Часть 22, в которой намерения и недосказанность

      Круэлла теребила в пальцах бумажную салфетку, отщипывая от нее кусочки и скручивая их в тугие неровные жгутики. Стол вокруг ее нетронутой коробки с лапшой навынос был усеян ими, точно мелкими белыми гусеницами. Джон давно успел заметить, как девушка, спрятавшись за шторкой двухцветной челки, то и дело косит в сторону старенького дивана, из рыхлых глубин которого шумно дышали гладкие крапчатые псы с вислыми бархатисто-черными ушами.       «Проклятущие пятнистые твари», — пронесся в памяти едва слышный шелест ее голоса.       Джон словно невзначай скользнул взглядом по заострившемуся профилю женского лица. Упрямо сжатые губы напоминали прямую жесткую линию, крылья носа неуловимо подрагивали.       Он вынужден был признать: девчонке в который раз удалось его удивить.       Первой шагнув из лифта, она внезапно замерла, точно оступилась, и дернулась было назад — Джон за ее спиной машинально вскинул руку, чтобы успеть подхватить ее за локоть, — но в следующую секунду, тихо ругнувшись себе под нос, поскорее расправила напрягшиеся узкие плечи и упрямо вскинула подбородок. Джон опустил руку, едва скользнув кончиками пальцев по рукаву ее жакета.       В отличие от скорости, с которой девушка умудрилась совладать с собой, присутствие в знакомой комнатке под крышей не менее знакомой пятнистой троицы его совсем не удивило. Круэлла о похищении не обмолвилась ни словом, однако ему не составило труда сложить два и два: пока за стенами его кабинета продолжал обрастать новыми подробностями возникший после обеда переполох, в самóм кабинете девушка, удобно расположившись в кресле и потягивая предложенный Джоном чай, таинственно улыбалась, сверкая глазами из-за стекол очков.       Баронесса о Джоне, по счастью, то ли забыла, то ли благоразумно решила, что у начальника службы безопасности есть дела поважнее, и вцепилась в бедолагу Джеффри, с которым спешно отбыла восвояси, чем не преминула воспользоваться Эмма Мартин, явившись, как и обещала, «за документами». На предложение Джона на всякий случай действительно снабдить ее парой каких-нибудь счетов девчонка небрежно махнула рукой. Даже если бы Джеффри и впрямь требовались какие-то бумаги, пояснила она с усмешкой, он бы все равно начисто о них забыл: украдкой наблюдая за разворачивающейся в главном цехе сценой и попутно доедая персик, она успела отметить, как и без того бледное лицо личного помощника Баронессы постепенно приобрело какой-то совсем уж синюшный оттенок незрелой сливы.       Джон вспомнил, как смотрел в ее смеющееся лицо, с которого словно ненадолго сдернули серую вуаль, что последние несколько дней болезненно искажала правильные, пусть и чуть резковатые от природы, черты и туманила отчаянием яркую зелень глаз.       Он смотрел, как она, сама того, похоже, не замечая, вытягивает перед собой уставшие от каблуков ноги, как непринужденно придерживает левой рукой маленькое блюдце, поднимая чашку для очередного глотка, как потирает лоб основанием правой ладони, словно в попытке убрать куда-нибудь щекочущую кожу искусственную красновато-рыжую челку. Как слегка, едва заметно, расслабляет неестественно напряженные плечи и вдыхает чуть глубже, прежде чем, потянувшись вперед, вернуть на край его стола опустевшую чашку.       Он вспомнил, как сверкнуло в зеленых радужках знакомое изумрудное пламя, когда она наконец поднялась со своего места и с нарочитой неторопливостью двинулась вокруг стола, подходя ближе. Убрав чашки, он не стал садиться и стоял теперь, опершись кулаками о стол и наблюдая, как она, скользнув задумчивым взглядом по уже виденной ею однажды фотографии в деревянной рамке, пристраивается рядом с ним, опираясь поясницей о край столешницы и оказываясь с мужчиной плечом к плечу — левым к левому.       Джон молча ждал, и она заговорила. Чуть скосив глаза, он понял, что девушка, осознанно или нет — он больше склонялся к первому варианту, — смотрит прямо перед собой, словно приклеившись взглядом к забранной книжными полками стене за его спиной. Не желая ее смущать, Джон подхватил эту своеобразную игру и бесстрастно воззрился на противоположную стену — пустую, если не считать двери, — спиной к которой стояла она.       Со стороны они, должно быть, смахивали на двух заговорщиков, волей случая вынужденных перекинуться словцом в людном месте и отчаянно старающихся не выдать окружающим факта своего знакомства.       Впрочем, заметь их в эту минуту какой-нибудь случайный свидетель и предположи нечто подобное, он был бы не слишком далек от истины.       Девушка, крепко сплетя руки под грудью, говорила негромко, сосредоточенно, словно обращаясь к самой себе. Однако Джон, давным-давно научившийся видеть сквозь маски, знал: это впечатление обманчиво. Не глядя на него, она, тем не менее, совершенно точно следила за реакцией собеседника — или, скорее, молчаливого слушателя, — готовая уловить любое его движение, любое слово, любой жест.       Ни тем, ни другим, ни третьим он, впрочем, разбрасываться не спешил — пусть спокойно договорит, ни на что не отвлекаясь и не вздрагивая от каждого шороха с его стороны, — но слушал очень внимательно и, что греха таить, с искренним восхищением — хорошо скрываемым лишь потому, что привычка прятать любые эмоции вплавилась под кожу слишком крепко и слишком давно, чтобы с нею, столько лет спустя, можно было что-то поделать.       Озвученный девчонкой план казался почти изощренным в своей простоте и парадоксально изящным при всей его показной, нарочитой, театральной дерзости.       Сама того, кажется, не ведая, она нацелилась в единственную уязвимую точку, когда-либо имевшуюся у Баронессы фон Хеллман.       Тщеславие.       Любые привязанности, в привычном понимании этого слова, были ей чужды — во всяком случае, сколько Джон ее помнил. Ни люди, ни деньги, ни драгоценности не имели для нее никакого значения, если не служили единственной цели.       На нее должны были смотреть.       Ею должны были восхищаться.       