Часть 3

«Тебе не кажется, что все сроки уже вышли? Какие новости, Бэр?» Какие, какие… хреновые. По крайней мере, для меня. Но Оруэллу об этом знать не обязательно, поэтому откладываю ответ до лучших времён. Например, до тех, пока не решу, как выкручиваться из этого дерьма, желательно, с минимальными потерями. Ну или хотя бы до обеда: всё равно в чумную голову ни одна здравая мысль не идёт. Тщетно пытаюсь уснуть хотя бы на пару часов. Считаю мифических овечек, отрешённо листаю новостную ленту, разглядываю спящую Лу. Последнее из всех доступных способов не поехать крышей — самое приятное. Она сонно вздыхает, ворочается с боку на бок, что-то бормочет. Смешная. Никогда её такой не видел. Но сегодня с твёрдой уверенностью могу сказать, что лицезрел Лу Рид практически во всех возможных состояниях. И одно из них мне понравилось больше всего — когда она стонет так, что не слышно ничего вокруг, кроме её голоса. Телефон бодро оповещает о новом сообщении. На этот раз от Тома. Открываю сразу же, прекрасно понимая, что ради простого «как дела?» в пять утра он писать не будет. Да и вообще, подобные беседы мы предпочитаем устраивать вживую. «Новости видел?» Серьёзно? Со с ранья про новости? Пытаюсь представить, что же там такое. Вроде только что читал какую-то информационную хрень, но в памяти не отложилось ничего. «А ты время видел?» «Посмотри. Хер уснёшь теперь» Интригует. Быстро перехожу по сайтам, цепляясь за каждую не замеченную ранее строчку. Увеличение влияния Церкви. Пфф, нашли чем удивить. Эти ублюдки глотки перегрызут, лишь бы урвать кусок побольше. Конечно, всё под предлогом самозабвенной помощи обществу. Приоритетный контроль над силовыми структурами, надзор над опасным производством… Ага, то есть во всех сферах жизнеобеспечения. Будут орать, что всё тут только благодаря им функционирует. Как будто раньше не так было. Интересно стало на втором информационном блоке. Очень интересно, просто до охренения, потому что касается лично меня и каждого из моих друзей. Видимо, церковникам настолько хотелось расширить полномочия и сунуть свой долбаный нос во все щели, что они даже поделились с Советом влиянием на права и свободы псиоников. Не более месяца на трудоустройство после выпуска из интерната, работать до смерти, точнее, простите, до увольнения по возрасту. Но давайте будем откровенны, до смерти — более точное определение. Ни вздохнуть, ни выдохнуть, и если раньше подсовывать направления могла только Церковь, то теперь и Совет будет тыкать, куда нам идти пахать на всю оставшуюся жизнь. Иногда радуюсь, что хилером родился, тут вариант такой, что вариантов нет. Хотя бывают исключения, но думать об этом сейчас не хочется. Дохожу до главного. «Каждый псионик обязан, исходя из своих пси, отработать на благо общества три часа в месяц. Вид работ определяется светскими властями и является неоплачиваемым актом благодарности обществу». Стесняюсь спросить, за что я должен благодарить общество? За то, что псиоников согнали в районы типа Термитника? Или, может, за клеймо, как у скота в загоне? Да я ещё десяток поводов найду, за что сказать искреннее спасибо и плюнуть в морду этим долбоёбам в орарях и дорогих костюмах. Только на виселицу потом не хочется. В такие моменты начинаю понимать Оруэлла в его стремлениях и попытках хоть как-то противостоять зажравшимся властям. Хотя казалось бы, что такое три часа в месяц? Херня хернёй, но как же "приятно" осознавать, что именно в это время ты абсолютно бесплатно можешь пострадать или даже сдохнуть во благо общества и человечества в целом. Тома прав, уснуть