Часть 23, в которой психология и птеродактили

      Круэлла задергала носом, сдерживая чих, и поскорее сдула в сторону упавший на лицо тонкий черный завиток влажных после душа волос. Она сидела на диванчике, сложив ноги по-турецки, и довольно небрежно черкала в альбоме мягким угольным карандашом, привычно растушевывая линии подушечкой среднего пальца.       На полу, там, где оказались бы ноги девушки, реши она спустить их с дивана, тихо дремал Бадди. Время от времени он подергивал во сне влажными, тщательно вымытыми лапами. Приведя пса в незнакомую — весьма, впрочем, уютную — квартиру, хозяйка тут же загнала питомца в ванную, чем в очередной раз за вечер немало его озадачила, и, взбивая густую мыльную пену так, что длинная рыжеватая шерсть иглами топорщилась во все стороны, что-то долго втолковывала ему непривычно тихим, размеренно-строгим голосом. Смышленый Бадди, даром, что разобрал в речи хозяйки не больше полудюжины слов вроде «цыц» и «нельзя», довольно быстро смекнул: бедокурить и разводить грязь в этом доме она ему не позволит.       Однако если пса и взволновала подобная перспектива — в чем Круэлла, признаться, сомневалась, — то виду он не подавал и продолжал мирно дрыхнуть. В отличие от хозяйки, которая, мысленно пребывая в совершенно иных сферах, умудрялась ловко черкать в альбоме лишь потому, что привыкла, во многом благодаря братьям, делать это почти машинально, не отвлекаясь на всякие мелочи. Хорас и Джаспер редко бывали паиньками, и юная Эстелла через пару лет совместной жизни наловчилась работать невзирая на их извечную громкую болтовню и слоновий топот, не забывая притом отпускать изысканные, но не всегда пристойные комментарии, для чего ей даже не приходилось отрывать глаз от бумаги.       Теперь же ей, несмотря на видимое спокойствие и напускную сосредоточенность на эскизе, приходилось куда как труднее: источником шума, по большей части, были собственные мысли, а съежившиеся до междометий не слишком цензурные выражения, которые и направить-то кроме самой себя было не на кого, не находили выхода и щипали кончик языка, словно запоздалые отголоски съеденного вместе с кожурой лимона.       Перестав наконец черкать грифелем по плотной шероховатой бумаге, Круэлла неслышно перевела дыхание и, машинально заложив карандаш за ухо, на несколько мгновений опустила веки. Округлая спинка дивана приятно подпирала отяжелевшую голову под самым затылком. Не открывая глаз, девушка отложила альбом с готовым эскизом куда-то в сторону, на одеяло, на котором сидела, и устало потерла напряженную точку между бровей внутренней стороной запястья, чтобы ненароком не замараться оставшейся на пальцах грифельной крошкой.       — Я закончил.       Круэлла резко распахнула глаза и выпрямилась, отлепившись от спинки дивана.       Джон оправлял тяжелую штору, которую ненароком свез в сторону, пристраивая у окна гостиной собственный рабочий стол и устанавливая на нем извлеченную из коробки приснопамятную швейную машинку, добывая которую Хорас и Джаспер едва не организовали перепуганной насмерть сестре преждевременный сердечный приступ.       — Завтра испытаешь, — Джон протянул руку за штору, приоткрыл окно, впуская в комнату свежий воздух, и обернулся к Круэлле. Та по-прежнему сидела с прямой, как палка, спиной, не обращая внимания на начавшую понывать поясницу. — Если здесь будет неудобно, попробуем передвинуть куда-нибудь еще, — в его взгляде, на мгновение соскользнувшем с ее лица вниз, на застеленный одеялом диван, промелькнуло сомнение, и она едва не отвела глаза, мгновенно поняв, что он сейчас скажет. — Возможно, ты все же захочешь перебраться в…       — Нет! — короткое слово прозвучало куда резче, чем следовало, и девушка поспешно прочистила горло, лихорадочно сочиняя ответ на его приподнятые в молчаливом вопросе брови. — В смысле, здесь мне будет удобнее. Тут светлее, — она понятия не имела, выходит ли окно на восток или запад — или вообще на север, — да и солнце не показывалось в небе уже с неделю, так что аргумент вышел так себе, и она, мысленно поморщившись, неопределенно повела плечом, словно речь шла о каком-то незначительном пустяке. — Кроме того, — сообщать ему о том, что больше не желает изгонять его из собственной комнаты и что заснуть в его постели (без него, с издевательской усмешкой добавил внутренний голосок) на трезвую голову у нее все равно никак не выйдет, она не собиралась, но все же сочла нужным добавить: — кроме того, мне, в отличие от некоторых, — зеленые глаза выразительно округлились, — не нужно складываться вдвое, чтобы уместиться на этом славном диванчике, — и она нарочито непринужденно похлопала левой, чистой, ладонью по одеялу рядом с собой.       Джон по-прежнему стоял около стола, привычно оперевшись о его край бедром и сложив руки на груди.       — Тушé, — спустя несколько секунд повисшего между ними молчания тихо усмехнулся он, устало качнув головой, и Круэлла, неосознанно подобравшаяся на своем диване и готовая продолжить упрямо обороняться, невольно вздрогнула. — Когда-нибудь я привыкну, что любые попытки тебя переспорить по умолчанию обречены на провал. Но это не значит, что ты не можешь изменить своего решения завтра или когда-нибудь еще. Ты знаешь: тебе стоит только сказать, и я…       — Знаю, знаю, — пробурчала она себе под нос почти сварливо: прятать от него свое смятение у нее получалось из рук вон плохо. — Не волнуйся об этом. Терпилой я не стану даже для тебя, и, если у меня разыграется остеохондроз, я непременно воспользуюсь твоим гостеприимством самым наглым образом и выкурю тебя из твоей спальни на этот диван.       С этими словами она подчеркнуто неторопливо спустила ноги на пол — аккуратно, чтобы не встать на продолжавшего мирно посапывать Бадди, — и принялась с преувеличенным усердием выуживать босой ступней сброшенные под журнальный столик тапки — маленькие, нелепо плюшевые, привезенные с собой из дома вместе с остальными вещами первой необходимости.       Влажные волосы противно липли к шее и вискам, забирались под ворот футболки, но она упрямо пялилась на проклятые тапки, не обращая внимания на назойливые черно-белые пряди. Ей не нужно было поднимать глаза, чтобы понять: он снова смотрит на нее этим своим странным отстраненным взглядом — так, как уже смотрел недавно, в их с братьями каморке под крышей, когда она, набравшись духу, наконец решилась выползти из ванной — своего жалкого, постыдного, по-детски наивного убежища.       Он смотрел так, словно видел ее всю насквозь, и одновременно — так, будто видел впервые. Ей на мгновение показалось, что его взгляд пробивается к ней сквозь толщу каких-то известных ему одному мыслей, как луч света, вспарывая морскую воду, теряется в черной глубине, совсем чуть-чуть не достигая цели. И если бы смятение не клубилось в груди, поднимаясь к горлу вязким комом и грозя смести хлипкое подобие с трудом восстановленного самообладания, она бы, пожалуй, решила, что промелькнувшая в темных глазах тень похожего чувства принадлежала исключительно ему самому, а не была отражением ее собственного.       Она помнила, как он в два шага оказался рядом — лицо вновь привычно бесстрастно, во взгляде — обычная, принадлежащая только ей мягкость, — помнила, как посмотрела на него почти с мольбой, ненавидя себя за слабость, помнила, как где-то далеко-далеко шебуршились братья, рядом с которыми ей было теперь настолько же невыносимо, насколько хорошо и спокойно было прежде.       Невыносимо именно потому, что раньше было так хорошо.       Потому, что как раньше, вероятно, уже не будет.       — Я не могу, Джон, — выдохнула она, едва расслышав саму себя. — Ты сам видишь: не могу.       Разумеется, он видел. Острый проницательный взгляд больше не туманил таинственный поток мыслей, который, если и досаждал ему несколько мгновений назад, теперь оказался надежно отгорожен от сознания неведомой преградой. Круэлла едва не вздохнула, с трудом сдержав приступ досады, смешанной с завистью: стоявший напротив мужчина, в отличие от нее, прекрасно умел владеть собой.       — Ты можешь оставаться у меня столько, сколько захочешь.       Он сказал это так просто, так буднично, словно говорил о погоде — таким же тоном он всякий раз предлагал ей чай, когда она под разными предлогами забегала к нему в кабинет, прячась от шума модного дома.       Ей показалось — она ослышалась.       — Что?..       Джон попытался улыбнуться. Вышло как-то невесело.       — Если общество такого мрачного сыча, как я, не собьет твой творческий настрой, мой дом в твоем распоряжении. Машинку и все необходимое можешь забрать с собой. А обеденный стол, полагаю, вполне сгодится для раскройки — хотя тебе, конечно, виднее.       Круэлла моргнула.       «… в твоем распоряжении…»       «… если не собьет…»       «… мрачного сыча…»       Что?       Так вот, значит, кем он видит себя в ее глазах?       Ее вдруг разобрал полузадушенный нервный смех.       Черт возьми, она почувствовала, как кривая, похожая на гримасу улыбка наискосок перерезает лицо. Черт возьми, знал бы он!.. О, если бы он только знал!..       Смех оборвался болезненным писком — точно мелкому зверю прищемили хвост. Обхватив себя руками за плечи, она посмотрела куда-то мимо него, едва задев взглядом черный рукав мужского пиджака.       — Не собьет, — наверное, нужно было сказать что-то другое, может быть, «спасибо» или что-нибудь в этом духе? Круэлла мысленно отвесила себе подзатыльник.       Где-то сбоку раздался грохот: сновавший по кухне с усердием Золушки Джаспер зацепил рукавом рубашки стакан со столовыми приборами, и вилки с ножами, сверкнув в воздухе тусклой алюминиевой рябью, разлетелись по дощатому полу. От неожиданности девушка вздрогнула так, словно рядом обрушился потолок, и, инстинктивно втянув голову в плечи, уставилась на братьев. Те дружно хлопали глазами, точно совы.       Ее настороженный, напряженный взгляд Джон, видимо, расценил по-своему.       — Если ты думаешь, что твои братья будут возражать… — начал он.       Круэлла мгновенно ощетинилась и медленно повернула голову, поднимая на него глаза.       — Если ты думаешь, что меня сильно интересует их мнение…       Тихий, вкрадчиво-предостерегающий, будто у раздувшей капюшон кобры, полушепот ожидаемо не произвел на мужчину никакого эффекта. Он, кажется, даже не моргнул ни разу.       