Глава 2:Клетка

Гермионе всегда было интересно узнать о действии круциатуса. Она ненавидела вещи, которые в школе излагались только в виде теорий. Даже в Запретной секции библиотеки книги лишь туманно описывали непростительное как «невообразимую боль, не поддающуюся человеческому разумению». Она посмеивалась над этим описанием. Всё можно понять, если достаточно изучить. Её раздражало, как нерешительны профессора в вопросах непростительного, даже Грозный Глаз не дал ей прямого ответа, и этот вопрос мучил её долгие годы. Ну… до сегодняшнего дня, полагает она. — Круцио. Вот был её ответ: в неё вонзили тысячу ножей, её сжигали на костре. Это была кипятящая кровь, сдирающая кожу, выкалывающая глаза боль. Каждый вдох ошпаривал, а каждый удар сердца был электрическим разрядом. Время не имело никакого значения. Это могли быть секунды… а могли быть часы. Её сознание не могло сосредоточиться ни на одной детали, кроме боли. Боль. Такая, какой она никогда не знала… С каждой вспышкой боли в нервах она видела в своем сознании образы умирающих друзей. С каждой раздробленной костью она слышала крики своих родителей. Видения мира, охваченного пламенем, накрыли ее, и все, что она слышала — это смех, постоянно доносящийся до ее ушей. Кто-то бесконечно кричал. Почему они не могли замолчать? Неужели они не понимают, что Гермиона и так испытывает дискомфорт? С усилием она приоткрыла веки. В трех метрах от нее предстали скрещенные ноги, облаченные в сапоги. Она увидела собственное отражение в гладком материале. Ах, это она кричала. Понимание безрезультатно проникало в ее пульсирующий череп. Жалкий звук продолжался. Она провела взглядом по длинным ногам, скользнула по безупречной мантии и, наконец, остановилась на Золотой Маске. Глаза Пожирателя смерти уже были устремлены на неё. Он не моргал. Не отводил взгляд. Гермиона вцепилась в его глаза всеми силами, даже когда её горло пересохло от крика, а конечности свело судорогой. Конечно же, все скоро закончится, так или иначе. Она нашла успокоение в этих ледяных глазах, желая, чтобы прохладная синева проникла в её пылающую кожу. Внезапно проклятие прекратилось, и Гермиона вздохнула с облегчением. Не успела она сделать глоток воздуха, как Беллатриса набросилась на неё с ножом в руке. — Давай попробуем кое-что сделать, а? — ведьма улыбнулась и вывернула левую руку Гермионы в сторону. Она быстро провела четыре линии по нежной коже. Гермиона не смогла заплакать: горло было разорвано в клочья, и она безмолвно смотрела на кровь, просачивающуюся на пол. Такая яркая, алая, она была прекрасна, как роза. Беллатриса ещё раз приставила кончик ножа к горлу Гермионы. — Скажи мне, где Поттер. В груди Гермионы забурлила истерика. Задним умом она понимала, что ничего смешного в этой ситуации нет, но не могла подавить смех. Никогда в своих самых смелых мечтах она не представляла себе такой ситуации, в которой оказалась сейчас. — Круцио! И вот всё началось заново. Проклятие сначала ударило Гермиону в грудь, выбив из неё дыхание. На этот раз Гермиона поняла, что плачет, но смущение так и не пришло. С каждой секундой звуки стихали. Она сходила с ума… что-то ей подсказывало, что она на грани безумия. Такая боль действительно была слишком сильной для ее мозга. Она устала, так устала. Как прекрасно было бы уснуть, закрыть глаза на веки вечные. Там, на мраморной колонне слева от нее, был самый маленький изъян. Трещина. Как интересно… она никогда бы не подумала, что в такой прекрасной комнате может быть какой-то изъян. Она представила себе каково это — быть осколком камня, заглядывающим в комнату. Это была необычная сцена. Хрупкая, недоедающая девочка корчилась на полу, ее спутанные кудри окрасились в красный цвет. Какой беспредел она творила! При этом она издавала самые отвратительные звуки. Душераздирающие крики и шипение — слишком громко для гостиной. Трещина пожалела девушку, но уютно устроилась на своей колонне, подальше от разворачивающейся драмы. Она переждет это, как пережидала многие волнения до этого. «Борись!» Эта мысль заставила Гермиону вернуться в настоящее. Это был не её собственный приказ. В словах звучала ярость, в них кипела решимость. Магия просочилась в неё, пробуждая оцепеневший разум. Её глаза распахнулись, вновь оказавшись на маске. Гнев разом заполнил все её существо. Как посмел этот наглый голос вернуть её к реальности? Не отрываясь больше от ощущений, боль началась с новой силой. Крик прорвался сквозь поврежденные голосовые связки, и она плюнула на палочку, зависшую над её животом. Ненависть, подобно которой она никогда не испытывала, кипела в её сердце. Она убьет её. Она убьет её. И тут же боль прекратилась так же внезапно, как и раньше. Она не удивилась, когда испачканные черные волосы закрыли ей рот, а на руке была вырезана извилистая линия. Прежний вопрос был задан еще раз. — Где Поттер? Гермиона ничего не ответила. — Круцио. Боль. Ледяная синева. «Борись!» Глоток воздуха. Нож. Кровь. Тот же вопрос. — Круцио. Снова, снова и снова. К седьмому раунду Гермиона уже не могла этого вынести. Она пыталась слушать этот странный голос, пыталась бороться, но это было уже слишком. Наконец, наконец, тьма услышала её мольбы и поглотила с жадностью.