теперь точно не получится. Мало того, что пора вставать, так ещё и настроение ни к чёрту. Хочется напиться и забыться, расквасить кому-нибудь табло, а ещё лучше – родиться в доштормовые. Хотя читал я пару книжек, их ещё антиутопиями называют. Тогда тоже дерьма хватало. Осторожно выбираюсь из постели, стараясь не разбудить Лу, и иду бороться с её автоматикой в душе. Интересно, она её принципиально не ремонтирует или ещё просто не нашёлся рыцарь в блестящих доспехах, способный починить кран, из которого льётся кипяток попеременно с ледяной водой? Впрочем, может, она фанат контрастных обливаний, кто знает. Надо спросить при случае. Уверенно проиграв бой сантехнике и дважды чуть не сварившись, стараюсь не зацикливаться на неприятных новостях. Мысли постепенно укладываются в голове и растягиваются вдоль спинного мозга, появляется желание выпить кофе и выглядеть на работе адекватным членом социума. Дело за малым – решить, как закончить это утро. В иной ситуации я бы не особо парился: встал, собрался, ушёл, всем спасибо, все свободны. Но сейчас, конечно, не могу. От Лу — не могу. Слышу, как она ворочается в постели и негромко ворчит. — Привет, — смотрю на неё и понимаю, что как бы там ни было, такой вижу впервые. Растерянной, беззащитной и, в то же время, абсолютно спокойной. — Привет. Рид вяло перекатывается на спину, натягивает повыше одеяло, будто пытаясь спрятаться. Да ладно тебе, Лу, теперь-то что я там не видел? За её движениями слежу с интересом, и она это замечает — с вызовом поднимает глаза, скользит взглядом, оглядывая меня с ног до головы, иронично улыбается, когда понимает, что я бесцеремонно обмотался её полотенцем. И неловко отворачивается, отрешённо уставившись куда-то в сторону. — У нас проблемы? — теперь уже усмехаюсь я. У нас... Ну, это ты загнул, брат. Осторожней на поворотах. Лу задумчиво накручивает локон на палец, хмурится, будто сомневаясь, что ответить. — А почему у нас должны быть проблемы? — отмирает, наконец, и тянется за сигаретами, лежащими на полу. Одеяло сползает, оставляя её совершенно обнажённой. Зависаю на пару мгновений на этом зрелище, не сразу соображая, что она вообще только что сказала. — Проблемы могли быть, если после такого мне бы пришлось идти с мамой к врачу. А так я уже взрослая девочка, да и в случае чего, врач вон стоит, далеко ходить не надо, — опускает босые ноги на холодные бетонные плиты, подкуривает две сигареты сразу и одну отдает мне. — Перехеривать нечего. Можно даже снова попробовать дружить. Отличное предложение, я — за. Удивительно от неё слышать что-то подобное, обычно это мне приходится разряжать обстановку едва ли уместными шуточками. — Надо было тебе сразу понять, что дружбу сексом не испортишь, — всё же не удерживаюсь от них, иначе совсем странно получается. Наш разговор похож на игру в большой теннис — интересно, кто первый на выдохе потеряет мяч и опустит ракетку. — Пусть это будет одиннадцатым постулатом, — Лу смешно закатывает глаза, выпуская дым в потолок. — Единственным, который стоит выучить. Будем считать, что она выиграла этот гейм. Урок усвоен каждым, партию можно закончить досрочно. — Ну хоть этот материал ты усвоила, пусть и с опозданием, — непроизвольно касаюсь её руки и замечаю небольшой свежий шрам на предплечье. — Шальная пуля? Рид вздрагивает и чуть отстраняется, прикрывает яркую отметину ладонью. — Можно и так сказать. Профессиональные риски, — отводит взгляд, вхолостую щёлкает зажигалкой. — Уже всё нормально. Хочется сказать пару ласковых, но приходится промолчать. Ей явно не понравится, если я выложу