Часть 24, в которой лоскуты и ласточки

      ... тринадцать, четырнадцать…       Он считал секунды.       Блестящая после прошедшего дождя площадка перед входом, край ярко освещенной алой дорожки. Он отрешенно наблюдал, как толпятся вокруг нее журналисты, вскидывая камеры — размашисто, торопливо — и чуть ли не топчась друг у друга на ногах.       ... шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…       Подняв глаза, он увидел, как Баронесса с дежурной улыбкой — весьма любезной, стоило отдать должное ее умению нравиться публике, — царственно подает кому-то руку в перчатке для легкого пожатия, попутно глядя в очередной объектив. Неотлучный Джеффри семенил за ее левым плечом, едва заметно щурясь от вспышек и старательно держа дистанцию в полметра, чтобы не наступить ненароком на ползущий за фон Хеллман шлейф сверкающего платья цвета шампанского.       ... девятнадцать…       Он продолжал машинально отсчитывать секунды, и они, немые, однообразные, как песчинки в часах, падали в темноту, заглушаемые гомоном толпы, щелчками затворов и порывами ветра, время от времени разбивающимися о стеклянные панели фасада где-то над его головой.       Двадцатая секунда утонула в реве мотора — он возник резко, словно из ниоткуда, и быстро приближался, вспарывая возбужденный стрекот голосов и камер. Джон почувствовал, как сами собой стискиваются пальцы правой руки на запястье левой, вдавливая в кожу браслет часов, и успел заметить краем глаза, как завертели головами, заозирались вокруг двое его помощников, расположившихся по другую сторону от стеклянных дверей, в тени колонны, и в ожидании Баронессы — та до сих пор ступала по дорожке с величавой неторопливостью, и яркие вспышки по-прежнему плясали в складках узорчатого платья — явно успевших заскучать.       — Что за?.. — один из парней, повинуясь инстинкту телохранителя, рванулся было вперед, к краю узкой площадки, когда внезапно ворвавшийся в круг света блестящий черный мотоцикл без номеров с визгом прочертил у самого края дорожки темную дугу тормозного следа. В следующее мгновение его солнечное сплетение, как раз под зажимом для галстука, встретилось со вскинутой в воздух на манер шлагбаума рукой начальника.       — Подожди, не лезь раньше времени, — процедил Джон, не отрывая напряженного взгляда от невысокой женской фигурки, легко соскользнувшей с пассажирского места — водитель остался сидеть — и застывшей, словно в секундном раздумье, на краю дорожки. — Аткинсон! К тебе это тоже относится! — второй помощник послушно замер на месте.       Черный с золотом. Пятна света пляшут, пойманные в ловушку, в темном стекле визора. Фигурка с показной озадаченностью, словно не ждала увидеть столько народу в одном месте, повела головой, обводя толпу взглядом — Джон готов был поклясться, что, скрытые забралом, ее глаза на долю секунды встретились с его, — прежде чем небрежно стянуть с головы шлем.       Очередной порыв ветра взметнул двухцветные кудри, шелестом листьев пронесся по толпе, играючи тронул бриллиантовые кисти серег в ушах резко обернувшейся аккурат посередине красной дорожки Баронессы фон Хеллман, чье сбившееся с ритма дыхание выдали только напряженно приподнявшиеся на мгновение плечи.       Ее имя прокатилось среди собравшихся рокочущим перестукиванием — словно набежавшая волна омыла прибрежную гальку, перебирая камешки. И тут же пронзило стылый воздух, проекцией отпечатавшись на фасаде Королевской Оперы: веер света ударил в глаза, погасив на миг возобновившиеся вспышки фотокамер. Джон невольно прищурился. Лучи света сходились в яркой точке метрах в двадцати от гомонящей на все голоса толпы — там, где прибывшие журналисты устроили стихийную парковку. Там, где, судя по всему, умело втиснулись на своем старом фургончике и ее братья.       Джон едва не улыбнулся, вспомнив, как она предоставила им полный карт-бланш в части спецэффектов.       Вовремя опомнившись — то, что девчонке без труда удавалось срывать с него маски, небрежно подцепив за край, уже не удивляло, однако застывшим рядом подчиненным знать об этом было совсем не обязательно, — он вновь перевел взгляд на ее лицо, на котором, обрамленные похожей на дым маской черного грима, знакомые зеленые глаза ярко, изумрудно мерцали новым, незнакомым блеском.       Спокойная уверенность.       Обманчивая хрупкость.       Закаленная сталь в бархатных ножнах.       И буквы — белые на черном, они змеились по ее лицу, оплетая зелень глаз, и острые края их терялись в спадающих на виски тугих локонах.       THE FUTURE.       С широкой улыбкой на алых губах будущее смотрело в глаза прошлому — во всех смыслах, включая самый буквальный.       