Часть 8

— Вы в порядке? В полном. Необязательно лезть с вопросами, когда и так всё понятно. — Да. Спасибо. Я даже не знаю, с кем разговариваю. Голос женский, незнакомый. Если б видел что-то сквозь бурую пелену — обязательно бы посмотрел. — Вам, — запинается, всхлипывает, шмыгает носом. — Вам спасибо. Сбивчивая благодарность током в башке трещит — мать. Мать пацана, которого с того света только что вытащили. Впервые видел ребёнка с огнестрелом, и, буду откровенен, мне не понравилось. Не то чтобы какая-нибудь другая смертельная дрянь, типа некроза почки, лучше, но это — противоестественно, вообще за гранью. Мразотность мира сразу ощутил почти на физическом уровне. Умом понимал, что делать надо, а сам, как дурак, пялился, как хирурги пулю из тощего тела вытаскивают. Думал: «Какого хрена-то, а?». Тормоз отпустил, только когда без хила не справились и посмотрели, как на последнюю надежду. — Под твою ответственность. Берёшься? — Ведущий врач с сомнением нахмурился, будто у меня был выбор. Его не было. — Просто отойди и не мешай. Действовал на автомате, отключив чувства полностью. Нельзя жалеть, нельзя сомневаться, даже когда казалось, что от моего прикосновения треснут тонкие, ещё неокрепшие кости. Забыл главное — вовремя остановиться. В такие моменты это очень сложно — помню только, что от пацана меня оттаскивали, ругая шипящим матом. Одно хорошо — жить будет. Теперь точно. Любимая фраза всех врачей: «Жизненно важные органы не задеты» в данном случае воспринимается ещё ярче. Помню, как бесцеремонно сплюнул кровавую слюну прямо на пол операционной. Иначе — захлебнулся бы нахрен… За дверью реанимации пахнет хлоркой и кофе, слышатся голоса из ординаторской. А мне как никогда хочется одиночества, такого, чтоб абсолютного. В тишине и вообще без всяких мыслей. Блядская роскошь. И тут — она. Машинально запахиваю полы рабочего халата плотнее — пришлось выкинуть футболку, насквозь залитую чужой кровью. И моей тоже. По сути — считай, что общей. Женщина всхлипывает, шумно втягивает носом воздух — явно понимает, что к чему. Так же, как замечает здоровенный, уже насквозь пропитанный пластырь на моей груди. Щурясь, всё же фокусирую взгляд на бледном осунувшемся лице. Прижимаюсь затылком к холодной стене и испытываю острое желание сползти по ней к чёртовой матери и проспать несколько часов. Прямо на полу. Посреди коридора. — Спасибо, — она хватает меня за руку, заглядывает в глаза. Плачет. Беззвучно и почти без слёз. Но громче, сука, церковного колокола. Сейчас и на своём-то месте так себе, а на её — вообще бы не хотелось оказаться. — Не за что, мадемуазель. Сделали всё, что в наших силах, — отстраняюсь и стараюсь говорить мягче, но сквозь стиснутые зубы выходит почти угрожающе. — Вам нельзя здесь находиться, это служебный коридор. Ожидайте лечащего врача в приёмном покое, а лучше домой идите. Худшее позади, но к нему сейчас не пустят. Трясётся, как в припадке. Понимаю. Я бы тоже трясся, хотя уж что-что, а родительский инстинкт мне не грозит. Но не обязательно иметь детей, чтобы чувствовать всё то же, что и она. Каждый боится потерять своих близких, да? Единственный вопрос, который крутится в мыслях, когда наконец-то остаюсь один. Закрываюсь в пустой процедурной, точно зная, что это единственное место, где не побеспокоят. Наши уже давно привыкли, что после таких случаев мне надо собраться в кучу. Вот этим и займусь. Инфузионная терапия, мать её. Каждый раз, когда сам ставлю себе капельницу, появляется ощущение лёгкой наркомании. Особенно от мысли, что иглой в вену попадаю безошибочно. Внимательно считаю капли, бегущие по системе, лишь бы не думать ни о чём. Ни о парнишке на операционном столе, ни