Часть 7

— Два по сто. Запиши на мой счёт. Дежа вю. Всё это уже было, да? И кодовая фраза, на этот раз обозначающая, что Шазу беспокоить не нужно. И бармен Айн, педантично полирующий свои стекляшки. И даже полуголая девица напротив, выписывающая якобы эротичные движения бёдрами. Хотя девица была другая. Чёрт их разберёт, они на лицо все одинаковые. Да и какая разница, что происходит вокруг, если я как идиот попался на уловку Оруэлла? До сих пор в ушах его мерзопакостное: — Хороший мальчик, Бэр. Сутки — не больше. А теперь расслабься, Тома я предупредил, — голос твари сочится самодовольством. — Свалил он с твоей сестричкой и телефоны вырубил. У него там почти медовый месяц, а ты паникуешь, как маленький. Дядя Джордж всё решил. Но может и переиграть. Лучше б дядя Джордж безвременно сдох в луже собственной крови. Крепко сжимаю блядский жучок в кулаке. Ненавижу. Айн с интересом смотрит поверх моей головы, но быстро переключается на прежнее занятие и активнее работает полотенцем. — Привет. На плечи ложатся узкие ладони, даже сквозь привычный клубный смрад пахнущие табаком и мылом. Говорит тихо, на ухо, тепло выдыхает в лицо мятной жвачкой. — Привет, Лу. Машинально прячу жучок в карман. Ненавижу. Поворачиваюсь к ней, едва задевая губами её губы. Не специально. Улыбается. Лихо и искренне. Следит взглядом за двумя бокалами, скользящими по стойке в нашу сторону, и поднимает глаза на Айна. Он кивает в ответ и равнодушно стучит картой по экрану: пробивает заказ. — За что пьём? — Лу незаметно осматривается, явно стараясь выглядеть непринуждённо. Понимаю. Сам такой же. Вроде спокойно всё, а нервы, как пробка в бутылке: тряхни — вылетят нахрен и с треском. — Просто пьём. Звон бокалов теряется в какофонии звуков. Громкие басы давят на перепонки, животный запах разгорячённой толпы противно щекочет в носу. Всё как всегда, только сегодня раздражает. Шаза не преминул стребовать долг за «Нитро». Впрочем, в своей привычной манере — ненавязчиво и безапелляционно. Он уверен, что крыса, которая сдала меня Оруэллу, слишком хорошо устроилась в «Реакторе», и её надо уничтожить. Словить на живца. Идея мне нравится, а вот то, что пришлось втянуть в это Лу — не очень. Впрочем, хуже чем в «Нитро» уже не будет, а лишний раз полюбоваться на её задницу, едва прикрытую подолом короткого платья, очень даже приятно. Блять, на кой чёрт?.. Не в этом же дело. Скорее, в иллюзии контроля: хочется думать, что со мной Лу в безопасности. Не знаю, насколько это оправданно, но самовнушение — штука рабочая. — Ты как вообще? — Отставляю звенящий льдом пустой стакан и, не стесняясь, честно смотрю ей в глаза. Отвечает таким же взглядом — прямым и открытым. — Пойдёт. С позапрошлой ночи ничего дерьмового не произошло – и то хорошо. — На работе как? Начальство не убило? Морщится, как кислоты хлебнула. — На удивление, нет. У начальства своих проблем по самое не балуйся. Тему не развиваю. Знаю, что лишнего не скажет, и в то же время боюсь услышать то, что не нужно. Хотя масштаб проблемы примерно представляю — в Термитнике до сих пор неспокойно. Очень неспокойно, я бы сказал. Властям приходится неплохо напрягаться, чтобы сдерживать взрывную волну — и всё из-за одной локальной стычки, переросшей в кипиш по всему району. — А сам? — она задумчиво обводит ободок бокала пальцем, слизывает попавшую на него каплю. — Выглядишь не очень, если честно. Внутри — ещё хуже, Лу. — Устал просто. На работе запара, ещё и в Центр приходится на отработку ездить. Ага, пока что целый один раз. Спасибо главному: вовремя предупреждает, точнее, ставит перед фактом. С утра проорались друг на друга знатно, но так хоть пар выпустил. Сразу на душе легче. И от двух