Часть 9

— Открывай, Бэр. Игры кончились. Хочется притвориться мёртвым. В мире животных в доштормовых передачах прокатывает. В реальной жизни — пятьдесят на пятьдесят. Никогда не знаешь, когда игра на публику превратится в твои настоящие похороны. Тяну время, медленно натягиваю куртку. Дверь распахиваю резко от себя, искренне надеясь пришибить ею нахрен не нужного посетителя. Не срабатывает. Оруэлл стоит поодаль, лениво прислонившись к стене. Раздражённо смахивает несуществующую пылинку с рукава пиджака, высверливая меня исподлобья. — А я смотрю, всё серьёзно? — Ехидно растягивает слова, наигранно заглядывая за моё плечо. — Это хорошо, отлично работаешь. С душой. Дверь хлопает так громко, что всхлип замка тонет в грохоте железа. — Какого ты сюда вообще припёрся? — Инстинкт самосохранения отключается, и только остатки благоразумия не позволяют послать ублюдка матом. Оруэллу это не нравится. Или наоборот — он получает садистское удовольствие от происходящего. Вкрадчиво, как змея, протягивает мне ладонь, ожидая рукопожатия. Крепче стискиваю кулаки в карманах под его пристальным взглядом. — Что, даже на кофе не пригласишь? — скалится Джордж, почти нежно обхватывая моё запястье. Грёбаный эмпатик. Давай, считывай. Вынюхивай, тварь. Он не меняется в лице, понимая, что я даже не пытаюсь скрыть всю свою к нему ненависть. Даже если я этого захочу, не выйдет. Оруэлл знает, что мы его ненавидим. И его это явно устраивает. — Иди за мной. Не здесь же разговаривать. Не спрашивает и не утверждает. Приказывает. Ждёт беспрекословного повиновения. И пока что получает его. В темноте не могу рассмотреть тачку, но, судя по дорогому кожаному салону и запаху тяжёлого парфюма, прочно въевшемуся в обивку, авто заимствовано по основному месту работы. Что, сразу с тёплого насеста Корпуса сорвался? К нам, простым смертным, ты обычно являешься в менее презентабельном виде. А тут просто праздник какой-то — костюмчик, представительский седан, самодовольная ухмылочка. Полный набор мудака из Центра. Когда оказываемся в салоне, слышу громкий щелчок — Оруэлл блокирует двери. — Боишься, что убегу? — Куда ты от меня убежишь, друг мой? Это из опасения, что термитские торчки потревожат наше уединение, — Джордж иронично щурится, разваливаясь на сиденье. — Давай к делу. Молчу. У него дело — пусть и говорит. — Жучок дал мне нужную информацию, — рассказывает как бы между делом, не забывая внимательно наблюдать за моей реакцией. — Тебя это не удивляет? Хорошо, что рук с руля не спускает — мне сложно держать эмоции под контролем. Страх, недоверие, выедающий изнутри стыд — чем бы ты ещё хотел насладиться, мразь? Может быть, надеждой на то, что ты пиздишь? — И какую же? — Стараюсь говорить как можно спокойнее, игнорируя его последний выпад. — А впрочем, мне всё равно. Я свою часть выполнил, остальное — не моё дело. Цокает языком, качает головой, как китайский болванчик. — А кто сказал, что это всё? Мы в самом начале пути, — назидательно тянет палец вверх, почти касаясь потолка. — Пути к чему? Лацканы его пиджака и рубашки ползут вниз, оголяют руки. Разглядываю их, и не могу понять, что упускаю. Почему я вообще пялюсь?.. — К светлому будущему, конечно же, — Оруэлл смотрит на меня, как на идиота. Ну да, конечно. Светлое будущее. Я и забыл, ради чего мы здесь собрались. Оруэлл загибает большой палец на правой руке и неожиданно спрашивает: — Сколько я показываю пальцев, Бэр? — Четыре. — А если Церковь говорит, что их не четыре, а пять, — тогда