о жжении под пластырем, ни об Оруэлле. Даже Лу прогоняю из башки старательно, с маниакальным упорством. Её голос, запах, какие-то мимолётные фразы, засевшие в подкорке. Не сейчас, Лу. Пожалуйста. Последняя капля. Прокручивая колесико системы, представляю, что чиркаю зажигалкой. Жаль, курить пока нельзя. Шевелиться лень настолько, что даже капельницу не снимаю. Главное — не дёргаться. Стоит только закрыть глаза, как начинаю засыпать. Не крепко, скорее, просто вымотанно, от тупой усталости. И, как бы не пытался сопротивляться, вижу лицо Рид перед собой так чётко, как если бы она стояла прямо передо мной… — Как же я тебя ненавижу! Женский вопль звенит в ушах, заставляя подорваться на ноги. Эфемерная Лу с ненавистью толкает меня в грудь. Несколько секунд уходит на то, чтобы понять — показалось. Её здесь нет. Рёбра саднит после хила. Всё нормально. Так, как должно быть. Резкая боль в сгибе локтя: игла протыкает вену, синева наливается моментально. Чёрт. Надо было вытащить сразу. — Успокойтесь, мадемуазель Обье. Успокойтесь, пожалуйста! Доходит, наконец, что на посту что-то происходит. И голос кричащей женщины тоже узнаю. Мадемуазель Обье, значит. Не ушла. Было бы странно, если бы да. Бубнёж нескольких голосов за дверью. Не раздражает, но всё же стоит выглянуть. Мало ли, может её там окончательно кроет. Заодно телефон свой заберу: он так и остался у дежурной медсестры. Быстро скидываю форму, переодеваюсь — благо, рюкзак с вещами ещё с вечера оставил здесь же. Как чувствовал. Спотыкаюсь на пороге, но успеваю ухватиться за косяк. Ноги заплетаются, как у пьяного. Собраться в кучу — план провален. Сцена, развернувшаяся в нескольких от меня метрах, могла быть душераздирающей, но в наличии у себя души я уже давным-давно сомневаюсь. Поэтому просто смотрю, как мадемуазель Обье бьётся в молчаливой истерике в руках мужчины, осторожно гладящего её по растрёпанным волосам и содрогающейся спине. — Это всё из-за тебя! — Женщина кричит с такой ненавистью, что становится не по себе. Его лица не вижу, спиной ко мне стоит, замотанный в плащ с огромным капюшоном, и отвечает настолько не громко, что расслышать невозможно. Мадемуазель Обье затихает, безвольно опустив плечи, ссутулившись. Отец парня, наверное. Надо, кстати, хоть узнать как зовут маленького счастливчика. Со вторым днём рождения поздравить. — Месье Бэр, хорошо, что вы пришли! — Анна, медсестра, с которой мы когда-то весело стригли пах переломанного амбала, с облегчением кидается в мою сторону. — Пожалуйста, убедите их уйти. Охрану вызывать не хочу, сами понимаете. Им и так ещё… Ага. С полицией разбираться, ясно. И, наверняка скоро — с момента нападения на мальчика прошло уже несколько часов. Анна протягивает мне мой же телефон и умоляюще косится в сторону безутешной парочки. Киваю в ответ и сверяюсь с часами. — Анна, у меня смена — почти всё, — твёрдо касаюсь локтя мужчины, задушив в себе желание послать всё нахрен и посмотреть, кто же всё-таки звонил. — Месье, пройдёмте. Едва успеваю отшатнуться, когда он резко поворачивается в мою сторону. Капюшон падает на его плечи, открывая вид на крючковатый нос и длинную, закрывающую глаз, чёлку. — Ты?! — Со стороны я, наверное, похож на идиота с выпученными глазами. С трудом узнаю Шазу без очков. Без привычного выражения биг босса на осунувшемся лице. Без метамфетаминового блеска в глазах и самоуверенной ухмылки. Я не узнаю его настоящим. Или почти неживым, как посмотреть. От него волнами исходит страх и боль. Чувствую себя долбаным эмпатиком. — Как он? Не время разводить церемонии, да? Да. — Нормально. Я не узнаю его голос без знакомых манерных нот. Оказывается, он умеет разговаривать не как грёбаный