Завидовать.       Поклоняться.       Ослепленная собственным величием, оспорить которое за прошедшие двадцать с лишним лет не пришло в голову ни единой живой душе, она вряд ли могла всерьез допустить, что вполне устраивающее ее положение самопровозглашенной королевы способно в обозримом будущем измениться.       И уж точно она не могла предположить, что в эту самую минуту другая талантливая женщина — нежеланная и нелюбимая дочь, приговоренная ею к смерти в день своего рождения, одаренная самоучка с чердака, послушная помощница, ежедневно таскающая ей обед из ресторана, — стоя бок о бок со своим несостоявшимся палачом, холодно и методично оперяет предназначенную Баронессе единственную стрелу на ее же собственный манер.       Поэтому, когда девушка замолчала и, стиснув руки на груди еще сильнее, слегка повернула голову к левому плечу, недвусмысленно давая понять, что предоставляет слово ему, Джон не стал с ходу вынимать из рукава — нет, даже не план и не козырь, а всего лишь весьма существенную, но оттого не менее скучную и по-канцеляристски сухую формальность, призванную, как он только что понял, не заменить продуманный девчонкой театральный выход на чужую ковровую дорожку, а, отступив на второй план, лишь слегка оттенить его. Она узнáет обо всем чуть позже, а пока он с привычной едва заметной полуулыбкой отзеркалил ее движение головой, перехватывая настороженный, немигающий взгляд зеленых глаз.       — С большим удовольствием на это посмотрю, — негромко, в тон ей, наконец сказал он.       — На что именно? — кривовато усмехнулась она.       Улыбка вышла откровенно принужденной: Джон видел, что она по-прежнему, пусть и не совсем осознанно, ждет какого-то подвоха.       — На выражение ее лица, — совсем тихо, почти заговорщически, хмыкнул он, слегка прищурив глаза. — И на тебя. В прошлую встречу Баронессы с… Круэллой я много чего пропустил, о чем пожалел уже не раз. Надеюсь наверстать упущенное.       Она вздрогнула, непроизвольно разорвав зрительный контакт, но уже в следующее мгновение взглянула на него так, как никогда прежде не смотрела. Джону показалось, что взгляд пронзительно вспыхнувших изумрудных глаз прошил его насквозь. Привычно острый, цепкий, почти колючий, он одновременно излучал какое-то необъяснимое, никак не вяжущееся с льдистыми искорками в глубине зеленых радужек тепло — настоящее, практически осязаемое, оседающее где-то внутри, где столько лет сжимал внутренности склизкий узел боли и вины, который — парадоксально! — всякий раз неизменно ослабевал, стоило рядом оказаться той, что была ему причиной.       Этот ее странный, необъяснимый взгляд, в котором светилась то ли благодарность, то ли обретенное наконец доверие к нему, и то, как она тихо смеялась, сидя в кресле с чашкой чая, как стояла, не страшась, рядом с ним, как позволила себе расслабить напряженные, измученные плечи, словно здесь, в его, Джона, обществе, чувствовала себя в безопасности и даже не думала винить его в том, что жгло душу последние десять лет — все это проносилось в сознании, царапая изнутри приклеившуюся к лицу маску, зацикливаясь, мешаясь в сплошной поток и путая правильный, привычно-холодный, упорядоченный ход мыслей, ведь порядок был чужд самóй ее природе, и теперь она, раз за разом, сама того не понимая, ломала выстроенный за годы его собственный.       И в это мгновение он с какой-то пугающей, кристальной, слепящей ясностью осознал то, что понял, кажется, с самого начала: ради ее доверия, ее спокойствия, такого ее взгляда, незаслуженно принадлежавшего в эту минуту ему одному, он сделает все, что она попросит.       Не потому, что должен.       А потому, что хочет сам.       Однажды твоя дочь сведет меня с ума, обращаясь к человеку, улыбавшемуся с фотографии позади нее, он мысленно усмехнулся. Или в могилу.       Ему показалось: прошла вечность, прежде чем она, чего-то вдруг смутившись, тряхнула рыжей челкой и вновь отвернулась к книжным полкам за его спиной. Он успел заметить, как в уголках ее губ шевельнулась тень улыбки.       Пять минут спустя девушка тихо выскользнула за дверь, прежде каким-то непривычным, полувопросительным тоном напомнив, что дождется его после работы.       Как будто он мог забыть.       Как будто мог отказать.       Джон проводил взглядом взъерошенную рыжеволосую фигурку, юркнувшую в коридор, дождался щелчка двери и лишь тогда позволил себе медленно опуститься в кресло. Опершись локтями о столешницу, он опустил лоб на сплетенные в замок пальцы и прикрыл глаза.       Только бы это поскорее закончилось.       Только бы у нее хватило сил пройти через это.       Просидев так с полминуты, он наконец поднял голову, протянул руку к верхнему ящику стола и, отперев его, вынул лежавший там еженедельник. Раскрыв его на нужном развороте, взял из стопки в углу стола чистый лист бумаги и быстро, мелким размашистым почерком, перенес на него несколько строк. Потом убрал еженедельник на место, снова запер ящичек, аккуратно сложил лист вчетверо и сунул его во внутренний карман пиджака.       Это было меньшее, что он мог для нее сделать.       Как и обещала, несколько часов спустя Круэлла ждала его за углом, рядом с кафетерием, куда он, взяв на себя обед для Баронессы, однажды отправил ее подкрепиться, недвусмысленно намекнув на ее откровенно бледный вид.       Он на мгновение замер в тени старого раскидистого дерева, шумевшего голыми ветвями где-то в темноте высоко вверху.       Накинув на голову капюшон пальто — выбивающиеся из-под него рыжие пряди красновато поблескивали в свете уличного фонаря, — девчонка шлепала по неглубокой луже толстыми подошвами уличных ботинок, глядя себе под ноги. Джону показалось, что эта нехитрая забава немало ее завлекла, потому что, дойдя до края лужи, она тут же повернула обратно и направилась к противоположной ее стороне, продолжая разгонять по воде редкие палые листья.       Джон улыбнулся себе под нос. Похоже, встреча с Маккензи Прайс завершилась успешно.       