коктейлей, выданных Айном, — тоже. — Пошёл всё-таки? — Лу сочувственно хмурится. — Я знаю, ты никогда этого не хотел. — Не хотел. Но, во-первых, всё равно бы заставили, во-вторых, добился, чтоб направили в детское отделение. Дети — они и есть дети, без разницы, какие, местные или из Центра. Кажется, слишком дохрена говорю. Что там у нас по контролю? После первого же бокала его иллюзия становится слишком призрачной. — Неожиданно. Но круто, наверное. Снова эта её искренняя улыбка. От неё всё с ног на голову переворачивается. Особенно сегодня. — Ну, в Центре оснащение лучше. Квалификацию можно подтянуть. Да и в целом… Твою мать, в полночь в «Реакторе», с красивой девушкой о работе разговариваю. До чего докатился. И сейчас эта красивая девушка будто мысли читает. С интересом слушает мои восхищения современным электрокоагулятором, который мне даже потрогать разрешили, а сама посасывает трубочку в стакане так соблазнительно, что мысли о медицине из головы выветриваются напрочь. Тебе идёт красная помада, Лу. — Что? — Ухмыляется ещё, зараза. Знает, что делает. Кажется, я заткнулся на полуслове и сам этого не заметил. — Залип. — Вижу, — облизывает губы, закусывает нижнюю. Настолько непринуждённо и естественно, что сомнений не остаётся — ей нахрен не сдались электрокоагуляторы. И мне уже — тоже. Коктейль Айна слишком сладкий, но судя по шуму в башке — убойный. Спасибо, друг, услужил. Или коктейль тут ни при чём? Напоминаю себе, что мы — точнее, я — здесь не за этим. За чем именно, даже вспоминать не хочется. Но если крысе нужны зрелища и инфоповод, то почему бы её не порадовать? Кто что увидит, тот о том и расскажет. Так и спалится. — Пойдём? Лу легко спрыгивает с высокого барного стула и, стараясь держать равновесие на каблуках, сливается с танцующими. А я не уверен, что получится так же — ноги как ватные. Поэтому просто наблюдаю. За каждым взглядом, плавным движением тела, взмахом рук. Не залип. Поплыл, блять. Окончательно. И не хочу себе признаваться, что не сейчас, и даже не в первую встречу в «Реакторе». И никогда не признаюсь, что намного раньше. Твою же мать, Лу. И что теперь с этим делать? Она быстро возвращается. Игриво увлекает за собой в самый центр танцпола, туда, где нас не увидит Айн. Ей нравится, что на неё смотрят. Нравится провоцировать взгляды, за которые морду можно набить всем похотливым тварям вокруг. Нравится прижиматься ко мне и чувствовать, что это нравится мне. Грёбаная физиология. Или ни черта не она. Ты, Лу. Это всё — ты. Смотришь прямо в глаза, щекочешь шею, зарываешься пальцами в волосы, стараясь не задевать недавний ушиб. Касаешься плеч, ладоней. Притягиваешь к себе и извиваешься в моих руках, гибко и горячо. Целуешь так, что тебя укусить, сожрать хочется. И никому никогда не отдавать. — Я хочу тебя. Лукаво усмехается, слышит каждое слово даже сквозь рёв музыки. — Что, прям здесь? — Касается большим пальцем моих губ, уверенно и мягко. Чёртова помада. Ну и ладно. — Это «Реактор». Здесь можно всё. Склоняет голову набок, задумчиво осматривается. Следит за моим взглядом, направленным в сторону вип-кабинок, охраняемых сурового вида администратором. Да, Лу, здесь действительно можно если не всё, то многое. Капитулирует, не сопротивляясь, гортанно мурлычет мне в шею: — Тогда показывай, что именно… Щелчок дверного замка отсекает плотный шум из зала — звукоизоляция на уровне. И эта почти тишина отрезвляет не хуже холодного душа. Лу тяжело дышит, прислонившись спиной к стене. Распухшие губы ярким пятном выделяются на бледном лице. Вздрагивает на каждом своём слове. — Мы сходим с ума. Вздрагивает, когда подхожу ближе. — Не страшно, Лу. Вдвоём же. Заводит руки себе за спину, расстёгивает