всё, что об этом думаю. Тушит окурок в пепельнице и, больше не кутаясь в одеяло, даже не пытаясь прикрыть наготу, проходит мимо меня в сторону ванной. Останавливается на пороге и как-то вскользь интересуется: — Останешься? До работы ещё есть время. Не смотрит на часы, но так пристально вглядывается в моё лицо, что становится не по себе. Ненадолго, буквально на пару секунд, но их хватает, чтобы принять решение: — Не могу, смена с утра. Ещё домой надо заскочить. Лу однобоко улыбается, пожимает плечами. Невозможно понять, о чём она думает и думает ли вообще. Не останавливает и не держит. И, блять, не отпускает, что бы я там ни говорил. — Тогда дверь с той стороны сильнее захлопни, — наконец, произносит она, чуть подавшись вперёд и, словно одумавшись, сразу же отступает назад. Не смею возражать, мадемуазель. Попрощаться на этом моменте будет лучшим вариантом из возможных. Кажется, нам обоим есть что переварить. Выхожу из блока под её тихую ругань и шипение воды из крана. Кажется, Рид только что обожглась. И, судя по грохоту за закрытой дверью, что-то уронила. Быстро спускаюсь по лестнице и только на улице понимаю, что так и не спросил её новый номер… — Серьёзно, месье Клавье, не дёргайтесь, а то без детородных органов останетесь, — стараюсь говорить спокойным тоном, пока ножницы опасно клацают в паре миллиметров от яиц здоровенного мужика, почти полностью закованного в гипс. Он испуганно вздрагивает и усиленно пытается исполнить моё вежливое пожелание. Выходит хреново, и с каждым взмахом ножниц Клавье с извинениями повторяет: — Да я это… щекотки просто боюсь. — А я боюсь отрезать лишнего, — честно стараюсь не заржать, продолжая свои нехитрые манипуляции под пристальным взглядом Анны, новенькой медсестры, которая явно впервые видит голого бугая, переломанного во всевозможных местах. — Месье Бэр, а можно я попробую? — Анна тянется к инструменту, и я с готовностью передаю Клавье в её неопытные руки под его судорожные протесты. Прекрасный день, чтобы научить юную коллегу предоперационной подготовке пациента. И компания приятная — оба дёргаются: один от щекотки, другая от страха. Херня в том, что я тоже дёргаюсь. От каждого, сука, звонка. Телефон хочется разбить к чёртовой матери, чтоб ничего от него не ждать. И всё равно постоянно поглядываю на экран, отвлекаясь от своих прямых рабочих обязанностей. Оруэллу я так и не отвечаю. Он тоже пока молчит — и не факт, что это хорошо. Тем более после утренних новостей по-любому грядёт какое-то движение, отвертеться от которого не получится. Догадки подтверждаются в самое ближайшее время. Как раз когда месье Клавье, очарованный смущением Анны, расслабляется и перестаёт трястись, как припадочный, постукивая загипсованными конечностями о кушетку. В очередной раз проверяю мобильный и вижу голосовое от Томы. Киваю медсестре, почти закончившей с многострадальной стрижкой паха несчастному пациенту, и выхожу в пустой коридор. Текст сообщения сумбурный, почти нечленораздельный, поэтому прослушиваю дважды. Что-то про те же нововведения властей, возмущения Оруэлла и вечернее собрание. Терпеть не могу эти сборища. Джордж будет ходить общипанным павлином, раздавать ценные указания, а в конце обязательно зачитает какую-нибудь ересь из потрёпанной доштормовой книжки. Никогда не вслушиваюсь в эти бредни, даже название не помню. Однако на этот раз мне везёт. Едва отправляю Тому короткое «ок», звонит Шаза. Как всегда жеманно растягивает слова, но быстро переходит к сути: поставка готова. Специально договариваюсь на вечер, прикрываясь окончанием смены. Охренеть какая