сколько? — Джордж не даёт ответить. — Вот и я о том. Мы подходим к главному. Теперь я точно знаю, что нас обманывали. Нельзя позволить… — Что ты несёшь вообще?! Причём тут твои корявые толстые пальцы? — Истину. Ты, кажется, забыл на что подписался. Жучок — это, конечно, хорошо, хоть ты и задержался с этим. Но этого оказалось вполне достаточно. Скажем так, Приор кое-что готовит, и наша задача — не допустить… Смысл его слов ускользает. Как будто мартышки в голове лупят тарелки друг об друга. Почему перед глазами до сих пор стоит его ладонь с загнутым большим пальцем? — Уяснил? Нет. Ни черта не понял. Но ему об этом знать не следует. — А от меня ты чего хочешь? — Вопросом на вопрос. Тактическое отступление. Мне не важны причины, почему я должен сделать то, чего хочет Оруэлл. Какая разница, на что говорить «нет»? А в том, что придётся сказать именно так, я не сомневаюсь. Джордж достаёт из бардачка небольшую папку и, не раскрывая, передаёт мне. Брать не спешу, поэтому он просто кладет её мне на колени. — Здесь — подробный план здания Инквизиции. Все входы, выходы, коридоры, обозначения кабинетов. Изучай. — Зачем? — Будем делать «бум», — скалится, как животное. Дикая, конченая тварь. Не нужно быть дохрена гением, чтобы понять, что он под этим подразумевает. Но я всё же уточняю: — Ты совсем?.. Давай так, если это какая-то идиотская проверка моей лояльности, то считай, что она провалена. Оруэлл скептически осматривает свои ногти, будто любуясь свежим маникюром. Блять, он у него реально сделан. Зачем я только это заметил? — То есть ты отказываешься? Вот так сразу? — задумчиво тянет Джордж, скептически ухмыляется. — Подумай. — На такое я не подписывался. Поставки — ладно, подлатать кого надо — окей, да даже жучок этот блядский… но терроризм? Ты совсем долбанулся? — Голос срывается на крик. Отшвыриваю от себя чёртову папку, будто это она — виновница всех моих проблем. Оруэлл смотрит на мои попытки самоутверждения с лёгкой брезгливостью. — Ты бы не хамил, Бэр. Не люблю этого, — угроза в его словах слишком явная, чтобы остаться незамеченной. Плевать. С того самого высокого здания Инквизиции — плевать. — Чистеньким хочешь остаться? Думаешь, из тех стволов, которые ты сам лично на склад завозил, никого не застрелили? А пластид я коллекционирую вместо засушенных бабочек? Издевается. Знает, куда бить. — Алия, которую ты так усердно хилил, своими руками положила двух полицейских, чтобы наши люди смогли уйти, — продолжает, понизив тон до шёпота. — Или здесь что-то другое? Я знаю, куда он клонит. Добивает. — Или другая? За кого боишься? — Не твоё дело. Я ждал чего-то подобного. Ну должно же оно было к этому подойти. Он будет использовать все рычаги давления, на каждого из нас, на меня в частности. Припоминать каждый грех, каждую оплошность. Уповать на чувства, давить на разум. Угрожать, шантажировать. Всё по очереди, пока хоть что-то не сработает. Оруэлл меняется моментально. Расслабленный, едва ли не вальяжный, подбирается, склоняется ниже, к самому моему лицу, дышит в него омерзительной вонью кофе и чего-то мятного. — Что, хороша, да? Настолько, что готов бороться? Молчу. Если сейчас резко ударить его, можно услышать хруст костей. Размазать кровь по наглой самодовольной роже…. Он первый заносит руку. Не двигаюсь, глядя прямо в его узкие, привычно злобные, глаза. Ну же, сука. Это всё, на что ты способен? — Бей. Чё ждешь? — слишком спокойно, так, чтобы он окончательно потерял контроль. Что дальше, Оруэлл? — Из-за какой-то