Он не думал — он знал, что их мнение ее интересует.       И знал, что не следует ей, непроходимой гордячке, об этом напоминать.       — Они не будут возражать, — как ни в чем не бывало закончил Джон и, в ответ на ее изогнутую дугой бровь, добавил: — Я все объясню тебе, когда будем… — Круэлла готова была поклясться, что он едва не сказал «когда будем дома», прежде чем, на мгновение сжав бледные губы, сформулировать мысль иначе: — Я все объясню чуть позже.       Она открыла было рот, не представляя, что именно хочет сказать, когда что-то знакомо — слишком знакомо — и привычно робко ткнулось ей в колено. Собачий нос. Неслышно подошедший Бадди скромно втиснулся между стоявшими друг напротив друга мужчиной и девушкой и теперь сидел на серых досках, несмело подергивая кончиком поредевшего с годами хвоста и глядя на хозяйку снизу вверх некогда золотистыми, в обрамлении белесых, как у теленка, ресниц, глазами.       Круэлла рвано выдохнула и, не успев понять, что делает, резко, точно колени у нее вдруг подломились, опустилась перед ним на корточки, зарываясь бледными пальцами в тускло-рыжую шерстку чуть ниже разномастных собачьих ушей. Мех там был мягче и чуть длиннее, чем на загривке, и она, прикрыв глаза, слегка пригладила его привычными ласковыми движениями. Бадди тут же засопел носом и ткнулся им — горячим, шершавым — в дрогнувшую бледную щеку.       — Значит, ты все же рад меня видеть, да, дружок? — прошептала девушка, торопливо сглатывая вставший поперек горла горьковато-соленый ком. Пересохшие губы предательски скривились, и она посильнее прижалась лицом к собачьей морде, переводя дух и не обращая никакого внимания на чиркнувшие по щеке короткие колючие усы. — Ну конечно: ты ведь уже знаком с Круэллой. Ее, а не Эстеллу ты встретил много лет назад. В отличие от… них. Для тебя я все та же, верно?       Пес тихо заскулил куда-то ей в шею, и она крепче стиснула пальцы на рыжем с проседью меху.       Она не знала, сколько прошло времени. Братья снова тихо шуршали где-то в другом конце комнаты. Стоило отдать им должное: они давно усвоили, что порой лучше всего — не мельтешить под ногами. Что до Джона, девушка скорее почувствовала, чем услышала, что в какой-то момент он вновь оказался рядом. Ненавязчиво, ни на дюйм не вторгаясь в ее личное пространство, и все же — совсем близко, только руку протяни. Она приоткрыла один глаз. Опустившись вслед за ней на корточки, он внимательно смотрел на нее поверх стоявших торчком собачьих ушей.       — Надеюсь, говорить, что его ты тоже можешь взять с собой, не нужно?       Круэлла недоверчиво моргнула и, чуть отстранив от себя Бадди, но не размыкая стиснутых на шерстке пальцев, посмотрела в убийственно серьезное лицо Джона.       — Ты только что это сказал, — она смотрела на него пару мгновений, сузив пересохшие глаза, после чего, вновь опустив взгляд на пса, почесала его между ушей. — Ты ведь это не серьезно, да?       Внезапно еще одна рука — мужская — легко прошлась по рыжей шерсти на загривке, заставив Бадди обернуться, потешно вывернув голову.       Круэлла вздрогнула и вновь подняла взгляд.       Джон приподнял уголки губ, глядя ей в глаза.       — Если бы все обернулось по-другому, и я нашел вас тогда, десять лет назад, когда вы удрали с этого проклятого бала, то забрал бы к себе вас обоих. Не вижу причин, почему сейчас я должен поступить иначе.       Она, так и замерев с запутавшимися в шерсти Бадди пальцами, молча смотрела, как он поднимается на ноги. И медленно задыхалась, почти физически ощущая, как черт-знает-в-который-раз царапает, щекочет душу чувство, искать название которому уже давно не было нужды.       Ну почему ты такой?       Ты хоть понимаешь, что со мной делаешь?       Понимаешь, каково мне?       Круэлла резко тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Стервец Бадди все так же до омерзения мирно похрапывал на полу у ее обутых в тапки ног. Джон по-прежнему молчал, и девушка, ощутив вдруг практически непреодолимую потребность направить оборвавшийся разговор в какое-нибудь другое русло, искоса взглянула на него из-под упавшей на глаза влажной челки.       — Тебя, кажется, ничуть не смутило, что мы умыкнули этих ее… — она передернула плечами, подыскивая слово, — питомцев. Мы их, вроде как, — ее губы искривились в недоброй усмешке, — ну, знаешь, похитили. В заложники взяли. Выходит, я нарушила слово: когда-то я пообещала тебе не браться за старое.       Зачем она это сказала? Чтобы что?       Она сложила руки на груди и упрямо вздернула подбородок, наконец в открытую глядя ему в лицо.       Она не знала, что рассчитывала увидеть в его глазах.       Разочарование? Осуждение? Что-нибудь, что окатит ее подобно холодному душу, поможет приглушить раздирающие душу чувства?       Какому кретину вообще пришло в голову назвать их «бабочками»?       Судя по ощущениям, у Круэллы под диафрагмой копошилась стая птеродактилей.       