удача: можно пропустить внеочередное «собрание» и не лицезреть морду Оруэлла лишние часа полтора. Лучше уж Шаза, чем он. Долго думать об Оруэлле и поставках не получается. Из-за дверей процедурной раздаётся протяжный вопль и визгливые женские причитания. Твою мать, кажется, у Клавье случилась ещё одна травма. Хотя после того, как его придавило бетонной плитой, подрезанные гениталии могут показаться сущим пустяком. Время натягивать на лицо серьёзное выражение и готовиться к выволочке от начальства за этот косяк. С остальным разберусь позже… То самое «позже» наступает около семи, после насыщенного дня в компании расстроенной Анны, злого завотделением и дюжины больных, собирающихся помереть здесь и сейчас. Это здорово отвлекает от гнетущих мыслей и подавленного настроения в целом: сегодня только ленивый не высказался на тему Церкви и Совета. Подобные беседы предусмотрительно обхожу стороной. Хватило уже. Шаза встречает распростёртыми объятиями, подозрительной усмешкой и тремя ящиками, загруженными в неприметный фургон и надёжно замаскированными под строительные отходы. Придирчиво осматриваю содержимое, проверяю коробки с патронами и упакованные в специальную плёнку баллоны с горючей смесью. Никогда не думал, что буду разбираться в подобной дряни, но сейчас уже настолько всё равно – будто гипоалергенные гвоздики в букете пересчитываю. Под хлопок ржавых дверей кузова торговец пересчитывает купюры и мимоходом интересуется: — Всё в норме? Утвердительно киваю, получая его довольный оскал. И понимаю, что если не спрошу сейчас, то потом шанса может и не представиться. — Нахрена ты Оруэллу про девчонку сказал? Шаза непонимающе щурится, склоняет голову набок. Хлопает по ладони денежным прессом, рассматривая меня из-под блестящих в свете фонаря очков. — Какую девчонку? — хмурит брови, явно не понимая, о чём я. Ну, или актёр из него первоклассный. — Из «Реактора». Птичка высокого полёта, помнишь? Затуманенный наркотой взгляд торговца проясняется. Нервный смешок растягивает его губы в ухмылку, от которой становится не по себе. На пару секунд, но всё же. — Ты идиот? Или меня за идиота держишь? Не получив ответа, продолжает: — Если я буду разносить сплетни, как думаешь, насколько быстро мою красивую башку найдут в ближайшей канаве? Вот блять. Такой простой вывод даже не приходил в мою тупую голову. И дело даже не в его резонности, а в том, что прежде чем высказывать подобные предположения, стоило пораскинуть мозгами. Которые, видимо, совсем отшибло. — Извини, херню сказал, — примирительно протягиваю ему ладонь. Пожимает её спустя секундную заминку, ненадолго задерживает жест. Медленно, почти угрожающе тянет: — Бывает. Но разве я не прощу своему другу мелкой оплошности? Не разжимая пальцев, притягивает меня к себе, обдавая липким сладким запахом женского парфюма, панибратски хлопает по спине. — Лучше подумай ещё раз, кто бы это мог быть, Бэр. Сегодня он сдал тебя Оруэллу, а завтра сдаст ещё кому-нибудь, повыше. Спасибо за совет. Не скажу, что это плюс одна фобия, но хорошего настроения не добавляет. Сука, он прав до последнего слова. — Идей нет? Ты в «Реакторе» каждую мышь знаешь. — Мышь, но не крысу. Знал бы — сам понимаешь, — Шаза отстраняется, хлопает себя по карманам. — Так что как найдёшь её — свистни, кто у нас тут такой умный. Достаёт дорогую зажигалку, сверкающую на свету латунным гравированным боком. Крутит её в пальцах, задумчиво щёлкает кремнем. — Клуб полный был. Мало ли, какая тварь… — Не озвучиваю пришедшую в голову мысль. Если Лу было важно, чтобы её никто не увидел и не узнал, какого