термитной швали хочешь потерять всё? Он явно обескуражен. И очень хорошо понимает, что к чему. Только какого хрена его это так задевает? Впервые думаю, что здесь есть какой-то личный интерес. Хочу понять, чем ему так досадили я или Рид. Почему-то же его так бесит мой отказ. И по ненависти на лоснящейся морде понимаю, что нихрена не ошибаюсь. Мы — удачно подвернувшаяся возможность решить какую-то личную проблему. Да, на пути к чему-то большему, но оттого не менее приятная. Иначе бы уже давно выпустил своих шавок, таких же мелких псин, как я, во имя великой цели. Вопрос зудит на языке. Но вместо этого говорю долгожданное: — Пошел к чёрту, Оруэлл. Успеваю перехватить его кулак прежде, чем он впечатается мне в нос. Держу крепко, да и силы явно не равны — кабинетная крыса редко сталкивается с необходимостью показать себя в драке. И он это понимает. Неожиданно успокаивается, будто получил, что хотел. Даже криво приподнимает уголки губ в неком подобии улыбки, возвращая руки на руль. — Будь по-твоему. Но у тебя есть время передумать. — Не нужно. Просто отъебись от меня. Я своё уже отработал. Надеюсь, он задохнётся от моей вопиющей наглости. Жаль, что он не собирается этого делать. — Сутки. В любом случае, жду тебя у себя в кабинете, в это же время, — смотрит на наручные часы, кивает сам себе. — Ты сам не знаешь, что тебя ждёт. Верю в твое благоразумие. Джордж гнёт свою линию, выделяя последнее слово. Я ещё не знаю, что это может значить, но уверен — мне не понравится. Главное, успеть предупредить своих. Хотя бы попытаться. В конце концов, открытая конфронтация была неизбежна. Момент и так затянулся. Нажимает кнопку, открывающую двери. Показывает, что разговор окончен. Последний вопрос. Не могу отказать себе в удовольствии. — Дело не в сопротивлении, да? За что ты её так ненавидишь? Оруэлл вспыхивает, как спичка. Красные пятна ярко выделяются на побледневших от ярости щеках. — Пошёл вон, — цедит сквозь зубы, резко отмахиваясь. — С удовольствием. Едва ли не единственный его приказ, который не вызывает отторжения. Но раз уж мы перешли на новую стадию отношений… — Единственная шваль здесь — это ты, Оруэлл. Он не успевает увернуться. Шершаво счёсываю костяшки о его скулу, но это чувство не отрезвляет — наоборот, от вида его разбитого в кровь лица появляется ощущение лютого восторга. Почти наркотической радости. Кажется, я только что наворотил полной херни, но оно того стоило. Ухожу, не оглядываясь и не вслушиваясь в угрозы и проклятия за спиной. Хрен его знает, что делать дальше, но и назад пути тоже нет. Но да. Оно того реально стоило. Джордж Оруэлл, растирающий по лицу розовые сопли — идеальная картина. Уверен, многие бы хотели посмотреть, так что я, считай, счастливчик. Не даю себе думать ни о чём, пока поднимаюсь по лестнице в блок Лу. Теперь я почти уверен в своём следующем шаге. Расскажу ей всё. Плевать, что придётся сделать это по телефону, почему-то мне кажется, что она и так меня поймёт. Хочется в это верить. А если нет — найду способ объясниться. И только на пороге понимаю, что ещё меня смутило во время разговора с Оруэллом. Замираю, как дурак, машинально выискивая в кармане зажигалку. Чёрт. Его руки. Запястья. На правом не было клейма. Точно не было. Я уверен, что мне не показалось. Осознание этой детали почему-то бьёт под дых, больно и резко. Давит мигренью. Твою мать, Оруэлл. Где же ты ещё наврал?