Он шагнул из тени как раз в тот момент, когда девушка, словно почувствовав чужое присутствие, резко обернулась через плечо. От быстрого движения капюшон соскользнул с затылка, и темно-рыжие пряди ореолом вспыхнули вокруг кажущегося в сумраке почти белым лица.       — О, — она махнула рукой в неопределенном жесте, призванном, очевидно, означать приветствие, и, в пару широких шагов выбравшись из лужи, принялась быстро топтаться на месте, стряхивая с ботинок остатки воды. Мужчине показалось, что на ее губах на миг проступила тень недавней короткой улыбки. Вероятно, впрочем, то была лишь игра света.       Он поднял повыше воротник полупальто — промозглый ветер норовил забраться за шиворот — и подошел ближе. Она поправила сумку, перекинутую через плечо, задвинув ту подальше за спину, чтобы не мешала при ходьбе, потом потянулась было к капюшону, но на полпути передумала его надевать и вместо этого сомкнула пальцы на ремне сумки у себя на груди. С мгновение помедлив, она решительно тряхнула челкой и быстро преодолела свою часть дистанции между ними, вставая к Джону практически вплотную.       Он вопросительно заглянул ей в глаза. Верно истолковав его взгляд, Круэлла загадочно улыбнулась своей привычной кривоватой улыбкой и, выдержав для порядка небольшую театральную паузу, делано небрежно поскребла ногтем кончик брови.       — Плюс один, — наконец тихо, на грани слышимости, обронила она, отведя взгляд в сторону, как и полагается заправскому киношному заговорщику. — Итого у нас есть Арти, Анита, Маккензи и… — она вдруг осеклась и, судя по внезапно скривившемуся выражению лица, довольно сильно прикусила щеку изнутри.       Продолжать Круэлла не стала, но Джон прекрасно понимал, чьи имена едва не сорвались у нее с языка. Два имени, два брата — те, кого ей никогда не нужно было склонять на свою сторону, ибо они и без того всегда были на ее стороне. И оставались там по сей день, пусть ее страх и нашептывал ей так настойчиво совершенно обратное. В конце концов, пятнистая троица Баронессы явно неспроста покинула салон в самый разгар банных процедур и, унося с собой клочья мыльной пены, скрылась в неизвестном направлении.       Неожиданно для самого себя он едва не назвал девушку по имени — опрометчивость, учитывая, что они стояли практически на пороге модного дома, совершенно непозволительная, — но тут же мысленно чертыхнулся, дивясь, когда успел растерять въевшуюся в подкорку осторожность, и легонько тронул свою спутницу за рукав повыше локтя, привлекая ее внимание.       Она резко вскинула на него совершенно безумные глаза, словно он внезапно разбудил ее посреди ночи. Спустя мгновение, однако, вспыхнувшие в глубине расширившихся в темноте зрачков всполохи то ли страха, то ли какой-то болезненной, полудикой тоски, стали гаснуть, точно отголоски ночного кошмара, но, вместо того, чтобы исчезнуть совсем, остались тлеть на самом дне едва заметными угольками. От недавнего оживления на бледном, словно вмиг осунувшемся лице не осталось и следа. Несчастную девчонку швыряло из одной эмоции в другую со страшной скоростью, и Джон невольно вспомнил, как она расслабленно сидела в кресле в его кабинете каких-то несколько часов назад. Малодушное и эгоистичное — иначе и не назовешь — желание вновь усадить ее где-нибудь (да хоть на кухне в его же, Джона, квартире) с чашкой чая вместо того, чтобы позволить ей продолжать методично, с пугающей, почти мазохистской сосредоточенностью, втирать соль в собственные раны, сдавило горло, точно удавка.       Джон мысленно встряхнулся, сбрасывая наваждение.       Мало ли, чего хочет он.       Он знал: это нужно ей самой. Нужно им — всем троим.       Знал, что не к нему первому она должна бежать со своей бедой. Не в его рубашку плакать, когда совсем не осталось сил. Не на него смотреть так, как смотрела днем, в кабинете — с необъяснимой, непривычной теплотой и молчаливой надеждой.       Все это, оказавшееся вдруг для совершенно не привыкшего к подобному Джона неожиданно приятным, должно было принадлежать не ему.       А тем, кто заменил ей семью, чего он в свое время сделать не сумел.       — Идем, — наконец тихо позвал он, услышав собственный голос будто со стороны, и неопределенно кивнул головой куда-то вбок, не уверенный даже, в том ли направлении находится знакомый обоим старый дом.       — Идем, — безучастно повторила она за ним, словно сомнамбула, но тут же, внезапно очнувшись, зябко передернула плечами, словно стряхивая морок, и вскинула подбородок. — Да. Да, идем.       Она вдруг решительно взяла его под руку и, безошибочно взяв курс в сторону Бейкер-стрит, повлекла его за собой по лежащим на тротуаре пятнам желтоватого света, исчерченным тенями от голых ветвей и то тут, то там расцвеченным кляксами луж.       Не успев толком удивиться, Джон мгновенно подстроился под ее торопливый шаг, но спустя пару десятков метров все же взглянул искоса на шедшую рядом девушку. Упрямо глядя вперед, она продолжала довольно крепко цепляться за его рукав левой рукой. Побелевшие пальцы правой были сжаты на ремне сумки. Джон, поняв, что девчонка вряд ли осознаёт, что делает, от комментариев воздержался — да и что бы он мог сказать? — и лишь невзначай посильнее отставил локоть в сторону, чтобы ей было удобнее держаться. Она не подала виду, что заметила его маневр, однако стиснутые на шерстяной ткани пальцы разжались, а вместо них в сгиб локтя скользнула узкая женская ладонь, мягко обхватившая руку изнутри.       Не следует к этому привыкать, напомнил себе Джон. На девушку он старался больше не смотреть. Взъерошенная, колючая, с этим ее упрямо вздернутым подбородком и вновь гордо расправленными плечами, она вдруг показалась ему необычайно хрупкой — даром что в памяти до сих пор живы были болезненные стоны пострадавших от ее трости незадачливых охранников, — отчего в груди, под слоями одежды, уже не в первый раз шевельнулось странное чувство, которое Джон, если и испытывал когда-то — разве что в детстве, — то давно позабыл, и которое он после долгих раздумий, не сумев подобрать более подходящего слова, расценил как нежность. Что только осложняло дело, ибо при таком раскладе «не привыкать» с каждым разом становилось все труднее.       