***

Гермиона проснулась на холодном бетоне. Всё вокруг было чёрным. Она повернула голову в сторону и судорожно закашлялась. Что-то теплое стекало по её подбородку. Её рука дернулась. Она закрыла глаза.

***

В следующий раз, когда она очнулась, её встретила струйка света. Он был очень слабым, чуть выше пола. Она смутно поняла, что здесь должна быть дверь. Не двигаясь, она осмотрела окружающее пространство. Она боялась, что любое движение приведет к тому, что боль начнется снова. Это была небольшая комната: каждая стена состояла из серого камня, слишком скользкого, чтобы за него можно было ухватиться. С потолка стекала влага, создавая в камере постоянную прохладу. В углу стояло деревянное ведро. Возможно, в нем была вода. От этой мысли у нее заболело горло. У нее пересохло во рту. Может быть, если бы она двигалась медленно, так медленно, что смогла бы пересечь комнату и сделать глоток. Она могла бы быть терпеливой. По одному сантиметру за раз. Конечно, она могла бы это сделать. Она была Гермионой Грейнджер, ради Мерлина. Она набралась сил и приготовилась. Она начнет с пальца, только с одного. Да, этого будет достаточно. Она медленно вдохнула, затем согнула большой палец. Боль пронзила с такой силой, что её вырвало. Вот тебе и вода.

***

Голод заставил Гермиону открыть глаза в третий раз. Она не знала, сколько времени прошло, но в животе у неё бурчало. Прошёл почти целый день с момента их последнего с Гарри и Роном приёма пищи в лесу, и теперь… она умирала от голода. Она посмотрела на ведро с водой. Руки дрожали, но в конце концов ей удалось перевернуться на живот. Мышцы судорожно сводило, и она сантиметр за сантиметром продвигалась вперед. На это ушло, наверное, несколько часов, и когда она добралась до другого конца комнаты, то уже всхлипывала. Прохладная вода принесла облегчение, несмотря на мелкие черные крупинки, плавающие на поверхности. Любая вода была лучше, чем наждачная бумага в её горле. Она была слишком измучена, чтобы отойти от ведра, и рухнула на пол рядом с ним. Это было хорошо, подумала она. В следующий раз, когда ей захочется пить, достаточно будет поднять голову. Гермиона попыталась отдохнуть, но тело никак не могло успокоиться. Каждые несколько секунд по позвоночнику пробегали толчки, судороги отнимали у неё возможность заснуть. Это была агония, и в этот момент она поняла, насколько она действительно одинока. Они не пришли. Она отогнала эту мысль. Гарри и Рон понятия не имели, где она находится, и это не их вина. Они найдут её. Конечно, найдут. Они сделают всё, чтобы вернуть её, нужно только набраться терпения. Она находилась в одном из самых охраняемых мест в Европе, поэтому, понятное дело, ребятам нужно было время, чтобы разработать план. У неё сжалось сердце. План был необходим. Ни Гарри, ни Рон не отличались особым умением планировать. Им больше нравилось бросаться в бой с палочками наперевес. Неважно — они придут, так же как и она пришла бы за одним из них. Просто нужно было подождать. Прошло ещё больше времени, и она не знала сколько именно, но по мере того, как оно шло, она поняла, что благодарна. Она была благодарна за то, что это была она, а не Гарри или Рон. Гарри и так слишком много пережил, а у Рона была семья, о которой нужно было заботиться. Пусть лучше она будет заперта в заплесневелой камере, чем кто-то из них. У неё даже не было родителей, о которых она могла бы беспокоиться — она вычеркнула себя из их памяти ещё до того, как они отправились на эту богом забытую охоту за крестражами. Гермиона вздрогнула от этого напоминания. Крестражи. С крестражами ещё так много нужно было сделать, и это должно было быть гораздо важнее для её друзей, чем спасение. По логике вещей, крестражи должны были стоять на первом месте. Неужели ребята решили продолжить поиски и вернуться за ней позже? В груди зародился страх перед перспективой оказаться в заточении на несколько дней, а то и недель. — Заткнись! — прошипела она в пустую комнату. Она не собиралась говорить вслух, и неожиданный шум насторожил её. Медленно она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Ладно, — прошептала она, голос дрожал от непривычки, — я одна. — Нелепое преуменьшение, но произнесенное вслух, успокаивало, и она продолжила, — я одна, и мне кажется, что у меня повреждены нервы. Ее нога дернулась в знак согласия. Что еще… — Повреждение нервов. Я не знаю, как это исправить. Я также обезвожена, но ведро воды должно решить эту проблему. Ещё я потеряла немного крови. — Она впервые оглядела себя, перевела взгляд на левую руку, где, как она помнила, побывал нож. Рука была покрыта багровой коркой, но, к счастью, порезы, похоже, затянулись. С трудом она приняла сидячее положение и налила немного воды на поврежденное место. Некоторое время ей удавалось только размазывать красное пятно, но в конце концов она схватила в горсть волосы, чтобы промыть рану. Когда рана была очищена, она уставилась на уродливые отметины. ГРЯЗНОКРОВКА Гермиона смотрела на это слово с каким-то нездоровым любопытством. Видимо, чистокровным было недостаточно просто выкрикнуть в её адрес это оскорбление. Нет, вместо этого они должны были вырезать это слово на её теле, вбить в неё клеймо, чтобы она не забыла. Не дай Бог ей поверить в то, что она вообще имеет какую-то ценность. Теперь на случай, если она забудет, что кровь под её кожей грязная, у неё было внешнее напоминание. Она подумала, не останется ли шрама. Она думала, сможет ли она его соскоблить. Она задавалась вопросом, правда ли это. Если кто-то ненавидел её настолько, что пометил её тело этим ужасным словом, значит, в этом есть какая-то доля правды. Внезапно всё обрело смысл. Гарри и Рон не пришли. Да и зачем? Для них это не было большой потерей, в конце концов, она была всего лишь грязнокровкой. Она осторожно провела пальцем по каждой букве, шипя от боли. Не в силах больше смотреть на это, она повернула голову, прижимая к груди изувеченную руку. Ей стало холодно, вот и все, просто леденящий душу холод. Возможно, когда она проснется в следующий раз, то окажется в их палатке, в безопасности, в надежных защитных чарах, которые сама же проверила накануне вечером. Она стряхнет с себя этот бесконечный кошмар, приготовит завтрак на костре и разбудит ребят. Они будут напряжены, но всё же найдут в себе силы улыбнуться друг другу и отправятся к следующему месту. Зажмурив глаза, Гермиона усилием воли заставила себя забыть о затхлой клетке. Это не реально. Это не реально. Это не реально. Это не реально. К тому времени, когда она погрузилась в тревожный сон, Гермиона почти поверила в это.