чёрта она вообще меня окликнула? Эмоций не сдержала? Почему не ушла сразу после того, как закончила с Шазой? На кой хрен я вообще об этом подумал?.. — Эта тварь... — торговец, наконец, подкуривает длинную тонкую сигарету и с видимым наслаждением затягивается. — Будешь? Качаю головой. Не люблю табак со вкусом вишни. — Как хочешь, — Шаза жмёт плечами, выпускает дым в воздух, теряя очертания в сером мареве. — Так вот, эта тварь явно не знала, что из «Реактора» девочка уехала не с тобой, зато видела, как вы там зажигали. Так что охрану со счетов можешь списывать. Они первые камеры смотрят. На этом сворачиваемся. Водитель из меня такой себе, поэтому еду максимально спокойно, соблюдая правила — да и наш склад недалеко. Успокаивает то, что полиция – редкий гость в Термитнике, и предыдущие поездки с «грузом» проходили без происшествий. Только в прошлые разы башка от мыслей не распухала. Сейчас же – по швам трещит. Оттягивая встречу с Оруэллом, созваниваюсь с Томой. По моим расчётам, сбор у Джорджа уже должен был закончиться, а значит, сейчас друг едет либо домой, либо по поручению. Если второе — возможно, встретимся. Мне снова везёт, и, выгрузив ящики на точке, отправляюсь к Тому. Он предусмотрительно не говорит по телефону, чем занят, но судя по дёрганым фразам в трубке, Оруэлл придумал очередную срань. Машину, естественно, оставляю — хмурый охранник, Клод, бегло осматривая груз и тачку, отпускает на все четыре стороны. Странный парень, молчаливый и всегда какой-то пришибленный. Даже со своими немногословен. А с другой стороны, можем ли мы считать друг друга своими? То, что нас связали Джордж Оруэлл и нелюбовь к церковникам, ничего не значит. Интересный, кстати, момент. Явный недочёт Оруэлла. Мы вот, вроде, заодно: движение сопротивления – звучит красиво и даже вполне себе гордо. Но при этом мы не единый организм, а лишь отдельно взятые его компоненты. Сгинет один — никто и не вспомнит. Мы даже имена почти не запоминаем: так, в лучшем случае – лица, яркие приметы. Если вернуться к прошлому умозаключению, то нас даже не Оруэлл связал, а ненависть к нему. Но то, что происходит в мире, мы ненавидим больше. Эта чаша весов перевешивает почти до упора, и только поэтому Джордж может смотреть свысока. Тому нахожу недалеко от своей же больницы. Сидит на лавочке, задумчиво глядя прямо перед собой. Вздрагивает и слегка теряется, когда хлопаю его по плечу. — Друг, ты в порядке? — Устраиваюсь рядом с ним, тяжело вытягивая вперёд ноги. Замотался. Можно сказать, заебался, но до этого ещё как минимум пара часов, за которые вполне можно понадеяться добраться до дома и с неспокойной совестью лечь спать. — Ага. В порядке, — отзывается Том, прерывая мои псевдофилософские рассуждения. — Ты как? — В целом или в частности? Что так, что так — бывало и лучше, — ему можно не врать и сказать честно. — Что там Оруэлл выдумал? Или опять два часа херню из книжки вычитывал? — Тебе процитировать? — Ну попробуй. — В массе своей люди слабы и трусливы, не готовы к свободе и боятся правды, а значит, надо, чтобы кто-то сильный управлял ими, — Тома монотонно раскачивается из стороны в сторону, прикрыв глаза. Как молитву гундосит, но с такой иронией, что в который раз убеждаюсь: не зря мы на одной волне. — Это мы, значит, слабые и трусливые, а он — сильный благодетель? — Усмехаюсь в ладонь, пряча огонёк зажигалки от порыва ветра. — Охеренно заливает. Так что этот благодетель придумал? На Церковь с копьями пойдём? Или Инквизицию заминируем? Я там как раз тротила привез, на всех хватит. Том отмахивается и поднимает глаза