мафиози под экстази, а как обычный человек. Стоп, какого хрена? Что-то не сходится. Вообще не укладывается в привычную картину мира. Может, Обье — это сестра его? Не произнося ни слова, выходим на улицу. От свежего воздуха голова кружится, лёгкие распирают грудную клетку в кислородном экстазе. Жаль, курить пока нельзя. Мадемуазель Обье, не сопротивляясь, садится в припаркованную у больницы машину. Шаза даёт указания водителю, негромко переговаривается с обоими. Женщина смотрит на него уже без ярости, с бесконечной усталостью и… благодарностью? Я точно перестаю что-либо понимать и как дурак пялюсь на отъезжающую тачку, уже почти не различимую в утреннем плотном тумане. Ноги плохо держат. Сильно потянул. А иначе никак было — сколько, интересно, этому пацану, лет десять-двенадцать? — не выдержал бы. Сажусь на бордюр, упираюсь локтями в колени. Слюна с привкусом крови — плевок ярко контрастирует с серым асфальтом. От запаха сигарет Шазы тошнит. И всё равно, жаль, курить пока нельзя. Он смотрит на меня сверху вниз, разминая в пальцах остывший фильтр. И, тяжело выдохнув остатки дыма, садится позади, прислонившись ко мне. Вибрация от его голоса неприятно давит под пластырем. — Мне тогда двадцать едва исполнилось. Мы с Айном «Реактор» по кирпичам собрали, тот ещё притон был. А тут она, Марин, официанткой пришла. Шестнадцать лет, задница, сиськи. А самое главное — мозги. Ты представляешь, чтоб у такой малолетки мозги были? Блядская исповедь. Охеренное окончание смены и дня в целом. Хотя о чём это я? День только начинается. Ещё даже солнца нет. Его тут никогда нет. — А потом родился Скай. Ну, как оно бывает, случайность. Мелкий такой, крикливый, глазёнки синие. Думал, женюсь к чёртовой матери, — Шаза снова подкуривает, и от этого говорит нечётко. — Марин отказалась. Знала, к чему дело идёт — говорю же, с мозгами. Так и разбежались со временем. Она замуж вышла, а я в люди выбился. Ну, как в люди… Жёсткий смешок царапает, как наждачка. — Я не афишировал. Мало кто о них знал. Но не бросал никогда. Марин разрешала общаться, при условии, что я не рассказываю ему, чем живу. А он, прикинь, мечтает стать полицейским. Преступников ловить. Таких, как я. — И как?.. — Вопрос даётся с трудом. — Как десятилетний пацан на улице ночью оказался? — Да. Я не долбаный психолог, но сейчас этому странному мужику нужна поддержка. Нам всем она иногда пиздец как нужна. Сминаю в ладони полупустую пачку — сигареты в ней хрустят, как тонкие косточки. — Её муж выпивать начал. Я хотел пригрозить, но она, конечно, запретила. Эта тварь поймала белку и на улицу их выгнала. Мне не нужно видеть его лицо, чтобы понять — скалится, как зверь. Щелчок предохранителя тонет в далеком визге чьей-то сигнализации. — Убери ствол. Боковым зрением вижу, как Шаза кладёт его в рядом с собой на землю, вернув предохранитель на место. — Я в баре сидел. Народу мало, с Айном вопросы решали. Марин позвонила, отправил их к знакомой, в продуктовый на районе, меня ждать. Не успел, — его рука непроизвольно дёргается в сторону пистолета. — Я знаю, кто стрелял. Он — труп. Похер, что курить всё еще нельзя. Всхлип зажигалки, затяжка. Горло дерёт, никотин выжигает внутренности. — Я не хочу этого знать, — закашливаюсь, как первый раз сигарету в рот взял. — Твоё дело. Спазм в глотке душит. Шаза тяжело наваливается на меня сильнее, но сразу же суетливо отстраняется: — Бля, ты сам-то как? — Да сиди уже. Нормально. Так и остаёмся. Спиной к спине. Абсолютно чужие друг другу люди, связанные одной дрянной нитью и чем-то большим. — Я твой должник, Бэр. — Иди нахрен, Шаза. Не тот случай. Хрипло смеётся, чуть расслабляется. Выговорился — легче стало? — Не