***

Шли дни, — по крайней мере, она полагала, что это были дни — и Гермиона быстро поняла, что что-то не так. Через, казалось бы, случайные промежутки времени на полу появлялся черствый кусок хлеба, а ведро с водой снова наполнялось; преодолев первоначальное отвращение, Гермиона съедала каждую крошку. Каждый день она использовала воду из ведра для промывания порезов, и хотя она соблюдала гигиену настолько, насколько это было возможно в данных условиях, её рана просто не заживала. С каждым днем она становилась все хуже и хуже, пока не приобрела мерзкий зеленый цвет. Гермиона понимала, что вода может быть загрязнена, но не могла заставить себя не промывать рану каждые несколько часов. Все, что сочится, как её рана, должно быть очищено. Поэтому она терла рану и рыдала от боли, кусая губы от жжения и желая заполучить свою палочку. Потом пришел озноб. Озноб навалился на её, и без того содрогающееся, тело и вызвал судороги. Она сворачивалась в клубочек, молясь, чтобы спазмы прекратились, и пытаясь удержать живот от вздутия. Вскоре она уже не могла двигаться и то и дело впадала в различные галлюцинации, связанные с убийственными медальонами и золотыми масками. Когда голова наиболее прояснилась, она вспомнила, что ей нужно что-то сделать, но не смогла решить что именно, и снова погрузилась в лихорадку. Ломтики хлеба были сложены в центре комнаты, слишком далеко, чтобы она могла до них дотянуться, и оставлены гнить. Когда ей отчаянно захотелось попить, Гермиона опрокинула деревянное ведро, чтобы вода вылилась на пол, и стала глотать её, как животное. Позже оно снова наполнится, и она сделает еще одну влажную лужу на полу. Она умирала. Она знала, что умирает, и ничего не могла с этим поделать. За всё то время, что она провела здесь, в темноте, дверь оставалась крепко запертой, и она не надеялась на будущее. За храбрость Гермиону определили в Гриффиндор, но, лежа на этом мерзком полу, она чувствовала, что начинает ломаться. Никто не приходил. Она была одна. И ей было страшно.