молнию до конца, позволяя платью соскользнуть с плеч. Медленно раздевается полностью. — Твоя очередь. Меня не надо уговаривать. Интересная игра. Как в карты на раздевание, только без карт. И в конце у обоих флэш рояль. — А теперь — твоя? Переступает через лежащую на полу одежду и подходит к столу в углу комнаты. Садится на него и разводит ноги в стороны, чуть откинувшись назад. Гладит ладонью грудь, живот, опускается ниже, бесстыдно и напоказ лаская себя. Улыбается одними глазами, в которых беснуются черти. — Я без очереди. Мне только спросить. Спрашивай, Лу. Всё, что хочешь, спрашивай. А лучше — молчи и продолжай стонать, как делаешь это прямо сейчас. Мокрая и горячая внутри. Холодными пальцами цепляется в плечи и спину, царапает, оставляя следы на коже. Двигается в такт, крепко обхватив меня ногами. — Сколько времени мы упустили, — больно кусает свои же губы, будто наказывая себя за сказанное. — Час? Полтора? Дохрена и больше, Лу. Ты даже не представляешь. — Как минимум, — подаётся вперёд, разрешая подхватить себя на руки и перенести на кровать. — Хочу так. Стоя на коленях и повернувшись ко мне спиной, прогибается и держится за изголовье кровати. Откидывает голову назад, позволяя мне собрать её распущенные волосы в хвост, обнажить шею. Насаживается на меня сама, задаёт темп. Вскрикивает, когда становится глубже и быстрее. Притягиваю её к себе сильнее, так, что сам почти задыхаюсь. Снова, сука, задыхаюсь, и не могу остановиться, пока она не замирает на несколько секунд, вся сжимаясь внутри. Охуительные ощущения. Как будто мы друг друга от и до знаем, с изнанки и до самого дна. И ещё знаешь, Лу, что самое охуительное? С тобой каждый раз — как в первый… Курим одну на двоих, смотрим, как дым тяжело оседает по всей комнате. От красных ламп на стенах он напоминает закатное марево. Растекается, душит. Лу затягивается последний раз и вдавливает сигарету в пепельницу на тумбочке. Ради интереса открывает верхний ящик и резко задвигает его обратно. — Ты чего? — Боюсь представить, что она там увидела. — Когда ты сказал, что здесь можно всё, я не поняла сразу, насколько. Там целый секс-шоп. В целом, я так и предполагал. Не дохлый же таракан её там смутил. Их тут не любят, а вот клиентов с причудами — очень даже. — Ну так мало ли, у кого какие предпочтения. Не хочешь?.. — Йонас, фу! — Да шучу я. Негигиенично это. Такие штуки лучше индивидуально использовать. — Я учту, спасибо за совет. С ней даже просто посмеяться — уже кайф. Сразу обо всём забываешь, вроде как действительно всё нормально. Или даже хорошо. Ложится поперёк огромной кровати, устроившись головой на моём животе. Затихает, выписывает пальцем круги по груди, огибая шрамы, будто коснуться боится. Не бойся, Лу. Не болят. Её лицо становится серьёзным, сосредоточенным. Будто считает их про себя и итог ей не нравится. — Ты каждый из них помнишь? Или забывается со временем? — Помню. Каждый и каждого, — накрываю ладонь Лу своей, чувствуя, как её пальцы замирают и расслабляются. — Когда-нибудь расскажу. Она устала. Вижу же. Но упорно продолжает говорить о всякой ерунде, словно восполняя молчание в прошлом. И мне нравится этот разговор, словно пазл собираешь. Только из яркой картинки получается человек. Живой, настоящий, близкий. С которым есть, что вспомнить, и ничего забывать не хочется. Дурацкая философия. Опять. — Йонас? — Лу смотрит куда-то в потолок, выставив перед собой руки и разглядывая его сквозь пальцы. — Помнишь, в детстве ты говорил, что я тебе не нравлюсь? Помню, Лу. Дурак был. Перехватываю её за запястье и заставляю Лу посмотреть мне в глаза. Не знаю, что она там увидит, но надеюсь, что всё. За некоторым исключением. — Ты мне и