Джон с облегчением отметил, что выстроившаяся вдоль дорожки охрана не предпринимает никаких попыток «скрутить» нарушительницу порядка, вопреки ее собственным опасениям, и лишь бестолково мнется, едва сдерживая натиск репортеров: жажда удачного кадра гнала их ближе к девушке с черно-белыми волосами, и Джеффри, принявшийся было описывать круги вокруг застывшей изваянием Баронессы в довольно нелепой попытке оградить ее от чрезмерного внимания внезапно разбушевавшейся прессы, практически сразу прекратил это бесполезное действо, смекнув, наконец, что происходит.       Им не нужна была Баронесса.       Сквозь линзы своих камер они смотрели только на нее — на ту, что, так и оставшись на самом краю дорожки, уже потеряла интерес к сопернице и теперь охотно раздавала улыбки гомонящим от возбуждения журналистам. Джон заметил, что в один из объективов девушка улыбалась особенно часто — за ним наверняка пряталась некая мисс Дарлинг, с которой Круэлла накануне вечером довольно долго провисела на телефоне: заглянув к ней, чтобы позвать к ужину, он увидел, как она сидит на полу рядом с тумбой, прислонившись к ней спиной и подобрав под себя одну ногу, и, то и дело весело хмыкая — упавшая на лицо белоснежная прядь всякий раз всколыхивалась от ее дыхания, — накручивает на палец телефонный провод.       Он смотрел, как холодные белые вспышки играют в ее волосах, теряясь в тугих двухцветных завитках. В одну из ночей он едва ли не силком заставил ее лечь спать — темно-золотая материя струилась из-под иглы швейной машины, сгруживаясь складками, а она, взглянув на него мельком покрасневшими глазами, попыталась было возражать — «я не устала», — попутно связывая мешающие волосы в хвост подвернувшимся под руку обрезком черной тесьмы.       Он смотрел на нее и отчего-то вспоминал, как она с непроницаемым лицом едва ли не на ходу — в этом он был почти уверен — сочиняла отговорки вроде «тут светлее» (окна гостиной выходили на северо-запад, и солнце навещало ее разве что поздними летними вечерами), то ли из гордости, то ли не желая стеснить его, и упрямо отказывалась занять куда более удобную комнату — его собственную.       Джон знал: спорить с ней бесполезно, и все же мысль о том, как она будет ютиться на крохотном диванчике, продолжала ощутимо свербить в груди весь оставшийся вечер — ровно до того момента, как он, тихонько постучавшись и не получив ответа, осторожно зашел в гостиную, чтобы выключить забытый ею на журнальном столике ночник, светивший ей прямо в лицо. Уютно свернувшись в гнезде из одеяла, она тихо спала, подложив под щеку ладонь, и черная прядь разметавшихся по подушке волос падала ей на лоб, задевая кончик чуть вздернутого носа. На корню подавив внезапно вспыхнувшее странное желание отвести волосы с ее разгладившегося во сне, непривычно безмятежного лица, Джон поскорее щелкнул выключателем и тихо вышел из комнаты, притворив за собой дверь.       Он смотрел на нее и вспоминал, как она, успевая удивительно быстро привести себя в порядок после ничтожных трех-четырех часов ночного сна, сновала по его кухне — вынимала из холодильника сливки и джем, пока он варил кофе, раскладывала приборы, вскрывала упаковки свежего хлеба для сэндвичей, ловко подцепляя ногтем слюду, а после завтрака, перепрыгивая через две ступеньки, вела Бадди на прогулку в соседний скверик, чтобы он мог справить свои утренние дела. Днем она по-прежнему носилась по залам Модного дома, стуча каблуками по плитке, таскала рулоны ткани и неизменный серебряный поднос — ее пальцы добела сжимались на его бортиках, а на бесстрастном, разве что чуть более бледном, чем всегда, лице Эммы Мартин привычно поблескивала, словно приклеенная, дежурно-вежливая улыбка. Чайник в его рабочем кабинете не остывал: Джон весь день держал его полным горячей воды на случай, если ей удастся ненадолго забежать к нему — и она, всякий раз забегая при первой возможности, оседала в кресло напротив его стола, позволяла себе на несколько минут расслабить плечи и затекшие от принужденной улыбки скулы и все так же украдкой посматривала на него поверх золотистого ободка чашки с чаем — задумчиво, со смесью благодарности и теплоты, к которой он привык слишком быстро и к которой он, противореча сам себе, все же никак не мог привыкнуть до конца, не будучи в силах отделаться от назойливой мысли, что ему несправедливо достается нечто бесценное — нечто, ему не принадлежащее.       А она все стояла там — миниатюрная, с гордо поднятой головой и открытой, смелой улыбкой на до боли знакомом, проступающем из-под слоев затейливого, нарочито грубоватого грима лице, на котором он, столкнувшись с ней у двери в ванную ранним утром, пару раз замечал трогательный след от подушки и которое она временами потешно морщила, словно собравшаяся фыркнуть лисица — искусственные красновато-рыжие пряди лишь добавляли сходства, — когда Бадди, поторапливая ее за завтраком, принимался настырно тыкать шершавым носом ей в колено.       