… Меряю шагами блок, зажимая зубами сигарету и не подкуривая. Раскладываю по пунктам дальнейшие действия, о которых думал уже не раз. И всё больше убеждаюсь, что всё катится в полнейшую задницу. Да оно уже давно туда скатилось. С самого первого дня знакомства с Джорджем Оруэллом. Можно было считать себя дохрена крутым и правильным, если бы не одно «но» — надо было соглашаться на виселицу. Всё равно там и окажусь. Но побарахтаться стоит. Хотя бы телефон включить для начала. А то уже похоронный марш без наушников мысленно слушаю. Долбаная меланхолия. Экран загорается приветствием и парочкой абсолютно неинтересных уведомлений. Машинально смотрю на время, ищу номер Шазы. Набрать не успеваю — звонок от Ирмы. Она редко звонит. Просто так — ещё реже. Тревога царапает глотку вместе с первой затяжкой. — Да, — выдыхаю со второй. Не могу разобрать её слов сквозь плач. Речь быстрая, сбивчивая. Ни слова не пойму. Различаю только одно: «Тома». Тревога становится паникой. Уже не царапает: бьёт в голову. Сигарета ломается в пальцах, крошит пеплом на пол. Несвязные всхлипы в трубке сменяются незнакомым мужским голосом: — Месье Бэр? Киваю, забыв, что собеседник меня не видит и, как идиот, удивляюсь, когда он повторяет вопрос. Вся ситуация кажется дурным сном. Когда перепил и проснуться не можешь — тошнота поднимается к горлу вместе с ощущением страха. – Да, это я. Без лишних эмоций и предисловий мужчина быстро диктует адрес и просит приехать. Ничего не объясняя, бросает трубку. Его тон настораживает: бесконечно усталый, раздражённый. Рыдания Ирмы на фоне прекращаются только вместе с вызовом. Появляется стойкое ощущение, что я не успел. Нихрена не успел… Интуиция не подводит. Когда такси останавливается у обшарпанного здания больницы на самой окраине города, недалеко от ферм, убеждаюсь в этом окончательно. Нужный мне корпус оказывается моргом. Буквы на указателе расплываются. Зажмуриваюсь, по-детски надеясь, что, когда открою глаза, окажусь вообще в другом месте. Где угодно, только не здесь. Желательно, в прошлой жизни, где самой большой проблемой было не спалиться надзирателям на очередной херне. Меня встречает хмурый охранник, и после необходимых формальностей проводит в кабинет. Пахнет формалином и спиртом. Этот запах моментально въедается в лёгкие, напоминая о днях учебной практики. Стараюсь думать о чём угодно, только не о том, зачем я здесь. Уверен наверняка, что точно знаю ответ. От него глаза щиплет. Тоже как в детстве. В сером, каком-то тусклом кабинете — Ирма в окружении людей в форме. Трое мужчин, на лицах которых чётко отпечаталось выражение «я видел некоторое дерьмо и сейчас покажу его тебе». Не надо. Я ни черта к этому не готов. И только вид измученной рыданиями сестры заставляет держаться. Она кажется крохотной на фоне казённых столов, подранных стульев и равнодушных чужих людей. Сидит, не двигаясь, непрерывно глядя в одну точку. Глаза уже сухие — все выплакала. — Кем вам приходился Томас Моро? — Голос одного из дознавателей разрезает тишину не хуже скальпеля. Приходился. Опять формальности. Дохрена и больше грёбаных формальностей. Десяток вопросов без возможности задать свои. Ирму тоже достают, но я едва слышу её ответы — охрипла. Каждое слово физически ощутимо дерёт наждачкой под кожей. Уверен, что повторяет свой рассказ уже не в первый раз. — Ночевала у родителей в городе, после занятий было проще остаться у них. Тома… Томас был дома. У него полив в разгаре… был. Утром я вернулась. Фразы затухают, как спички. Ирма хватает воздух ртом, приступами. Ловлю себя на мысли, что сам почти не дышу… Неисправность