вверх, я невольно повторяю за ним. — Не понял. Чё за хрень? Над входом в больницу вместо светящейся звезды жизни висит голограмма «пси». Огромная и яркая настолько, что глаза режет. — Так по всему городу. Термитник на мне и Монро, у кого-то — Центр, короче, по районам раскидались, — поясняет Том, откидываясь назад. — Вы как звезду хакнули?! — Не спрашивай. Ща проверки начнутся, ещё вспомнит какая собака, что тебя привлекали. А так — ничего не знаю, ничего не видел. — Ага, ничего никому не скажу, — допытываться не буду, возможно, Том дело говорит. Не нравится только, что именно его в этот район закинули. Чуется какая-то аналогия, а какая именно — пока не улавливаю. — Что дальше? Голограммы — мелочь, их на место через час вернут, — с брезгливостью наблюдаю за торчком, ковыряющимся в урне. Ничего необычного. Здесь даже мало кто заметит эти «пси» повсюду. Тут у людей другие проблемы — например, закладка в мусорном баке или ещё что-то не менее важное. — Беспокойство. Беспорядки. В Термитнике меньше, зато в Центре… прикинь как чистые там сейчас перетрясутся. — А заодно свою панику выльют на тех, кто вообще ни при чём, — щелчком отправляю окурок в сторону всё той же урны, спугивая обдолбыша. — Обалденная идея, пять с плюсом. Наркоша забавно отскакивает в сторону, и явно только теперь заметив нас, боком валит в противоположную сторону. — Да нормально. А чё они, херни наворотили, думают, так просто всё с рук сойдёт? Логично. Натворил — отвечай. Только у каждого свой масштаб: у кого-то тянет на пинок под задницу, у других же — в лучшем случае на шахты. Мы из второго списка. Тома вызывает такси, чтобы успеть на дневной тариф до фермы. Предлагаю ему остаться у меня, но он отказывается — не хочет оставлять Ирму одну. Тоже верно. Ни к чему оно, тем более сейчас. Прощаемся под звуки телефонного звонка из моего кармана — на этот раз Оруэлл решает позвонить, а не ждать от меня сообщений. Похоже, я слишком долго тянул и всё равно оказался нихрена не готов к этому разговору. Закуриваю очередную и сразу же давлю едва начатую сигарету носком ботинка. Никотин скоро со всех жизненно важных органов капать начнёт. — Ну привет, пропащий, — голос в трубке подозрительно спокойный, весёлый даже. — Новости хорошие есть? Отвечаю на автомате, честно борясь желанием нажать «отбой»: — Есть. Машину от нашего друга разгрузил. Оруэлл неодобрительно цыкает, слышен неприятный скрежет. Как будто лист бумаги ножом на стеклянном столе режут. С удивлением понимаю, что это его блядский смех. — Это, конечно, замечательно, но чем ещё порадуешь? Как там наша подруга? «Наша» противно въедается в уши и отзывается тошнотой. Пошел ты нахер, приятель, никаких «наша». Злость покалывает на кончиках пальцев. Сочувствую пирокинетикам: они обычно в такие моменты самовоспламеняются. — Нормально, — проговариваю сквозь зубы, машинально выискивая пачку в кармане. — По… плану. По моему, сука, плану, которого ещё нет. — Пока ничего не говорит, так, общие моменты. Где работает, вообще не сказала. Вообще-то, я даже не вру. Хоть сыворотку правды вкалывай. — А как зовут красавицу? Хоть это она тебе сказала или у неё рот всё время занят был? Сука. Телефон словно раскаляется, жжёт руки, как горячий приконченный окурок. Чёрт, тут не отмажешься. Или хотя бы попытаться стоит? — Лу… Луиза, — называю первое пришедшее на ум имя и жду реакции. Оруэлл глухо дышит в трубку, не торопясь с репликой. Обдумывает или… — Луиза, значит, — наконец, выплёвывает слова с едким змеиным шипением и всё тем же скрежетом. — Проверь почту, Бэр. И больше никогда мне не ври.