торопись отказываться. Членом чую, пригодится. Идиот. Клинический. Такого даже могила не исправит. — Тогда придержи свой вездесущий половой орган при себе, провидец, — поднимаюсь, наконец, отряхиваю руки. — И не проеби пацана. Шаза остаётся на месте. Салютует мне на прощание, не выпуская из пальцев очередную сигарету. И неожиданно серьёзно смотрит исподлобья, будто предостерегает. — А ты — птичку свою, друг, — ухмыляется уголком сухих губ, впервые без пошлых намёков и сарказма. — Серьёзно. Не знаю, что там у вас, но от Оруэлла держи её подальше. А сам не отходи далеко. — Ага. Спасибо за совет, блять. Очень своевременно. И да, друг, если б ты только знал… Надеюсь, к своим последним умозаключениям Шаза пришёл головой, а не другими частями тела. Хотя, какая разница, если он, сука, прав?.. Смотрю на время — восемь. Ночная официально закончилась. На экране всё ещё отсвечивают пропущенные вызовы. Несколько от Лу. Один от Оруэлла. Скромник, твою мать. Ему перезвоню в последнюю очередь, этой мрази в моей жизни и так слишком много. Неприятно колет в висках. Считаю длинные гудки. Кретинская арифметика. Лу отвечает не сразу. Сонная. — Привет. Разбудил? По голосу слышу — улыбается. Мне нравится, что её настроение улавливаю даже на расстоянии. — Не страшно. Ты, наверное, на смене был? — Да. Не мог ответить. Смущается, сдерживает зевок и всё равно зевает. Забавная ты, Лу. — Бурная ночь? — Вместе с вопросом выдыхает первую затяжку. — Можно и так сказать. Рваные фразы, но неловкости не чувствуется. Хочу спросить, зачем звонила, но молчу. От мысли, что просто так, становится теплее. От мысли, что разговор может слышать Оруэлл, холодеют кончики пальцев. Температурный аттракцион, блять. — Да я просто… — запинается, замолкает. — Пф-ф, ладно. Соскучилась, что ли. Тепло побеждает. Легко оседает в груди, не задевая свежей раны. Она уже почти не болит. — Взаимно. Выходная? — Понимаю, что уже иду в нужную сторону и с определённой целью. Не отходи далеко, да? А лучше — подходи ближе. — Почти. До вечера. Потом надо Кея сменить, — слышу, как на фоне шумит вода, коротко пищит термопот. Замираю на знакомом светофоре. Красный лениво меняется на зелёный. Побуду суеверным — сочту за знак. Поэтому дальше уже не сомневаюсь и говорю, пока не появилось мысли по какой-нибудь идиотской причине передумать: — Намёк понял. Заваривай две. Отключаю телефон полностью. Абонент вне зоны доступа. Иди нахрен, Джордж Оруэлл… Она заранее оставляет дверь открытой. Доверчиво и неосторожно. Дурная. Хочется отругать за безалаберность, но слов не находится, когда вижу её с растрёпанным влажным пучком на голове, в домашнем топе со сползшей с плеча лямкой. Лу пахнет кофе и цветочным мылом. От меня разит больницей и антисептиком. Но она всё равно мягко целует в щёку, смешно утыкается носом в шею и глубоко вдыхает, задерживая выдох. — Уставший. Не спрашивает — знает. Забирается руками под футболку, согревая ладонями поясницу. Чётко осознаю, что готов вечность так стоять. Вечность, в которой никого, кроме нас, нет. Ага, давай, пусти сентиментальную слезу, друг. — Остынет, — Лу без сожаления смотрит на кружки на столе. Её — наполовину пустая, а я понимаю, что никакого кофе уже не хочу. Не знаю, что со мной — с нами — происходит, но только благодаря этому всё ещё чувствую себя живым. И подыхаю одновременно, случайно зацепив взглядом её небрежно брошенную на стол сумку. Вздрагиваю, трясу головой. Интересно, она всегда ходит именно с ней? А может, она вообще этот сраный жучок потеряла. Как-то всё слишком ненадёжно выходит… Почему я подумал об этом именно сейчас? И неужели Оруэллу это в голову не пришло? Неоформленная тревожная мысль, которую я