Впрочем, то было еще полбеды.       Главное, чтобы не привыкала она.       Джон не собирался становиться между ней и братьями, с которыми она, разумеется, тысячу раз ходила вот так, бок о бок, под руку — наверняка болтая без умолку и весело смеясь, а не уставившись безучастно перед собой и сжавшись в пружину от сковавшего тело напряжения.       Однако теперь, глядя на то, как девушка, сидя в ставшей домом комнатке под крышей, яростно кромсает салфетку, вперив взгляд в стол — и лишь изредка переводя его в сторону дивана, где сплелся клубок пятнистых шкур, — он с сожалением понял, что до того, как для нее и застывших напротив непривычно молчаливых молодых людей все станет как прежде, пройдет еще немало времени.       — Так… — Джаспер заговорил первым. К своей еде он тоже едва притронулся и лишь бездумно возился вилкой в коробке, перемешивая лапшу до состояния каши. — Что ты намерена делать с..? — он довольно красноречиво замолчал.       Хорас, в отличие от брата, нервно жевал, бросая напряженные взгляды попеременно на всех троих своих сотрапезников — если это слово вообще было уместно в ситуации, когда трапезничал исключительно сам Хорас, — и ерзал так, словно сидел на муравейнике.       Джону сперва показалось, что Круэлла, погрузившись в собственные мысли, вопроса не услышала. Однако несколько секунд спустя она все же медленно подняла голову и посмотрела брату в глаза. Тот перестал шурудить вилкой в том, что прежде было лапшой.       — С кем? С ними? — она мотнула головой в сторону дивана. — Ничего.       Темные брови Джаспера, собирая в складки кожу на лбу, устремились к линии роста волос.       — Тогда чего ради все это было? — он покрутил в воздухе указательным пальцем, обводя воображаемой линией сгрудившихся в пледе собак.       Она отряхнула пальцы от остатков истерзанной салфетки и, сплетя руки в узел на груди, оперлась ими о край столешницы.       — Помнится, тебе очень не хотелось, чтобы я что-то с ними делала, — последние слова девушка почти прошипела. — Что изменилось с тех пор?       Почувствовав, как затрещало в воздухе напряжение, и поняв, что пришла пора вмешаться, Джон отодвинул от себя нетронутую чашку — кусок в горло не шел, и, отказавшись от ужина, он из вежливости принял предложенный Джаспером чай, — и негромко сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Баронесса не знает, что с ними, — он сделал паузу, — ничего не сделали. Полагаю, подобной неизвестности достаточно, чтобы несколько… вывести ее из равновесия.       Все трое одновременно посмотрели на него.       Джаспер с любопытством, Хорас — одобрительно, а Круэлла…       … с благодарностью.       Она смотрела на него с пару секунд, после чего вновь обернулась к братьям.       — Что касается моих намерений, если вам действительно интересно… — и она вкратце изложила то, что Джон уже слышал от нее сегодня днем.       Он не без удовольствия наблюдал, как все более заинтересованными становятся лица парней. Время от времени кто-нибудь из них вставлял вопрос и, получив от сестры ответ, кивком показывал, что они готовы слушать дальше. В какой-то момент Джону даже подумалось, что точно такая же сцена наверняка разворачивалась в этой комнате уже не раз: бесчисленные авантюры, которыми доселе неразлучная троица промышляла себе на пропитание — и ткани с фурнитурой, — явно требовали тщательной подготовки.       Невольно чувствуя себя четвертым лишним, он наклонился к робко подошедшему к нему Бадди — пес, видимо, не рискнул сразу приблизиться к ставшей неожиданно строгой хозяйке и вместо этого сперва ткнулся в руку ее молчаливого спутника, — и принялся легонько почесывать его по жесткой шерстке между ушей. Попутно поискав взглядом Мигуна, он обнаружил его лежащим в позе Сфинкса на подлокотнике дивана. Чихуахуа свысока глядел на черно-белых чужаков единственным глазом и крайне недвусмысленно давал понять, кто тут главный.       — Джон?       Когда Круэлла негромко позвала его несколько минут спустя, он, прекрасно поняв, что от него требуется, молча вынул из внутреннего кармана пиджака аккуратно сложенный лист бумаги и, развернув, протянул ей.       — Подожди, — заметив, что он собирается вновь вернуть свое внимание Бадди, она тронула его за рукав пиджака. — Может, присоединишься?       Вопрос прозвучал довольно небрежно, но перехватившие его взгляд зеленые глаза сверкнули из-под черно-белой челки почти умоляюще. Джон невольно посмотрел вниз. Ее пальцы продолжали призрачно белеть на фоне черной ткани рядом с серебряной запонкой. Он поднял вопросительный взгляд на Хораса с Джаспером. Те синхронно кивнули. Ответив тем же, Джон в последний раз пробежался рукой по загривку Бадди и, уперев локти в столешницу, вместе со всеми склонился над исписанным своим же почерком листком.       И подумал о том, что, похоже, его только что произвели в полноправные члены собравшейся за столом славной компании заговорщиков.       — Что это? — на круглом добродушном лице Хораса снова светилось неподдельное любопытство.       — Похоже на расписание светских мероприятий, в которых мадам Баронесса планирует принять участие в ближайшие недели, — развернув листок к себе, пробормотал Джаспер. — Премьера спектакля, пара показов…       По губам его сестры скользнула холодная, жутковатая, предвкушающая улыбка.       От взгляда Джона не укрылась едва заметная болезненная судорога, пробежавшая по лицу Джаспера, и он мысленно взмолился, чтобы парень нашел в себе силы проявить терпение.       — Королевская опера, — ткнув пальцем в первую строчку, буркнул тот излишне торопливо, словно в попытке отвлечь самого себя. Голос вышел какой-то сиплый, и Джаспер негромко прочистил горло, прежде чем продолжить. — Ближайшее воскресенье. Успеем?       