могу сказать, что сейчас мне очень важно знать, что он там понаписал, но текст хотя бы отвлекает от желания разбудить Рид с одной единственной и вполне оправданной целью… Все желания и цели отходят на второй план, когда приходит сообщение от Оруэлла. Не решаюсь открывать блядское уведомление. Пока его не было, казалось же, что всё нормально. Хорошо. Охеренно даже. И всё равно нажимаю на долбаный конвертик на экране. Становится холодно, как будто какая-то тварь открыла окно настежь. Лу беспокойно вздрагивает во сне, словно что-то чувствует. Пара строк, от которых тошнит до ломоты: «Тебе не кажется, что все сроки уже вышли? Какие новости, Бэр?». Сука, ну почему именно сейчас?!