сейчас не нравишься, — целую её распухшие губы и понимаю, что это пиздец. Окончательный и бесповоротный. Конечная станция. А она отвечает, скользит языком по моим губам, кусает их. И говорит тихо, почти не слышно, но так, что эти слова я тоже забыть не смогу: — Ты мне больше. И от каждого слова в голове шумит. Как от самого убойного коктейля, только пахнет он ею. Звенит её голосом в голове вместо кубиков льда. Растворяется внутри, заглушая тревогу и постоянное напряжение. Ты мне больше, Лу. Что бы это ни значило. Из «Реактора» уходим под утро. И, несмотря на разошедшихся посетителей, через чёрный вход. Ещё один плюс этого сомнительного заведения — здесь свято чтут конфиденциальность посетителей. Амбал, пасущийся неподалёку с гордой надписью «секьюрити» на необъятной груди, точно был на смене в тот день. Поэтому если Оруэллу донесут что-то из утренних «новостей», то вместо форменной футболки Шаза примерит на него что-нибудь другое. Например, саван. А зная Шазу, этот саван будет кожаный и со стразами. Прощаться с Лу не хочется. Отпускать — тоже. Но, судя по её хмурому взгляду на экран телефона, придётся. — Совсем пора? Шести ещё нет, — смотрю, как она с раздражением закидывает мобильник в сумку, не застегнув на ней молнию. Это простое действие напоминает, что мои сутки уже на исходе. Башка сразу наливается свинцом. — Ага. Домой ещё надо. Если появлюсь на работе в таком виде… Оглядываю её с ног до головы. Растрёпанная, сонная. Кутается в кожанку, рукава на озябшие пальцы натягивает. Так бы и смотрел на тебя, Лу. Обалденная же, особенно сейчас. Улыбаюсь, как идиот, но ощущение внезапной эйфории быстро тает — рука в кармане нащупывает блядский жучок Оруэлла. Сжимаю его в ладони, до последнего надеясь раздавить, как насекомое. Ненавижу. — Ну чего ты? — толкает меня в плечо и наигранно возмущается. — Снова залип? Ага. Снова. Как подросток. И да, Лу. Прости. Обнимаю её на прощание, а у самого сердце колотится, как у инсультника. В груди давит. Чувствую себя ублюдком и ничего не могу с этим поделать. Грёбаные американские горки — от оргазма до истерики. Почти не слышу, как она дышит мне в шею. Говорит что-то, усмехается. Доверчиво так. Да твою же мать… В ушах звучит голос Томы: «Будешь рядом – сможешь защитить. А там разберёмся». Искренне надеюсь, что его слова окажутся пророческими. У меня получится, выгребу. Выгребем. Не знаю, как, но — обязательно. Это не конец света. А там — разберёмся. Незаметно разжимаю кулак, опуская жучок в её сумку. Блять. Ненавижу. Себя в первую очередь. Появляется стойкое предчувствие, что начинается обратный отсчёт… Руки трясутся, как у наркомана. Долбаный тремор уже полдня. От каждого шороха вздрагиваю. И ведь не страшно нихрена. Просто как-то… никак. Словно все кишки вынули, а вместо них запихнули чувство вины и всё той же лютой ненависти. Пялюсь на своё сообщение, отправленное Оруэллу и хочу стереть каждую букву, уничтожить каждый пиксель на экране. «Сделал.» Ты меня сделал, Оруэлл. «Жди дальнейших указаний.» Иди на хрен, Оруэлл. До смены — пара часов, но они тянутся, как жвачка, прилипшая к подошве. Пытаюсь поспать, но не получается — жру сам себя, просчитываю варианты, что делать дальше. Кто же ты, тварь? Вспоминаю всех знакомых, к кому можно обратиться за информацией. Обо всём можно узнать, вопрос в цене. Если выяснить, кто он… — А я смотрю, ты слишком смелый? Дверь принципиально не закрываешь или ждёшь кого? От неожиданности едва не ору и подрываюсь на ноги, как ужаленный. И орать хочется ещё больше — от облегчения, которого так не хватает. — Тома, сука… нельзя же так! Ржёт. Заливается просто. А я понимаю, что у меня дёргается глаз. — Да остынь ты. Я же знаю, что