Круэлла взглянула на него почти сочувственно. После чего подняла перед собой раскрытую ладонь и принялась подчеркнуто неторопливо загибать пальцы:       — Один… два… три… четыре дня. Не припомню, чтобы раньше нам требовалось больше.       Между братом и сестрой снова ощутимо затрещало, словно где-то неподалеку ударила молния, резко разрядив воздух.       — На подобных мероприятиях всегда куча охраны, — вновь поспешил на выручку Джон. — Как личной, — он подчеркнул это слово, напоминая присутствующим, кем является, — так и местной. Затеряться в толпе заранее не получится: проверяют всех.       Ему почудилось, что на этот раз с благодарностью на него посмотрели все трое.       — Значит, фокус с капюшоном больше не пройдет, — хмыкнул Джаспер, постукивая по листку огрызком карандаша, который вынул почему-то из подставки со столовыми приборами.       — Повторять один и тот же фокус дважды в любом случае — признак дурного вкуса, — не без ехидства заметила Круэлла, но тут же, впрочем, вернула голосу привычную сосредоточенность. — Значит, появляемся быстро и так же быстро исчезаем. Не ждем заранее, не остаемся после.       — Пробежишь поперек красной дорожки с криком «Баронесса — отстой» и скроешься в темноте, растолкав охрану? — неожиданно, похоже, даже для самого себя, хрюкнул от смеха Джаспер, но тут же спохватился и закашлялся так, что у него почти сразу заслезились глаза. Круэлла одарила его взглядом кобры, но промолчала. Джаспер наконец прокашлялся и, утерев щеки, посмотрел на сестру уже без тени улыбки: — Нет, серьезно.       — Может, фургон? — вставил слово Хорас. — Карета не ахти какая, но все быстрее, чем пешком.       — Или мотоцикл, — пробормотала Круэлла себе под нос, словно ни к кому не обращаясь. — Он хотя бы не громыхает, как ведро с гвоздями, и… Джон! — она снова тронула мужчину за рукав, внезапно оживившись. — Ты знаешь, как там все устроено. Скажи, где обычно стоит пресса, где охрана, и нет ли в этом парадном строе какого-нибудь зазора, чтобы попасть прямо на дорожку, желательно никого не переехав?       — Можно? — Джон кивнул на карандаш в руке Джаспера, после чего, получив от парня просимое, перевернул лист с расписанием другой стороной и принялся чертить ровные линии, обозначающие фасад здания оперы, узкую прямоугольную площадку перед входом и лежащую перпендикулярно к ней довольно широкую, но не слишком длинную ковровую дорожку. — Вот здесь, — закончив, он подвинул лист обратно в центр стола и несколькими косыми штрихами разметил места вдоль краев дорожки, — обычно собирается пресса.       Круэлла низко склонилась над столом, следя за кончиком карандаша. Джаспер хотел было что-то сказать, но она, даже не подняв головы, жестом остановила его, и парень мрачно засопел. Впрочем, и он, и Хорас тоже внимательно следили за появляющимися на бумаге штрихами.       — По обеим сторонам также стоит несколько местных охранников, — их Джон обозначил косыми чертами, но наклоненными в другую сторону. — Немного, человека по три с каждой стороны. Следят в основном за журналистами, чтобы не высовывались дальше, чем полагается.       Девушка хмыкнула:       — Тогда им придется попотеть.       — В смысле? — с подозрением сощурил глаза Джаспер.       — В смысле — после выхода Баронессы и тем, что за ним последует, журналистам точно захочется высунуться дальше, чем полагается, — ухмыльнулась она и, прежде чем Джаспер успел сказать что-то еще, вновь обернулась к Джону. — А личная охрана?       — Иногда встречает у входа и сопровождает в зал. Иногда остается снаружи для усиления внешней охраны. Впрочем, за личную охрану Баронессы можешь не волноваться, — он выразительно приподнял брови.       — Ты там будешь? — перестав улыбаться, тихо спросила она.       — Да.       — Тогда, полагаю, ты не позволишь им скрутить меня, как только я ступлю на дорожку? — она попыталась пошутить, но вышло довольно скверно: девчонка, похоже, только теперь начала осознавать масштабы затеянной авантюры. Вновь растянувшая губы улыбка казалась приклеенной.       — Не позволю, — серьезно ответил он, скользнув взглядом по этой натянутой улыбке и залегшим вокруг глаз теням — следам нескольких бессонных ночей. — Даже если это будет означать мое раскрытие.       Девчонка тут же встрепенулась и чуть было не вскочила со стула:       — Нет, я вовсе не хочу, чтобы…       — Успокойся, — он придержал ее за локоть, и она, едва успев отлепиться от сиденья, послушно плюхнулась обратно. — Вряд ли в этом будет необходимость. Ты новоявленная любимица прессы, так как думаешь, смогут ли они действительно попытаться, как ты выразилась, скрутить тебя под прицелами десятков камер?       — Хорошо, — Круэлла приподняла очки на лоб и потерла переносицу пальцами. До конца убежденной она, тем не менее, по-прежнему не выглядела. — Но если такое все же произойдет? Если она... если Баронесса поймет, что ты…       Джон пожал плечами:       — Будем действовать по плану «Б».       — У тебя есть план «Б»? — мгновенно вернув очки на место, она уставилась на него во все глаза.       Он едва сдержал улыбку: искреннее удивление смотрелось на ее резко очерченном лице совершенно очаровательно.       — Он есть у тебя, — рассказать ей про кулон Джон в любом случае собирался в самое ближайшее время. — Просто ты пока об этом не знаешь, — она продолжала смотреть на него круглыми, как у опоссума, глазами, поэтому он почел за лучшее добавить: — Но, как я сказал, пока необходимости в этом нет, поэтому, если позволишь, я вернусь к твоему вопросу.       Девушка молча кивнула, но, судя по тому, что сидела она теперь как на иголках, любопытство разбирало ее все сильнее. Джаспер, до того переводивший недоуменный взгляд с сестры на Джона и обратно, снова встрепенулся и уже открыл было рот, однако все тот же небрежный взмах рукой со стороны приготовившейся слушать Джона Круэллы опять заставил его умолкнуть.       — Как ты понимаешь, никаких «зазоров» на самой дорожке не предусмотрено, — Джон вновь взял в руки карандаш. — Поэтому попасть на нее можно одним способом — таким же, каким попадают на нее все остальные, — он ткнул кончиком грифеля в дальний от входа конец дорожки. — Можно было бы попытаться зайти с другого края, вплотную ко входу, но на эту площадку, скорее всего, тоже заберутся фотографы, поэтому я бы не стал рисковать. Велика возможность кого-нибудь зацепить, — поднимать вопрос насчет мотоцикла Джон не стал, поскольку догадывался, где девчонка собиралась его раздобыть. И не слишком сомневался в том, что своего она добьется. Круэлла тем временем кивнула, не глядя на него и явно уже что-то прикидывая в уме, и он, отложив карандаш, добавил: — Автомобили подъезжают с интервалом минуты в полторы. Если подгадать момент секунд через двадцать после того, как отъедет наш, и успеть… исчезнуть до прибытия следующего, все должно получиться.       Где-то позади вдруг раздалась неясная возня. Тихо, предупреждающе заурчал Мигун. Джон и Круэлла синхронно обернулись. Хорас с Джаспером, сидевшие лицом к дивану, тут же напряглись.       Джон успел заметить, как схлынула с и без того бледных щек вернувшаяся было краска: о спящих псах девчонка, поглощенная неплохо выстраивающимся планом, успела совершенно позабыть. Теперь, глядя, словно загипнотизированная, в попеременно зевающие розовые пасти, она снова напоминала статую, в которую, пусть и всего на несколько мгновений, обратилась, переступив порог лифта полчаса назад.       Где-то внизу мелькнуло тускло-рыжее пятно.       Опустив глаза, Джон увидел, как Бадди, до того смирно сидевший у ножки стола, робко подошел к хозяйке и, словно сомневаясь, все же опустил голову ей на колени. Она машинально протянула руку к встопорщенной шерсти на собачьей холке, но привычно пробежаться по ней пальцами не успела. Негромкое утробное рычание одной из проснувшихся собак заставило непроизвольно стиснуть руку в кулак. Бадди едва заметно вздрогнул — вместе с мехом девушка случайно сгребла в горсть подвижную кожу на холке, — но не проронил ни звука и лишь осторожно повел носом, утыкаясь им в складки лежавшей на ее бедре полы жакета.       Движение под рукой отрезвило: уронив взгляд вниз, девушка резко разжала пальцы и отдернула их от взлохмаченного загривка, словно обжегшись. Бадди тут же поднял золотисто-карие глаза и растерянно уставился на хозяйку из-под выцветших лохматых бровей. Помедлив с мгновение, она нерешительно вернула руку обратно, а в следующую секунду уже легонько поглаживала жесткую шерстку, что-то ласково бормоча себе под нос. Что именно — она, похоже, не разбирала и сама, потому что настороженный взгляд через плечо то и дело вновь соскальзывал на старый диван, на котором все громче ерзали, потягиваясь и потрясая ушами, уже вполне взбодрившиеся псы.       Через несколько секунд, показавшихся всем четверым вечностью, Хорас, который, как ни странно, первым пришел в себя, вдруг резко вскочил со своего стула — скрип ножек по доскам пола прозвучал в тишине комнатки громче выстрела — и в пару прыжков оказался возле холодильника. Выудив оттуда похожую на здоровенные бусы связку сарделек, он развернулся к мгновенно выгнувшим спины псам и на манер тореадора, размахивающего красной тряпкой перед носом у быка, принялся трясти ими в воздухе. Собаки кубарем скатились на пол и мгновение спустя уже скрылись в темном углу за холодильником, куда Хорас с размаху зашвырнул свою приманку. Мелькание то и дело показывавшихся оттуда хвостов и лап сопровождалось громким чавканьем.       — Жрут за троих, — пробурчал Хорас, по-хозяйски, вперевалочку, возвращаясь к столу. Круэлла, словно очнувшись от транса, медленно подняла голову и безо всякого выражения в словно потухших глазах уставилась на брата. Тот смущенно почесал затылок. — Ну, за девятерых, в смысле. Но ничего, — тут на круглом лице показалась несмелая улыбка, — зато это их угомонит. Мы с Джасом днем уже проверяли — работает безотказно.       Джон, все это время сидевший неподвижно, невольно тряхнул головой. Бледное, как полотно, лицо девчонки продолжало светиться под веками призрачно-белым пятном даже когда он, сморгнув с глаз пелену, на несколько мгновений прикрыл их, чтобы попытаться собраться с мыслями.       Он должен был рассказать ей раньше. Сразу, как только понял, куда исчезли собаки.       Открыв глаза, он безучастным взглядом проводил насытившихся псов, возвращавшихся, как и предсказывал Хорас, на облюбованное лежбище.       Обернувшись к Круэлле, он понял, что и она не сводит глаз с неожиданно присмиревших псов. Те топтались в складках пледа и один за другим чинно укладывались на прежнее место, благостно вздыхая.       Она еще с мгновение смотрела на них, после чего наконец развернулась обратно к столу и машинально свернула принесенный Джоном листок по прежним сгибам.       — Что ж, — голос ее был каким-то непривычно сухим и бесцветным, отчего по спине у Джона прошелся холодок. И, судя по выражению лиц ее братьев, — не у него одного. Хорас тоскливо поджал губы. Джаспер же выглядел так, словно ничего не желал сильнее, чем возвращения язвительной и колючей сестры образца десятиминутной давности. — Думаю, мы все обсудили, поэтому с вашего позволения я…       — Погоди, — уцепившись за почти успевшую ускользнуть недавнюю мысль, точно за соломинку, Джаспер резко склонился над столом и, протянув руку, ухватил собравшуюся встать сестру за рукав. — Кое-что мне по-прежнему непонятно.       Девушка выдернула рукав из его пальцев и, раздраженно сжав губы в тонкую полоску, села обратно.       — Что именно? — процедила она, и Джон заметил, как подрагивают мышцы под тонкой кожей ее шеи, словно ее подмывало снова обернуться в сторону дивана.       — Я про тот мотоцикл, что ты так споро вписала в свой план, — Джаспер потер бровь. — Хочу напомнить, что ни ты, ни кто-либо из нас никогда не водил мотоцикл. Поэтому, даже если нам удастся где-то его свистнуть… — тут он, словно спохватившись, быстро посмотрел на Джона, но тот не моргнул и глазом: после угона Кадиллака подобное его бы точно не удивило. Успокоенный выражением его лица, Джаспер снова обратил взгляд на сестру. — Словом, даже если мы каким-то чудом его заимеем, тебя я за руль не пущу. И сам не сяду. Угробить тебя во имя справедливости в мои планы как-то не входило.       