А Джону, о ее терзаниях, разумеется, не имевшему ни малейшего понятия, в который раз удалось ее удивить. Он не стал осуждать — как и обещал. Но и странное, задумчивое, непонятное ей выражение тоже испарилось из зеленовато-серых радужек, словно его там и не было. Не меняя положения — руки на груди, голова чуть склонена к плечу, — Джон посмотрел на нее неожиданно серьезно.       — Ты ведь понимаешь, что это не те собаки, правда? — тихо, почти вкрадчиво спросил он.       Ожидавшая чего угодно, только не этого, Круэлла невольно распахнула глаза.       — Что значит — «не те»?..       Джон устало вздохнул и наконец пошевелился. Присел на край стола, оперся руками, сомкнув пальцы на ребре столешницы. Круэлла машинально скользнула взглядом по левому предплечью от серебряного браслета часов до края черного рукава — и вновь понадеялась, что накануне, пребывая под градусом, не сболтнула лишнего, впервые увидев его в обычной футболке. Например, того, что была бы совсем не прочь прикоснуться к его рукам, провести кончиками пальцев от запястий вверх к локтям и обратно, обводя выступающие под бледной кожей вены.       — Троице, которая поселилась у вас дома, чуть больше трех лет. Более того, между ними и теми, кого помнишь ты, было еще одно поколение.       Девушка мгновенно встрепенулась и торопливо перехватила его взгляд.       — В каком смысле? — она не глядя указала пальцем на ничего не подозревавшего Бадди. — Он уже был у меня тогда. Он же все еще… ну…       Джон криво улыбнулся краешком рта.       — Ты назвала их ее питомцами. Я скажу тебе так: питомцы — это Бадди и Мигун. Баронессе, в отличие от вас с братьями, питомцы не нужны. Она воспитывает себе охрану, ручных чудовищ — называй, как хочешь. И, как ты понимаешь, приходит время, когда возраст или состояние здоровья начинают мешать им быть теми, кем их растят с рождения.       Круэлла невольно бросила на Бадди испуганный взгляд. Тот потешно подергивал во сне задней лапой.       — Выходит…?       Джон хмыкнул.       — Да, ты все правильно поняла. У них есть еще пара лет, одной из собак позволят оставить потомство, но после… — он не стал продолжать мысль, но девушка и без того почувствовала, как вдоль позвоночника прошелся отвратительный липкий озноб. — Словом, нравится тебе это или нет, но вы с братьями их, по сути…       — Спасли — ты это хочешь сказать? — Круэлла безучастно посмотрела на него. Час от часу становилось не легче.       Он довольно выразительно промолчал, давая понять, что заданный ею вопрос, будучи риторическим, не требует ответа. Застонав, Круэлла уперла локти в колени и уронила взлохмаченную голову на руки.       Чертова психопатка.       Скорее бы покончить со всем этим.       — Джон, — позвала она из-за завесы волос, успев трижды пожалеть, что вообще об этом заговорила. Сменила тему, называется. — Ты же понимаешь, что все это, — она оторвала одну руку ото лба и неопределенно махнула ею куда-то в сторону, где громоздились у стены привезенные ими на такси сумки и пара коробок, — все это не только из-за проклятых собак.       Джон ответил не сразу.       — Ты о Джаспере с Хорасом? — наконец, по-прежнему не поднимая головы, услышала она его голос.       Она усмехнулась, дернув плечами.       — Ты видел, как они на меня смотрят.       Снова пауза.       — Видел.       Круэлла удивленно вскинула голову, отняв руки от лица. Судя по тону, каким было произнесено единственное слово, Джон вложил в него что-то совсем другое. Не то, что имела в виду она. Словно знал что-то — то, чего она не знала.       — Я обещал кое-что рассказать тебе, — мужчина оторвался, наконец, от своего стола, к которому, казалось, прикипел намертво, и сделал пару шагов к ней. — Точнее, передать — от твоих братьев. Думаю, сейчас самое время. Как насчет чая?       * * *       — Не открывай глаза, — попросила Маккензи. Тихо сопя от усердия — ее дыхание то и дело всколыхивало завиток волос, упавший Круэлле на лоб, — она выводила букву за буквой, орудуя смоченной в средстве для снятия макияжа тонкой кисточкой. — Я скажу, когда будет готово.       Круэлла почувствовала, как дрогнули уголки губ. Маленькая шустрая Прайс сновала вокруг нее полвечера с такой деловитой серьезностью, что ей с трудом верилось, что эта же девушка несколько дней назад так недоверчиво смотрела на нее поверх стоявших на столике между ними кофейных чашек, то приоткрывая рот, то с улыбкой качая головой — так улыбаются пятилетнему ребенку, слушая его рассказ о том, как по ночам оживают куклы и плюшевые мишки, — что Круэлле в конце концов пришлось чуть не силком затащить ее в дамскую комнату под насмешливыми взглядами официантов и, щелкнув задвижкой, стянуть с себя рыжий парик. А последовавший за этим краткий рассказ об их, Круэллы с Баронессой, самом что ни на есть прямом родстве — и о том, как последняя не моргнув глазом подписала дочери смертный приговор, — и вовсе открыл Маккензи Прайс с совершенно новой стороны: Круэлла и представить себе не могла, что юная барышня из провинции, выросшая с мамой, а не с двумя обормотами-братьями, как некоторые, может знать такие слова, от которых и у Джаспера-то с Хорасом дружно задергались бы глаза, будь у них возможность присутствовать при том памятном разговоре.       