ты в ночную, посчитал. Вот и заехал. Он по-хозяйски валится на диван и закидывает ноги повыше. Как если бы мы не виделись пару дней после знатной попойки, и теперь он пришел просто восстановить события и заодно напиться ещё раз. Если бы, ага. — Вы как? Почему не позвонил, когда у вас там началось? Тома мрачнеет. Сводит брови в одну линию, заметно злится. — Да там дичь такая случилась. Хорошо, что Джордж предупредил за пару дней. Шерстили всех и вся, эмпатика притащили. Говорят, дознаватель из Инквизиции был. Мы свалить успели, телефоны вырубили. Ирме сказал, что сюрприз хочу сделать, — говорит таким виноватым голосом, аж треснуть хочется. Дурак. Главное, что не попался. Хотя за что его притянуть-то можно? А там мало ли. Найдут. — Ирма ладно, поверила. А облава эта? Не заподозрили? — Нет. Меня давно на обучение отправляли, а тут вроде как и уехал до начала всего дерьма, как раз даты совпали. Эти в обед нагрянули, мы рано утром уже в городе были. Ирму на курсы записал, она давно хотела, — Тома рассказывает сбивчиво, будто торопится. Да и в целом видок у него потрёпанный. Издёргался весь. Обычно он спокойный, как скала. Не пойму, что не сходится. Не в его словах, а в ситуации в целом. Замечаю бегающий взгляд, беспокойно сжатые кулаки. Темнишь, друг. Давай начистоту. — Выкладывай, Тома, — достаю две кружки, заливаю кипяток. Привычные действия не успокаивают, но так напряжение чувствуется меньше. Вроде как всё нормально. — Да не мог я позвонить. И Ирме не позволил. Мысли есть, что телефон прослушивают. Проливаю горячую воду на руку, но боли не чувствую. Как со стороны смотрю на покрасневшую кожу, забывая, что вообще собирался делать. — Думаешь? Кому мы нахрен сдались? Тома задумчиво пялится в одну точку. Говорит будто сам с собой. — Я давно стал замечать, что Оруэлл слишком много о нас знает. Куда давить, кому что поручить. Сначала даже на эмпатию его списывал, но ей же тоже не всё просечёшь. После того как вы приезжали, думал много. Ты, кстати, жучок подложил? — Да. Спасибо, что напомнил. К горлу туго подкатывает тошнота. Вспоминаю, что обжёгся, сую руку под холодную воду. Не помогает — внутри всё горит, как будто кипятком перорально вместо обезболивающего залился. Это нервное. — Ну и хорошо, — Тома расплывается в непонятной улыбке. — Да не смотри на меня зверем. Не будет он работать. — В смысле?! — В недоумении хватаюсь за сигарету мокрыми пальцами и тут же выбрасываю — толку-то: всю намочил. Тома доволен эффектом. Пытаюсь осознать его слова и понять, что он вообще несёт. Пока что не получается. — Я ей заглушку сунул. Чип крохотный. Клеится к контактам батареи. Из минусов — телефон глючить начинает, зато сигнал в радиусе пары метров хрен передашь. Оруэлл максимум помехи услышит, ну и процентов двадцать информации. У знакомого купил, хотел себе или Ирме на всякий случай, мало ли. Но Лу, похоже, нужнее. — Охренеть, — машинально опускаюсь рядом с ним на диван, не зная, куда себя деть. — Ты долбаный гений. Действительно, гений. Тома хитро щурится, толкает меня в плечо. — У тебя такое выражение лица, будто ты только что в лотерею выиграл, — добродушно ухмыляется с видом фокусника, у которого в кармане спрятан не один козырь. — Эй, только без объятий! — Да иди ты, — не то чтобы я собирался устраивать тут сопливые сцены, но он только что реально перевернул ситуацию с ног на голову. — Обойдёшься одним спасибо. Он знает, что я действительно ему благодарен. Как и я знаю, что он ничего взамен не потребует. Становится чуть легче. Тварью себя всё ещё чувствую, но от ощущения тотального пиздеца удаётся отделаться. Пока что. Как быстро Оруэлл просечёт, что его вокруг пальца обвели? И что ещё