электропроводки. Блок новый, возможно, ошибка строителей. Поджог не исключается, возбуждено уголовное дело. Томас Моро погиб в результате удушья. Привычные отписки. На работе не раз подобные в руки попадали. За ними нет ничего живого, только трупы. Аварии, несчастные случаи, пьяные драки, нападения, банальная старость и смертельные болезни. Не то чтобы разбираться с бумажками было в моей компетенции, но всякое случалось. Никогда не задевало. Так, где-то глубоко в душе, люди всё-таки. А тут… «Разберёмся. Отметим финал всего этого дерьма у тебя же на хате. Напьёмся, пустим скупую мужскую слезу…» Тома, твою же мать. Нихрена мы не отметим. Эти самые слёзы жгут глаза, изнутри наизнанку тянут. Пялюсь в потолок, чтобы никто их не заметил. А сам не замечаю, как Ирма, не обращая ни на кого внимания, молча утыкается мне в грудь и тихо всхлипывает. Ледяная. Кутаю её в свою куртку, как в детстве, когда сбегали из дома гулять вопреки запретам родителей. Молчим. Слышно, как вокруг суетятся дознаватели, грохочут ботинками по плитке, переговариваются. Окликают, просят что-то подписать. А она пошевелиться не может — застыла под моими руками, только сильнее сутулится, цепляется крепче в уже мокрую от её же слёз футболку. Каждый боится потерять своих близких, да? Получается, нам бояться нечего? Мы — потеряли. Опознание тела. Ирме не позволяю — я примерно представляю, насколько оно обезображено. И, судя по едва ли не сочувствующему взгляду судмедэксперта — удивительная человечность — он согласен с тем, что ей это ни к чему. Один из дознавателей провожает меня в секционную. Без лишних предисловий кивает патологоанатому, с хрустом жующему яблоко. Он с сожалением откладывает его, с недовольством вытирает губы салфеткой и, спохватившись, будто вспоминает, что мы тут не на облака пришли посмотреть. А с другой стороны, это его работа. Для него Тома — всего лишь тело, то, с чем он сталкивается ежедневно. И этому странному мужику в накрахмаленном халате глубоко всё равно, как выглядит его неуместный аппетит со стороны. — Родственник? — Друг. — Девушку не стали?.. — в голосе патологоанатома сквозит понимание. — Правильно. Зрелище так себе. Вы выдержите? Не уверен. — Да. Пожимая плечами, выкатывает горизонтальный «холодильник». Непроизвольно зажимаю рот ладонью. Не из-за тошноты, а, скорее, какого-то первобытного ужаса. Несвойственного, такого, к которому даже я не готов. То, что ещё недавно было моим лучшим другом, напоминает единый кусок обгоревшей плоти, обугленной одежды и запёкшейся крови. Руки чуть вывернуты, едва заметный знак «пси» на правом запястье. Даже сейчас Тому невозможно не узнать. Именно таким я запомню его навсегда, просто не смогу забыть… Дорогу домой почти не запоминаю. Разглядываю смазанные огни за окном такси, а сам даже думать ни о чём не могу. На полпути Ирму прорывает. Суетливо, глотая окончания фраз, рассказывает, как стояла у дотла сгоревшего блока и видела чёрный мешок с останками любимого человека. Как её успокаивали медики. Как её допрашивали. Как звонила мне и не дозвонилась. Хочу попросить у неё прощения и понимаю, что слов для этого не нахожу. Не могу объяснить ей, почему отключил телефон. Почему не мог быть рядом. Почему виноват. Чувство вины, сука, жрёт, обгладывает до костей. Боюсь признаться самому себе, что на строчке «поджог не исключается» сразу же понял, что «уголовное дело» останется не раскрытым. Какова вероятность, что смерть Томы — случайность? Есть ли хоть пара процентов? И