К слову, Джаспер вертелся тут же — прежде чем Маккензи велела закрыть глаза, Круэлла успела заметить, как тот, беря у Хораса из рук неизвестно как оказавшийся дома, а не в фургоне, прикуриватель, одарил стоявшую к нему спиной Прайс уже не первым за вечер поистине бараньим взглядом, и девушка мысленно принесла подруге свои соболезнования: умение Джаспера делать женщинам комплименты — настоящие, а не в качестве прелюдии к очищению их карманов и кошельков, — давно стало в этом доме притчей во языцех.       Девушка незаметно перевела дух. И осторожно, боясь обнадежиться слишком уж поспешно, отметила про себя, что дышать в каморке под крышей, по сравнению с предыдущим разом, стало чуть легче. Вероятно, дело было еще и в том, что ей по-прежнему не приходилось оставаться с братьями один на один — вернее, двое на одну. Кроме Хораса с Джаспером, Маккензи и несметного количества собак, был еще Арти. Он ловко взбивал черно-белые кудри, стоя у нее за спиной и вооружившись изуверского вида плойкой, которую привез с собой в большой сумке вместе с ворохом косметики. Оставалось надеяться, что на черный грим, клубами дыма изукрасивший верхнюю часть ее лица, где трудилась над буквами Маккензи, у нее не возникнет какая-нибудь чудовищная аллергия. Лицо начинало предательски покалывать, и она успела сто раз пожалеть о том, что отмахнулась от Арти, когда он предложил для порядка сперва мазнуть краской по внутренней стороне ее запястья. Давать заднюю, впрочем, все равно было уже поздно, и Круэлла, старательно игнорируя навязчивые покалывания и щекотку от кисточки Маккензи, позволила себе вновь погрузиться в собственные мысли.       Вообще-то, Джон, выполняя данное братьям обещание поговорить с ней от их имени, знатно облегчил ей душу — настолько, что вспыхнувшее было в ней раздражение погасло прежде, чем успело разгореться полноценным пожаром, и теперь разве что тихонько тлело где-то в глубине, точно торфяник в июле.       Разумеется, дипломатичный Джон наверняка приложил определенные усилия, чтобы сгладить самые острые углы, коих, зная братьев, было, должно быть, немало. Разумеется, их решение спрятаться за его спиной, выставив его парламентером, взбесило ее по первости несказанно: за прошедшие годы ее семейка — не считая, пожалуй, Барона — и без того успела попортить ему немало крови. Разумеется, сама она поступала точно так же — пряталась за его спиной, в его кабинете, в его доме, — и это тоже ощутимо свербило где-то внутри, словно застарелая зубная боль.       Разумеется, всех этих «разумеется» она при желании могла насчитать еще с десяток, однако всякий раз обрывала себя, довольствуясь тремя, и напоминала себе: если это единственный способ вернуть в их дом хотя бы подобие прежней жизни, то так тому и быть. Кроме того, Джон, у которого попросить прощения за всю эту кутерьму у нее так и не хватило духу, сам, похоже, ничего против этих «разумеется» не имел. Напротив — глядя в ее расширившиеся, недоверчиво поблескивавшие из-за стекол очков глаза, он впервые за долгое время улыбнулся не ставшей уже привычной горьковатой полуулыбкой, а настоящей, искренней, пусть и едва заметной — все же это был Джон, и его природной, отдающей севером сдержанности у него было не отнять. А ей вполне натурально, так, что ощутимо свело сплетенные в замок пальцы, захотелось обнять его. И, возможно, сделать кое-что еще, о чем втайне помышляла еще приснопамятная Эмма Мартин, но на что вряд ли эта самая Эмма когда-нибудь решилась бы.       Вот только она-то Эммой никогда не была.       Эта мысль, внезапная, как кружка ледяной воды, однажды опрокинутая братьями ей за шиворот в честь первого апреля, пронзила ее без предупреждения, когда она в тот же день — точнее, уже в следующий, потому что стрелки часов давно перевалили за полночь, — лежала, свернувшись в одеяле на оказавшемся внезапно уютным диванчике, и, подперев голову рукой, лениво наблюдала, как ночной ветерок, вползая в приоткрытое окно, треплет край тяжелой шторы. Та то и дело вздувалась маленьким парусом, норовя взметнуться куда-то вверх, но, немилосердно зажатая между подоконником и краем стола, всякий раз опадала обратно, чтобы через несколько секунд, колыхаясь в слабом свете найденного Джоном ночника, который Круэлла пристроила рядом с собой на журнальном столике, снова надуться парусом, ловя остро пахнущий мокрой древесной корой воздух.       Круэлла не удивилась, что теперь, когда в гостиной поселилась она, он не забыл открыть на ночь окно. И, признаться, сомневалась, что ее набег с той же целью на эту же комнату, бывшую накануне его временным пристанищем, остался незамеченным.       Интересно, размышляла она, что он подумал бы, если бы узнал, что я заходила? Внутренний голосок издевательски захихикал. Круэлла досадливо прикрыла глаза. Ладно. Не так. Что он подумал, когда узнал?       Если бы у голоса были ручки — противные маленькие ручки, — он бы непременно их потер.       А если бы узнал, какую экскурсию я устроила себе по его спальне?       