придумает? Вывести его из игры нужно раньше, иначе ещё хуже будет. Вот херня, поторопился радоваться. Но другу об этом не говорю. В конце концов, отсрочка — тоже неплохо. — Спасибо скажешь, когда узнаем, кто такой Оруэлл на самом деле. Мысль есть. Он явно не простой сотрудник, звание должно быть высоким, — Тома вновь хмурится. — Слишком много вкладывает, знает дохрена, имеет доступ к базам данных. Какая-нибудь мелочь на такое не разродится. Думал об этом? — Перед твоим приходом. — Ну вот и думай дальше. Главное, пациентов не залечи, пока думать будешь. Время есть, пока он очухается, что прослушка не пашет. Я бы тебя раньше предупредил, но сам понимаешь. Понимаю. Без вариантов было. Наше первое правило — все важные разговоры только при личной встрече и наедине. Так надёжнее. Больше тему не поднимаем. Тома что-то рассказывает о делах на ферме, о курсах Ирмы. Я только слушаю, переваривая последние сутки. Уже уходя, Тома вспоминает своё коронное: — Разберёмся. Отметим финал всего этого дерьма у тебя же на хате. Напьёмся, пустим скупую мужскую слезу… — И больше никаких дел с мутными долбоёбами, — я почти готов поверить в подобный исход. Оптимизм, чё. — Именно! Только честное законопослушное… — Он разводит руками, пытаясь подобрать слова, но всё же не находит. Они и не нужны. Ещё будет время. Теперь я в этом почему-то уверен… Всю ночь занимаюсь тем, что пообещал Томе — думаю. Понимаю, что зацепок — ноль. Воодушевление медленно впадает в кому. Чтобы отвлечься, заполняю журналы, пробирки с места на место переставляю. Искренне радуюсь, что смена сегодня на удивление спокойная. О Лу стараюсь не думать. И о том, что с нами будет дальше — тоже. Самобичеванием займусь позже. Итак, Джордж, сука, Оруэлл. Помню, что из камеры он меня забирал в форме, но отличительных знаков, естественно, даже не знаю. Никогда не интересовался, да и чёрт разберёт, какие они были. Разве что в глаза бросилось — синий пиджак ему был словно не по размеру, как с чужого плеча. На зацепку не похоже. Может, он просто растолстел за пару месяцев, а до этого был стройным оленем. Оленем, кстати, так и остался. Внешность… да обычный мужик. Морда, правда, мерзкая, про такие говорят «кирпича просит». Так себе фоторобот, конечно, но описывает его полностью. Колючие глаза, сальная ухмылка и явная склонность к самолюбованию только дополняют картинку. На посту слышу какой-то шум. Не отвлекаюсь: надо будет — позовут. Но шестое чувство подсказывает, что лафа кончилась: кого-то привезли. И, судя по громким женским возгласам и причитаниям, явно не с банальным переломом. Любопытство и профессиональный интерес пересиливает. Выхожу в коридор с честным намерением не лезть куда не просят. Наивный, блять. От увиденного Оруэлл пробкой вылетает из башки. Ноги быстрее мозга действуют. Вечер явно перестаёт быть томным, когда над пациентом, мальчишкой лет десяти, собирается целый консилиум. Не знаю, что он учудил, выясню позже, но на белой простыни, которой он укрыт до самого подбородка, проступает огромное кровавое пятно. Худые руки, уже опутанные капельницами, безвольно свисают с каталки. Рядом рыдает мать, но на неё мало кто обращает внимание, кроме дежурной медсестры. Едкий запах успокоительного щекочет носоглотку мятным привкусом. Бросаю телефон на посту, едва зацепившись взглядом за экран. Только сейчас замечаю уведомления о пропущенных вызовах, но времени смотреть, от кого они, уже нет. Кто бы ни был – не до него. И вообще, трезвонить человеку в три часа ночи — моветон. Одна проблема — ничего хорошего такие звонки не значат. И с этим тоже придётся разобраться позже. И какого чёрта внутренний голос долбит, противно возражая: «Если это позже у тебя будет»?