Джон посмотрел на Круэллу.       — Об этом не беспокойся, — хмыкнула она, пристально глядя на брата. На дне ее прищуренных глаз вновь затеплился, не спеша, впрочем, разгораться, знакомый зеленый огонек. — Если моя догадка верна, транспортное средство достанется мне вместе с водителем, так что гробить меня тебе не придется.       Джаспер открыл было рот, но Джон предупредительно взглянул на него и едва заметно качнул головой.       Выходит, задумку девчонки он разгадал верно. Разумеется, она, куда чаще него навещавшая бутик своего импозантного приятеля на Карнаби-стрит, не могла не заметить выглядывающий из-под прилавка до блеска отполированный шлем. Джона увиденное, помнится, немало позабавило, однако, поразмыслив, он пришел к выводу, что представить стройного элегантного парня одетым в кожаную мотоциклетную куртку ему гораздо проще, чем мнущим отглаженные брюки и шелковую рубашку в вагоне серой лондонской подземки, полной подчас весьма сомнительного контингента.       Джон едва успел подумать о том, как, вероятно, удивится Джаспер — судя по тому, что тот ничего не подозревал, лично с Арти он еще не был знаком, — как Круэлла, на сей раз посчитав вопрос действительно исчерпанным, резко поднялась со своего места и, едва не своротив стул, направилась в сторону темного закутка, где, как помнил Джон, располагалась дверь в ванную комнату — единственная в этом доме дверь, запиравшаяся на замок.       — Эстелла!.. — привычное имя сорвалось с языка прежде, чем вскочивший вслед за ней Джаспер успел себя остановить.       — Не надо, Джаспер, — мгновенно последовавший его примеру Джон преградил ему путь. — Не надо, — тихо повторил он и, не выдержав, ободряюще похлопал раздосадованного парня по руке повыше локтя. Стоя спиной к девушке, он не мог видеть ее лица. Он даже не был уверен, обернулась ли она, чтобы посмотреть на брата. Несколько мгновений в комнатке стояла оглушающая тишина, после чего снова раздался топот подошв по полу, за которым последовал хлопок двери.       — Черт, — выдохнул Джаспер, без сил опускаясь обратно на стул, словно из него одним махом выпустили весь воздух. — Какой же я идиот.       Джон садиться не стал.       Он подошел к забранному пестрой шторкой круглому окну и, пройдясь ладонью по лицу, какое-то время молча созерцал непроглядную темноту за стеклом.       — Не вините себя, — наконец тихо сказал он. И, помолчав, добавил: — И ее тоже. Вам тяжело, всем троим, и, честно говоря, было бы странно, если бы все, что вы узнали, не наложило своего отпечатка на вашу привычную жизнь, — его неожиданно разобрал горький смех. — Если подумать, то единственный виновник здесь я. Не встреть она меня, не приведи я ее в «Либерти», а затем и к Баронессе, пусть и невольно, ничего этого не было бы.       — Ну да, — протянул Джаспер, и Джон, даже не видя его лица понял, что тот закатил глаза.— И жила бы она дальше, думая, что убила собственную мать. Про мелочи вроде того, что ее платья теперь стоят в витринах, а не пылятся на нашем чердаке, я уж, конечно, и заикаться не буду.       В памяти всплыли всполохи алого шелка в языках пламени. Очерченные маской изумрудные глаза. Загадочная улыбка и смелый, пристальный взгляд в искаженное холодной яростью женское лицо напротив.       Она не боялась смотреть в лицо собственной смерти.       А теперь боится тех, с кем разделила жизнь, думая, что они боятся ее.       — Она… — Джон замялся, подбирая слово, — переживает, — он мысленно поморщился, поняв, насколько сильно преуменьшил этим определением истинное положение вещей, но все же продолжил: — что вы больше не сможете относиться к ней, как прежде. Как относились… к Эстелле.       Скрипнули ножки стула. Джон обернулся. Поднявшись из-за стола, Джаспер подошел ближе и устало подпер плечом стену рядом с окном. Хорас тоже встал, но так и остался стоять возле стола, комкая в пальцах попавшую под руки салфетку. Куда менее импульсивный и куда более робкий, чем брат, он вновь предпочел предоставить слово ему, но глаза его тревожно, с какой-то тихой печалью, поблескивали на круглом лице.       — С ней никогда не было легко, — заговорил наконец Джаспер. — Черт, да с кем из нас вообще было легко, а? — он вдруг усмехнулся, переглянувшись с братом. — В первую нашу встречу, кстати, она нокаутировала Хораса прямо в фонтан. Тот самый, в Риджентс-парке.       Джон почувствовал, как непроизвольно дернулся вверх уголок губ.       Джаспер тем временем продолжал:       — Она же как чертово цунами, скажи? — он снова обернулся к Хорасу, словно ожидая от того подтверждения своим словам. — По дому прошлась, как ураган, до сих пор вспоминаю, как мы вдвоем приколачивали эти карнизы — я все думал, на кой черт оно вообще нужно, жили ж без них как-то, — а она сидела, зашивала мою куртку и стыдила за оторванные пуговицы. Изысканно так стыдила, где только набралась слов-то таких. Я реально порой думал, что у нее там… — он тихонько присвистнул, покрутив пальцем у виска, — не все дома, короче. А когда мы ее с собой стали брать — ну, на заработки, — сначала-то побаивалась, зато как освоилась, так вперед нас двоих в самое пекло лезть стала.       Джон слушал, чувствуя, как под кожу, внутрь, в самую душу проникает тепло, с каким Джаспер, несмотря на напускную суровость, говорил о сестре, и жалел, что в эту минуту его не могла слышать она.       — Мы-то, конечно, тоже всегда были хороши, — почти с гордостью продолжал Джаспер. — Это чтобы ты, Джон, не думал, что эта засранка держала нас обоих под каблуком. Знаешь, как мы выяснили, что она не боится лягушек? — он ухмыльнулся каким-то своим воспоминаниям, но потом вдруг резко посерьезнел. — Хотя нет, лучше не будем об этом… Словом, получили мы тогда заслуженно, а лягушку она выпустила в парке. А вообще, если бы нам с Хорасом платили каждый раз, когда она говорила, что у нас проблемы с головой, мы бы уже давно скинулись и выкупили для нее весь этот ваш чертов модный дом и «Либерти» в придачу. Это я к чему веду, — тут парень, мгновение назад ностальгически улыбавшийся, снова как-то весь подобрался и необычайно серьезно посмотрел на Джона. Тот приподнял брови, давая понять, что внимательно слушает. — В этот раз у нее, конечно, знатно резьбу сорвало. Ее эти взгляды, да и имя это… иногда реально пугают. Не в том смысле, в каком она, вероятно, думает, и все же… — запас красноречия у Джаспера, похоже, стремительно иссякал, потому что он, глубоко вздохнув, вдруг резко затараторил: — Но все равно, что бы она там про нас ни насочиняла в своей голове, теперь, если подумать, я не могу представить, чтобы она, учитывая обстоятельства… ну, вела себя как-то по-другому, — и так же резко замолчал, вновь устало привалившись плечом к стене.       Джон поймал себя на том, что невольно прислушался в надежде услышать скрип половицы, тихий шорох шагов, слово, вздох — хоть что-нибудь. Хоть какое-нибудь свидетельство того, что последние слова Джаспера все-таки достигли ушей той, кому предназначались.       Ответом ему была тишина. Даже вода не шумела, что, впрочем, не особенно обнадеживало: из-за закрытой двери ванной в другом конце чердака тихого голоса все равно было не услышать.       — Она будет рада, — вздохнув, Джон шагнул к Джасперу и снова хлопнул того по плечу. Потом кивнул Хорасу, по-прежнему мявшему в руках салфетку. Глаза у парня подозрительно поблескивали. — Если услышит это от вас. Думаю, вы это и сами понимаете.       Джаспер вдруг вскинул голову и пристально посмотрел на Джона.       — Я понимаю. Но еще понимаю, что… — он замялся, — что от нас она сейчас это, пожалуй… не воспримет. Ты слышал, как она говорила с нами. И как — с тобой.       Произнося последнюю фразу, парень слегка понизил голос, давая собеседнику понять, что имел в виду больше, чем решился сказать вслух.       — Джаспер, — прекрасно поняв, что скрывается за витиеватой формулировкой, Джон ощутил, как ступает на тонкий лед. Своего намерения не вставать между братьями и сестрой он собирался держаться до конца. — Вы ее семья. Почему ты решил, что от меня она воспримет то, чего не воспримет от вас?       — Потому что с тобой ей спокойно, — без обиняков отрезал Джаспер, внезапно прекращая ходить вокруг да около. — Потому что с тобой она не дергается от каждого слова, и потому что она, черт возьми, уже давно привязалась к тебе — задолго до того, как ты узнал кто она такая, — и ты не можешь этого не понимать.       Джон хотел что-то сказать — сам не зная, что именно, — но Джаспером уже завладел новый приступ красноречия.       — А я только теперь понял, почему ее тянуло к тебе с самого начала — даже тогда, когда она была уверена, что ты спишь и видишь, как отправляешь Эстеллу Миллер за решетку за убийство матери, — Джону казалось, что каждое слово парень вгоняет ему под кожу, точно иглу. — Я все думал: ты ведь совсем не такой, как она. Не такой, как мы. Так почему? Когда она сказала, что позвала тебя к нам праздновать это ее первое платье, я уже всерьез решил, что она… — он вдруг осекся и почти испуганно взглянул на застывшего изваянием Джона, словно сболтнул лишнего, — словом, что у нее реально крыша съехала. А теперь я понял: в этом-то все и дело. Как раз в том, что ты не такой.       — Что ты имеешь в виду? — второй раз за вечер Джон услышал собственный голос будто со стороны. И мельком успел подумать о том, что переворачивать все у него внутри с ног на голову — особый талант этой разношерстной семейки.       Джаспер неопределенно помахал в воздухе руками, словно силясь подобрать слова.       — Ты ее словно... как бы это... — он оглянулся на проглотившего язык брата в поисках поддержки, — уравновешиваешь, что ли, — краем глаза Джон увидел, как Хорас энергично закивал. — Мне раньше казалось, что у нее в голове никогда не бывает тихо. Что в ней все время что-то как будто... горит. А ты, — их с Джоном глаза снова встретились, — ты словно не даешь ей сжечь саму себя изнутри.       Джаспер снова замолчал.       А Джон продолжал смотреть на него. Смотреть — и не видеть.       Потому что Джаспер, который, произнося свою речь, вряд ли рассчитывал на подобный эффект, вытащил наружу все, что Джон, кажется, и так уже знал — знал, сам того не подозревая.       Он знал, что с самого начала привязался к нагловатой девчонке с дикой гранатово-рыжей шевелюрой, которая, окажись она и впрямь просто Эммой Мартин, в эту минуту значила бы для него не меньше.       Знал, что она, приходя к нему за тишиной, заполняла опостылевшую ему его собственную ледяную безмолвную пустыню своей болтовней и негромким, чуть хрипловатым смехом.       Знал, что она, остужая свои руки о его холод, согревала его, не давая покрыться ледяной коркой изнутри.       Знал, что она уравновешивала его самого.       Он не знал одного.       Не знал, почему она действовала на него так даже будучи Эммой Мартин.       И, когда Хорас, встрепенувшись, неожиданно выдохнул: «Шухер!», и они с Джаспером как по команде принялись сметать со стола грязную посуду, словно ничего, кроме уборки, их не интересовало, когда хлопок двери в ванную и тихие шаги возвестили всех троих о том, что девушка наконец покинула свое убежище, когда она с несвойственной ей робостью осторожно выглянула из темного закутка и безошибочно нашла его взгляд, Джон понял кое-что другое.       Он понял, что повисшую между нею и братьями недосказанность ему будет исправить куда проще, чем недосказанность, клубившуюся в эту минуту где-то у него внутри, под слоями мышц и костей, в темноте, где уже прятались вина и нежность, уважение и стремление защитить.       Потому что однажды ему придется вести переговоры с самим собой.       Потому что однажды придется найти ответ на этот вопрос — «Почему?».       Потому что неясное, муторное чувство, тихонько скребущее изнутри, подсказывало: ответ может ему не понравиться.