не успеваю схватить за грудки и выжать из неё логику. — Йонас? – Лу беспокойно хмурится, всё же протягивает мне мой кофе. Задерживает движение, когда случайно касаемся пальцев друг друга. Горячий бок кружки греет ладони и пальцы, а мы пялимся друг на друга как идиоты и не шевелимся. Не знаю, о чём думает Рид, но мне хватает пары секунд, чтобы решиться. Я уверен в своих дальнейших действиях. И, надеюсь, с последствиями смогу разобраться. Пошёл к чёрту, Оруэлл. Я же не обещал, что жучок останется на месте и обязательно принесёт пользу? Надеюсь, за последний час ты слышал только помехи, дядя Джордж. Залпом выпиваю остывший кофе и крепко обнимаю Рид. Она податливо прижимается ко мне в ответ. Целует так, что всё остальное отходит на второй план. Есть только её губы, руки. Не замечаю саднящего ощущения в груди, просто не хочу замечать. Подхватываю Лу на руки, подсаживаю на стол. Резким движением смахиваю с него всё лишнее — звон стекла и упавшая сумка. Рассыпанные по полу вещи. Едва успеваю заметить крохотный чёрный шарик, похожий на настоящее насекомое. Впивается в меня сильнее — ногтями в шею, кусает губы. Опускается ладонями по плечам и груди. — Лу, — мягко отстраняюсь, не позволяя ей снять с меня футболку, сдерживая собственное желание раздеть её полностью прямо сейчас. — Полотенце дашь? Смущённо отводит глаза, улыбаясь. — Там чистое есть, — оглядывается и только сейчас замечает бардак вокруг. — Эм… я пока тут приберусь. Отхожу в сторону, специально наступая на жучок. — Я помогу. — Иди уже, помощник, — смеётся. Смеётся так, что сердце банально бьётся в совершенно неуместной — или наоборот? — эйфории. Незаметно поднимаю жучок и прячу его в карман. Осталось только уничтожить эту дрянь. Например, смыть в канализацию. Отличный план, надеюсь, рабочий… Тупо смотрю, как пена забивается в слив на полу, унося за собой жучок Оруэлла. Будь, что будет. Размокший пластырь легко отходит от кожи. Под ним — ровный рубец, затянутый красной воспалённой коркой. Щиплет. Нарочно направляю на него струю из душа, с мазохистским удовольствием смывая с себя прошедшую ночь и откровения Шазы из головы. Просто ещё один шрам. Ничего необычного. Лу замечает его, стоит только выйти из душа. Хмурится, но ничего не говорит. Молча встаёт рядом и утыкается лбом в плечо, когда я открываю окно и закуриваю. — Парню десять. Полицейским хочет быть. И у него огнестрел, — я знаю, что ей не нужны объяснения, она и так принимает, но всё равно рассказываю. — Выжил. О том, чей это сын, не упоминаю. Незачем. — А эти? — Осторожно касается пальцами ключицы, щекотно ведёт вверх по шее за ухо. — Я каждого помню, Лу. Здесь, — накрываю её руку своей, чувствуя как под нашими ладонями слабо пульсирует сонная артерия, — авария. Парня на запчасти разломало, по лоскутам собирали. Вздрагивает. Смотрит широко распахнутыми глазами, ожидая продолжения. — Женился недавно. Фотки скидывал, — обхватываю Рид обеими руками, притягивая крепче к себе. — Когда видишь сердечки на кадрах, понимаешь, зачем это всё. Люди — не просто подранная шкура и сломанные кости, а вот такие маленькие полицейские. И вроде как не зря живёшь. Усмехается, прижавшись подбородком к костяшкам. — Я и забыла, какой ты. А ты… Не надо, Лу. Ты не знаешь. — Лирическое отступление? — Отвлекаю её, почти не касаясь, провожу губами по краю уха. Её выбившиеся из резинки волосы лезут в глаза, но это не раздражает. Заводит даже. Но мы же можем просто разговаривать, верно? У нас получится. Как животное «я хочу тебя» превращается в искреннее «я хочу с тобой»? Не важно, что: быть, молчать, спать, разговаривать — лишь бы вместе. Я не знаю. Но так оно и вышло. Я хочу с тобой, Лу… Она не