Голосок удовлетворенно наблюдал, как она, зашипев себе под нос, утыкается лицом в подушку.       Что бы он сказал, если бы узнал… все?       — Черт возьми, Круэлла, да ты и впрямь как какая-нибудь долбаная Эмма Мартин, — не отрывая лица от подушки, девушка скорчила презрительную гримасу. — Да будь ты той, кем себя называешь, давно бы уже сама…       Она вдруг замерла. Птеродактили под диафрагмой взволнованно насторожились.       Приподнявшись на локтях, девушка уперлась взглядом в очерченные тенями складки белой наволочки.       Давно бы уже сама все сказала.       Ну конечно.       Птеродактили заволновались пуще прежнего, разгоняя по венам кровь, и она скорее почувствовала, чем услышала, как сердце, до того послушно трепыхавшееся в грудной клетке, застучало вдруг где-то в горле и еще немного в ушах. Похожее чувство она, кажется, испытала когда-то давно, когда впервые отправилась с братьями на настоящее «дело». Вот только то, что она чувствовала теперь, было…       ... лучше.       Сильнее.       Острее.       Позабытая Эммой — как, впрочем, и Эстеллой, — но так хорошо знакомая Круэлле решимость внезапно пронеслась по телу целительной волной, точно пламя, сметающее безликую белую накидку-кокон с кроваво-красного атласа.       Мне не придется бояться, что он узнает, если он узнает все от меня.       Она оттолкнулась руками от подушки и села в своем гнезде из одеяла, судорожно перебирая в пальцах уголок пододеяльника. Тусклый свет ночника заплясал в ставших ярко-зелеными радужках лихорадочным блеском. Застигнутый врасплох незнакомый едкий голосок обреченно заткнулся.       Когда ступней неожиданно коснулся холод паркета, девушка вздрогнула, приходя в себя. Зачем-то запустила пальцы в волосы, оглядела собственные коленки, скрытые пижамными штанами, словно впервые увидела, потом выставила ладони перед собой — бледные, исколотые булавками — и, близоруко сощурившись в полумраке, тоже подвергла их критическому осмотру.       Я ведь не собралась объявить ему обо всем прямо сейчас? Да он решит, что я окончательно свихнулась. И, если рассуждать здраво, будет прав.       Круэлла несколько раз сжала и разжала пальцы, устало потерла лицо ладонями — горячим щекам стало прохладнее, — и медленно подобрала ноги обратно на диван. Потом, протянув руку, стащила со стола эскиз и напряженно уставилась на него, словно безликая девушка в стилизованном мотоциклетном костюме и впрямь могла дать ей какой-нибудь дельный совет.       Вот оно.       Подтянув колени к груди, она отползла с края дивана поближе к спинке и почти ласково провела кончиками пальцев по скрытому нарисованной, похожей на дым, маской лицу девушки, обрамленному небрежными черно-белыми кудрями.       Я не Эмма Мартин. И даже не Эстелла Миллер.       На ее губах медленно проступила улыбка, и она прикрыла глаза, откинув голову на гобеленовую спинку.       Я Круэлла, Джон. Сперва посмотри на меня хорошенько. Посмотри, как будут на меня смотреть другие. Посмотри — и я все тебе расскажу. Посмотри, кого тебя угораздило в себя влюбить.       — Все готово.       Круэлла резко встрепенулась и тут же получила испуганный тычок в плечо от Маккензи, чей негромкий мелодичный голос прошил успевшее уплыть сознание автоматной очередью. Прайс поспешно отбросила на стол кисточку, которой, дернувшись от неожиданности, едва не ткнула подруге в глаз.       — Не спи, Спящая Красавица, — ухмыльнулся откуда-то сверху Арти. — Выход на бал проспишь, — энергично встряхнув баллончик, он с шипением распылил над ней едкое облако лака для волос.       — Да пошел ты, — беззлобно отозвалась Круэлла, ерзая на стуле. Последние несколько минут она, сама того не замечая, сидела как на иголках. Как тогда, на диване, в окутанной ночью гостиной. — Ты тоже все? — она подняла взгляд — от обилия макияжа глаза как-то плохо ворочались в орбитах, — но Арти в поле зрения не поймала.       — Все. Дай только подсохнет немного. Не то снимешь шлем вместе со скальпом. Прямо на красной дорожке, представляешь? Вот это будет…       Круэлла наугад пихнула локтем себе за спину. Судя по тому, как фальшиво оттуда возмутились, Арти успел увернуться.       — Хочешь взглянуть на себя? — Маккензи протянула ей настольное зеркальце. — Вышло неплохо, по-моему.       — Да уж ничего так, — за плечом у своего отражения Круэлла заметила сварливую гримасу Арти. Без привычных стрелок на глазах, в черной водолазке под горло и простой мотоциклетной куртке он не слишком походил на самого себя. — Посмотри на себя, золотко, — он картинно вздохнул и добавил трагическим полушепотом: — А потом на меня.       Круэлла отставила зеркало на стол и обернулась к нему. Жгучая зелень глаз в обрамлении угольной черноты, изрезанной белыми буквами, полыхала ярче обычного.       — Тебя знает половина Карнаби, Арт. Если напялишь одну из своих самопальных курток с этими дикими стразами, попалишь всю контору, — он в ответ театрально закатил глаза. — Номера снял?       Вместо ответа Арти с выражением оскорбленного достоинства на красивом лице вытащил из кармана плашку с регистрационными номерами, скрученную с мотоцикла, и для верности продемонстрировал ее Круэлле со всех сторон — даже с изнанки.       