насколько можно считать везением то, что Ирма в ту ночь осталась у родителей? Ты будешь смотреть, как хоронят твоих близких. Образ довольного, почти восторженного, Оруэлла стоит перед глазами. Он мерзко скалится, потирая руки, затянутые в кожаные перчатки. — Минус один… Дёргаюсь, понимая, что вырубило. Никакого Оруэлла рядом нет, только Ирма, отрешённо смотрящая в окно. Автомобиль мягко останавливается у моего дома. Водитель равнодушно рассматривает нас в зеркало заднего вида, ожидая оплаты. Он слышал всё, что говорила Ирма, но на сочувствие не способен — не мы первые, не мы последние. Каждого жалеть — сердца не хватит. Сестра растерянно стоит на пороге, будто не решаясь войти. Осторожно подталкиваю её в спину, помогаю раздеться. Она слушается на автомате, вяло поднимает руки, машинально передвигает ноги. Это надо пережить, просто пережить. Не знаю, что хуже — знать, что твоего друга больше нет или видеть родного человека в таком состоянии. Уговариваю Ирму на успокоительное. Привычные манипуляции со шприцом и ампулами заставляют сосредоточиться, не дают сдаться. — Надо нашим сказать, — уже засыпая, сонно бормочет она. — Что вообще дальше делать? — Спать, — заставляю сестру укрыться, но всё равно чувствую, как она дрожит. — Я всем позвоню. Потом. Всем — потом. Лу — сейчас. Приносить плохие новости — не самое приятное дело, но трусливо понимаю, что так самому легче станет. Я должен ей всё рассказать. Не таить, как от Ирмы. Если не хочу потерять их обеих — придётся. Решимость тает с её тихим улыбчивым «да» в трубке. Ком в горле снова разрастается в тошноту. Лу что-то говорит о том, что скоро будет, а я как дурак молчу и не могу. Просто, сука, не могу. — Лу. Давай же. Два слова. Скажи уже. Или пока вслух не произнёс, веришь, что что-то ещё можно изменить? — Тома погиб. Она замолкает, не договорив. Легче не становится. Боль на двоих не делится, она умножается. Опять ошибся, блять… Лу слушает, не перебивая. Молча тушит сигареты одну за одной в пустой кружке, смотрит в одну точку куда-то над моей головой. Не задает вопросов, никак не комментирует. Не узнаю её — обычно взрывная, импульсивная — сейчас будто замороженная. Только по нахмуренным бровям понимаю, что всё это время она меня действительно слышит. И да. Рассказываю только о Томе. Об Оруэлле — ни слова. Мне не страшно, что она не поймёт или сдаст своим. Боюсь за неё. За Ирму. Я не знаю, причастен ли Оруэлл к смерти Томы. Пока — только предполагаю. И поэтому не готов впутывать ещё и Лу. Глупо надеяться, что зная всё, она останется в стороне. Лу осторожно подходит к кровати, присаживается рядом со спящей Ирмой. Едва касаясь, гладит её по спутанным волосам. — Даже представлять не хочу, что она пережила. Едва ли не первое, что она сказала с того момента, как приехала. — Выйдем? — Лу неожиданно кивает в сторону двери, тянет меня на улицу. — Мне всё равно потом нужно уехать. Работа. Не задерживается ни на минуту, словно её душат стены. Хотя о чём это я — они действительно душат. Прохладный воздух отрезвляет. Дышать легче не становится, и самое странное, то, о чём ещё не хочется думать — однажды станет. — Я хочу помочь с организацией, — Лу запинается, не решаясь произнести вслух слово «похороны». — У него же, вроде, родных никого? — Только мы. — А когда вообще?.. — Не говорили. Но обычно через несколько дней. Вскрытия ещё не было. Вздрагивает. Смотрит пристально, испытывающе, слишком внимательно. Как будто насквозь видит. И вдруг крепко обхватывает меня