стесняется своей наготы. Деловито рассматривает себя в зеркале, шумит феном и собирает волосы в незатейливый хвост. — Советую тебе одеться, иначе Кею придётся работать сверхурочно, — приподнимаюсь на локтях, чтобы лучше видеть её. — Хотя нет, ходи так. Мне нравится. Красивая. — Боюсь, начальство не оценит, — Лу шутливо прикрывает грудь руками, но сразу же понимает бесполезность этого действия и всё же надевает бельё. Чёрное полупрозрачное кружево на бледной коже. Охеренный контраст. — Ну и ладно. Но знай — я оценил. — В тебе я не сомневаюсь, — Рид неоднозначно хмурится, но тему не развивает. Становится не по себе. — Лу? — Да всякое случалось. Не люблю это вспоминать, но инцидент был. Мудаки есть везде, — отмахивается, но всё же решается быть откровенной. — В самом начале, в Корпусе ещё. Одному придурку отказ не очень понравился. Позже его наказали, но не из-за меня. Справедливость восторжествовала. Чёрт. Лучше б молчал. А с другой стороны, мне важно знать о ней чуть больше, чем уже знаю. Много упустил. Поднимаюсь с постели, помогаю ей застегнуть молнию на строгом платье. Стараясь не испортить её причёску, обнимаю со спины. Смотрим на себя в зеркало, будто со стороны. Сонный лохматый мужик и собранная элегантная женщина. Странная парочка. Лу смущённо прячет лицо в ладони. — Крэп, у меня на лице всё написано, да? Развожу её руки в стороны и присматриваюсь. — Да. Губы распухли, глаза блестят. Волосами прикрывает небольшой засос на шее. Вот чёрт. Как дети, да? — Прости. Перестарался. Но ни о чём не жалею. Так, лёгкие угрызения совести, что кому-то теперь работать, не выспавшись. Просто разговаривать не получилось. Не тогда, когда этими губами она умеет вытворять такое, что любые слова напрочь из головы выветриваются. — Я тебе в следующий раз отомщу, — Лу играючи выворачивается из моих рук и, достав из сумки ключ-карту, кладёт её на стол. — Оставайся на ночь, отсыпайся. Камеры я ещё утром отключила. — Уверена? Непривычно. Как-то это всё слишком. А может, всё правильно? — Да. К обеду вернусь. Дождёшься? — Целует в висок и собирается уходить. — С меня завтрак. Или уже обед. Смеётся в открытую дверь и бросает напоследок: — Это всё слишком мило. Аж не верится. В комнате всё ещё пахнет её парфюмом. Постель всё ещё пахнет ею. Чувствую себя влюблённым идиотом — впервые сам себе в этом признаюсь. Мне самому не верится, Лу. Честно. Но хоть иногда всё же может быть хорошо? Просыпаюсь, когда на улице уже темно. Долго лежу, не двигаясь, разглядывая синеватые отсветы на потолке. Руки сами тянутся к телефону, но одергиваю себя — не хочу. Надо думать, что делать дальше. Например, попросить того же Шазу помочь узнать, кем на самом деле является Оруэлл. Звание, должность. Возможно, нарыть компромат. Предупредить Тому, залечь на дно. Сука, как можно было так встрять из-за одной твари, ещё и друга за собой потащить? Хватит, я наигрался в сопротивленца. Надо выгребать из этой ямы. Есть другие способы выжить. Жаль, самобичевание не поможет. Его у меня в избытке, а тут нужно что посерьёзней. И, если по-хорошему, стоит рассказать всё Лу. Честно и полностью. Не знаю, чем это обернётся, но вечно врать — идея так себе. Пахнет, как дерьмо. Передёргивает. Необходимость серьёзного разговора давит бетонной плитой, так, что дышать тяжело. Как я ей скажу? Словами через рот, друг. Иначе никак. Размышления прерывает громкий стук в дверь. Быстро натягиваю джинсы и останавливаюсь — я как бы не у себя дома. Да и гостей не жду. Тяжёлые удары кулаком по металлу повторяются. Задать вполне резонный вопрос, кто там и какого чёрта, не успеваю. Голос Оруэлла ввинчивается в мозг как визг бензопилы: — Открывай, Бэр. Игры кончились.