Когда из глубин дома раздался утробный лязг лифтовых тросов, Маккензи, то и дело нетерпеливо поглядывавшая на часы, перестала возбужденно притопывать ногой в кроссовке и обернулась на решетчатые двери лифта. Вывалившийся из кабины первым Джаспер едва не споткнулся о стык досок на полу, встретившись с пронзительным взглядом ее синих глаз, и Круэлла тоскливо поморщилась. Куда только подевался франтоватый щеголь, умело обхаживающий продавщиц в ювелирных?       — Можем выдвигаться, — возвестил Хорас, деловито обходя сконфуженного брата. — Лучше приехать заранее — мало ли что.       — Вы все проверили?       — Обижаешь, сестричка, — натянуто улыбнулся Джаспер. Он весь вечер избегал называть ее по имени. — Напомнить тебе, что ты сказала, когда в последний раз была здесь?       Круэлла попыталась отзеркалить его улыбку и не менее принужденно растянула ярко-алые с блестками губы.       Разумеется, она помнила, что сказала братьям на прощание в тот вечер.       Спохватившийся Джаспер тогда поймал ее в самых дверях лифта.       «А нам-то что делать?»       Она помнила, что улыбнулась так, что защемило от напряжения щеки.       «Займитесь тем, что у вас получается лучше всего».       «Это чем же?»       «Спецэффектами».       Судя по выражению лица Джаспера, промелькнувшие в голове у сестры воспоминания отразились у нее на лбу подобно красной бегущей строке на вокзальном табло.       — То-то, — как-то неловко ухмыльнулся он, старательно не глядя на Маккензи, стоявшую рядом с Круэллой. — Поэтому не парься и делай свое дело. А мы уж свое сделаем, будь спокойна.       Круэлла показала ему язык.       — Маккензи, — внезапно подал голос Хорас. В отличие от брата, он дружелюбно, без всякого стеснения, смотрел на новую знакомую. — Хочешь с нами?       Джаспер поперхнулся, и Круэлла прежде, чем успела себя остановить, от души огрела его ладонью между лопаток.       — Разумеется, Маккензи с вами, — фыркнула она. — Вы же не хотите оставить ее здесь, чтобы она пропустила все веселье?       Джаспер предпочел ретироваться — к тому же, по всему было видно, что у него имеется еще одно неоконченное дело.       — Теперь ты, — он сурово взглянул на Арти, подойдя к тому вплотную и не без разочарования отметив, что посмотреть на него сверху вниз — так, как он обыкновенно смотрел на Хораса и Круэллу, — не получится. Тот в ответ дружелюбно приподнял светлые брови. — Если с ней что-нибудь случится, я перееду тебя на твоем же мотоцикле. И плевать, что я не умею на нем ездить.       Арти плутовато улыбнулся, обнажив белые зубы.       — Дорогой мой Джаспер, не забывай: я буду сидеть за рулем. Если уж что-то случится с ней, то переезжать тебе, скорее всего, будет уже некого, — и, немного подумав, он довольно беспечно добавил: — И не на чем.       Круэлла, до того молча переглядывавшаяся с Маккензи — та уже натягивала куртку, — сочла нужным вмешаться.       — Не занудствуй, Джаспер. Езжайте уже, пока твое ведро с гвоздями не заржавело под дождем.       На мгновение ей почудилось, что по лицу брата скользнуло какое-то полузабытое, прежнее, лукаво-дразнящее выражение: подобные словесные пикировки когда-то, по ощущениям — в прошлой жизни, были их излюбленным развлечением. Почувствовав, как что-то болезненно, колюче прошлось по внутренностям, она резко отвернулась и принялась зачем-то перебирать разбросанные по столу ставшие уже ненужными схемы, списки и карты районов Лондона. Там же лежала остывшая плойка и аккуратно разложенные на салфетке чистые кисти для макияжа.       Однако, когда негромкий топот трех пар ног ненадолго замер у дверей лифта, она тут же забыла про весь этот ворох вещей, который отчего-то плыл перед глазами, словно растворяясь в тумане, и круто обернулась на каблуках.       — Постойте.       Все трое молча смотрели на нее. Маккензи, как всегда, дружелюбно, Джаспер и Хорас — не слишком успешно пытаясь скрыть ставшее привычным смущение. Она сглотнула, испугавшись вдруг, что голос ей изменит и предательски дрогнет.       — Спасибо вам всем.       На лицах, обращенных к ней, одна за другой стали проступать улыбки. Белозубую ухмылку Арти она почувствовала спиной — тот удобно пристроился у окна, терпеливо ожидая команды к выдвижению. В горле предательски защипало.       — Это все. Чего застыли? Идите уже, — пробурчала она и, больше ни на кого не глядя, принялась натягивать висевшую тут же, на спинке стула, новенькую мотоциклетную куртку. — Мы с Артом сразу за вами.       Разумеется, она преувеличила. «Сразу» наступило минут через пятнадцать, потому что Круэлла не сомневалась: пока старый драндулет братьев дотарахтит до площади перед Королевской Оперой, они с Арти успеют несколько раз съездить до Сити и обратно и все равно прибыть на место первыми.       Морох, под которым, согласно мрачным прогнозам Круэллы, предстояло заржаветь старому серому фургону, к этому времени, к счастью, прекратился. Арти отстегнул от руля запасной шлем и протянул ей. Она машинально взяла его в руки, но, в отличие от напарника, надевать не спешила. Заметив, что девушка медлит, Арти поднял забрало, и его голубые глаза вопросительно сверкнули в свете уличного фонаря: мотоцикл стоял на обочине пустынной узкой дороги, рядом с дырой в стене, ведущий во внутренний двор.       — В чем дело, красавица? — склонив голову к плечу, он заглянул ей в лицо. Голос его звучал глухо. — Только не говори, что испугалась — ты же знаешь, я не поверю.       Круэлла, присев на краешек сиденья, брезгливо собирала с носка высокого шнурованного ботинка ошметки полуперепревших листьев.       Арти со вздохом стащил шлем с головы. Длинные светлые волосы растрепались и теперь стояли торчком.       — Волнуешься?       — Считаешь? — ехидно хмыкнула Круэлла, искоса взглянув на него, однако не прервав своего занятия. — С чего бы? Я всего лишь отправляюсь — между прочим, в составе организованной группы — портить кровь женщине, которая убила мою мать и планировала убить меня в день моего рождения. Как по мне, так сущий пустячок.       Арти пригладил подсвеченные желтоватым светом встопорщенные пряди и перехватил поудобнее шлем.       — Сдается мне, красавица, дело не только в этом, — непохоже было, чтобы он ждал от нее ответа, но все же с мгновение помолчал, прежде чем продолжить. — Он ведь тоже там будет? С ней?       — Он будет не с ней, — отрезала Круэлла прежде, чем успела понять: проницательный Арти ее подловил. — В смысле, с ней, но не… Черт.       Разумеется, Арти, умница Арти, который раскусил ее давным-давно, еще в бытность ее Эстеллой, не мог не заметить: был еще один человек, которому предназначалось это ее непривычно робкое «спасибо». Был еще человек, чью улыбку — сдержанную, едва заметную, предназначенную только ей — она хотела увидеть, прежде чем кинуться в омут с головой.       — Не дрейфь, — она заметила, что парень присел на сиденье мотоцикла рядом с ней, только когда он ободряюще боднул ее плечом. — Ты только, знаешь, не смотри на него так, как твой брат смотрит на малышку Маккензи Прайс.       Круэлла одарила его нечитаемым взглядом.       — Я похожа на идиотку?       — Боже упаси. Но все же будь осторожна, иначе засыплешься на какой-нибудь ерунде.       Она снова повертела в руках свой шлем, поскребла пальцем по забралу. И, сама не зная, зачем, сказала:       — Я больше не собираюсь ничего от него скрывать. Вообще-то, он сам во всем виноват, так что пусть теперь расхлебывает эту хрень вместе со мной.       Арти несколько секунд рассматривал ее заинтересованным взглядом — похоже, ей и впрямь удалось его удивить, учитывая, что раньше при подобных обстоятельствах она, выражаясь его же словами, всего лишь «очаровательно злилась» и весьма неубедительно делала вид, что не имеет ни малейшего понятия, о чем он говорит.       — Так и в чем тогда проблема? — наконец поинтересовался он, и в тусклом свете фонаря его голубые глаза блеснули каким-то подозрительным лукавством.       Начавшая терять терпение Круэлла в упор посмотрела на него с дружелюбием проголодавшегося крокодила. Уж не хотел ли он, чтобы она вслух призналась в том, что она…       — Боишься ударить в грязь лицом? Хочешь сначала доказать ему, что чего-то сто́ишь, а, Круэлла? — в его вкрадчивом голосе не было ни капли издевки, но стервец, прекрасно понимая, что попал в точку, походил на искупавшегося в сметане кота.       — Знаешь, — прошипела она, сузив на него глаза — вкупе с угольным гримом выглядело это довольно жутко, — психология много потеряла в твоем лице, когда ты решил удариться в моду.       — Знаю, — с убийственной серьезностью кивнул белокурой головой Арти. — Поэтому тебе стоит порадоваться, что, в отличие от психологии, меня не потеряла ты, и послушать внимательно то, что я сейчас скажу, — сделав театральную паузу, он жестом показал что-то вроде «надевай, опаздываем», надел шлем сам и, когда она механически, словно сомнамбула, сделала то же самое, внимательно посмотрел на нее из-под поднятого забрала. — Вообще-то, судя по тому, что я знаю и видел, — он явно намекал на платье, — непохоже, что ему нужны от тебя еще какие-то доказательства. Для него ты и без них сто́ишь достаточно. Забирайся давай.       Арти дождался, пока странно притихшая Круэлла оседлает мотоцикл вслед за ним, с негромким щелчком убрал подножку и, придерживая руль одной рукой, в последний раз обернулся к ней через плечо. Глаз его она уже не увидела — только собственное отражение в черном стекле.       — Так что расслабься, красавица, и получай удовольствие, — протянув свободную руку, он опустил забрало на ее шлеме. — Едем надирать задницу злодейке.       С характерным треском завелся мотор. Круэлла крепко ухватила Арти за пояс, стиснув пальцы на куртке, и, когда из-под колес взлетели в воздух ошметки листьев вперемешку с брызгами воды, а откуда-то снаружи, словно издалека, донесся становящийся все громче свист ветра, внезапно поняла, что улыбается.       И почувствовала, как под слоями одежды, пониже грудной клетки, затрепетали в предвкушении многочисленные кожистые, с перепонками, крылья.       Ну и пусть, с азартом подумалось вдруг ей. Бабочек она все равно никогда особенно не любила.