руками, утыкается лбом в плечо. — Хреновое доброе утро, да? С тобой стало лучше, Лу. Немного. — Ага. Обнимаю её в ответ, даже не пытаясь отрицать, что очень хотел это сделать. Казалось — не время, не место, всё не то. А на самом деле — пиздец как этого не хватало. — Ты его видел? — Да. Ирму я не пустил. — Правильно. Не выдержала бы. Она и так не сказать чтоб держится. И никто не вправе её за это винить. Рид уже дрожит в тонком пиджаке, но возвращаться в блок отказывается, ссылаясь на скорый отъезд. Временное уединение немного успокаивает — прижимаю её к себе крепче, отпускать не хочу. И в этом общем молчании — дохрена и больше, чем просто дружба, влечение или что-то ещё. Смерть Томы и разбитую, морально уничтоженную сестру невозможно отставить на задний план, но сейчас я просто не могу отпустить Рид. Как бы малодушно это ни звучало, она нужна мне. — Йонас, — Лу смотрит прямо в глаза, чуть отстраняется. — Я должна тебе сказать. Сейчас не самый подходящий момент, но другого уже может не быть. Внутри что-то обрывается, на том месте, где у людей, я точно знаю, находится сердце. Но «сердце в пятки» — не то, и вообще, банально. Я уже просто не знаю, чего ждать... — Мне нужно будет уехать. Через два дня, на сколько — не знаю. Когда вернусь, расскажу, что к чему, но тебе это не понравится, — снова смотрит слишком серьёзно, так, что появляется желание её слегка встряхнуть. Мне тоже нужно кое-что рассказать, Лу. И да, тебе это тоже не понравится. Осознание приходит, когда её губы мягко касаются моей щеки. Два дня. Сегодня вечером меня ждет Оруэлл. Будем делать «бум», сука. Так сколько у меня осталось времени? Сколько бы ни осталось, я должен остановить эту мразь. Любым способом. Соврать, подставить, убить, в конце концов. Если расскажу Лу всё сейчас — затянется. Не могу предугадать её реакцию, и поэтому — рисковать нельзя. Сам заварил, самому и разгребать. — Тебе нечего мне ответить? — она напрягается, крепко держит за руки. Есть, Лу. — Расскажешь, обязательно. Я так понимаю, поездка не самая безопасная, но отговаривать смысла нет? — стараюсь говорить спокойно, и это даже получается. Только сердце уходит в пятки. В этот раз — натурально, и плевать, насколько это сопливо и вообще по-идиотски. Колотится, как бешеное. — Нет. Но ты же и не будешь? — Не буду. Каждый делает то, что он должен. Мне кажется, что в её взгляде мелькает… разочарование? Не успеваю разобрать, как Лу уже косо ухмыляется и отступает к своему мотоциклу, припаркованному неподалёку. — Каждый делает то, что он должен. Ты прав, — запускает двигатель, кивает на прощание. — До встречи? До встречи, Лу. Хоровод событий всё туже затягивается в кольцо, из которого, как мне всё больше кажется, выхода нет. Уже поднимаясь по лестнице, звоню Шазе и договариваюсь о встрече через час. После — к Оруэллу. А там — разберёмся. В полумраке блока задеваю ногой какую-то шуршащую хрень. Точно знаю, что тут ничего не было. Ирма приехала с пустыми руками. Возможно, когда Лу заходила в блок, у неё было что-то с собой. Не уверен. Но откуда-то же он взялся? Обычный чёрный пластиковый пакет. Такие на каждом углу продаются. Осторожно ощупываю его содержимое, с удивлением понимая, что там… книга? Обычная, не электронная. В твёрдой обложке. Такие были в ходу до шторма. Сейчас уже — редкость. Вытряхиваю её на стол, лихорадочно соображая, что это вообще может значить. Хочу набрать Лу, сказать, что она забыла, но замечаю буквы на обложке. Это что ещё за херня? Джордж Оруэлл «1984».