Внезапно — с момента ее появления на дорожке прошло секунд тридцать, показавшихся Джону вечностью, — она подняла глаза и посмотрела прямо на него — поверх камер, поверх высокой прически Баронессы, поверх десятка с лишним метров разделявшей их гудящей толпы. Изумрудный всполох, длившийся всего мгновение, — в следующую секунду ее лицо снова скрыл визор черного шлема. Журналисты загомонили пуще прежнего, а она уже сидела на мотоцикле позади таинственного водителя, под самый подбородок застегнутого во все черное. Джон тихо хмыкнул, позволив уголку губ дернуться вверх. Гордый разворот плеч и внушительный рост принадлежали, разумеется, совершенно конкретному импозантному юноше с Карнаби-стрит — не узнать его стройную долговязую фигуру было невозможно, даром что с нее не струился пестрый шелк, а место щегольски отглаженных брюк заняли обычные черные джинсы.       Рев мотора во второй раз прокатился в стылом воздухе, заглушая голоса и щелчки затворов — мотоцикл рванул с места, унося незваных гостей прочь с площади перед Оперой, чтобы через пару кварталов затеряться в паутине окутанных мраком подступающей ночи узеньких переулках.       И лишь теперь, когда она, показавшись на мгновение из тени, вновь отступила со сцены в надежно скрывающий ее густой сумрак кулис, Джон почувствовал, как перехватывает горло ставшая уже привычной почти болезненная нежность — на сей раз переплетенная тугим жгутом с каким-то новым чувством, похожим на, — Джон на долю секунды прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям, — гордость.       Она походила на появившуюся в брызгах золота маленькую полудикую ласточку с блестящим черно-белым оперением, храбро, отчаянно бросающую вызов разорившему ее гнездо коршуну. Она бесстрашно смеялась в лицо своему прошлому, вполне недвусмысленно заявляя: будущее останется за ней.       Он был горд — невыносимо горд за нее, и эта гордость ползла, змеиными кольцами стискивая кости и сухожилия, к кончикам пальцев, вызывая почти нестерпимое желание обнять ее и сказать ей об этом.       Джону на миг подумалось, что, будь у покойного Барона возможность видеть свою дочь сейчас, он бы, вероятно, ощутил нечто подобное. Но он, Джон, не был Бароном, а Круэлла не была его дочерью, да и увязать образ внезапно вошедшей в его жизнь взрослой, пусть и совсем молодой, женщины с образом девочки-призрака, бесследно растворившейся во мраке ночи бесконечно долгих десять лет назад, казалось почти невозможным. Джон понятия не имел, каково это — быть отцом, и сомневался, что когда-нибудь им станет. И все же что-то смутное, темное и бесстрастное, что сидело где-то внутри и настырно свербило под ребрами, подсказывало: то, что он испытывал, не было даже слабым подобием незнакомых, чуждых ему отеческих чувств.       Он не мог понять, кто она для него — эта многоликая девушка с множеством имен и нестерпимо яркими зеленым глазами. Его, привыкшего в любом вопросе доходить до сути, не терпящего полутонов и недосказанностей, это непонимание терзало почти физически, тупым зазубренным лезвием взрезая устоявшиеся, простые и однозначные, казавшиеся незыблемыми представления о жизни — и о самом себе.       Но он понимал: он накрепко к ней привязан, и, сложись все иначе и окажись она не той, кем в итоге оказалась, для него не изменилось бы ровным счетом ничего.       Он понимал, что вспомнил о Бароне слишком поздно — непозволительно поздно.       Он понимал, что, пока он смотрел на нее, вся нежность и вся гордость, сжимавшие горло стальной хваткой, принадлежали не призракам прошлого, а ему — только ему.       Как и последний нечитаемый взгляд изумрудных глаз, оплетенных белыми буквами — миг, когда будущее посмотрело ему прямо в лицо, и он с ужасающей, кристальной ясностью понял: кем бы она ни была для него, его, Джона, будущее принадлежит ей.       * * *       Зажав в зубах с полдюжины булавок, Круэлла сновала вокруг портновского манекена, драпируя отрез бледно-зеленого шелка поверх атласного лифа и похожей на облако сладкой ваты юбки цвета пыльной розы. Небрежно взбитый шифоновый подол струился до самого пола — девушка то и дело оправляла его, чтобы не путался в ногах, — однако громоздившиеся вокруг пухлые пакеты, из которых нетерпеливо топорщились довольно крупные лоскуты припыленного шелка всевозможных оттенков и воздушные складки органзы, словно намекали: будущему подолу все же предстояло путаться под чьими-нибудь ногами. Тут же, на журнальном столе, громоздилась стопка газет, скопившихся в доме за последние несколько дней.       Поглощенная своим занятием, Круэлла не услышала шагов по коридору и вздрогнула от неожиданности, когда за спиной раздался негромкий стук в дверь.       — Мгм, — невнятно промычала она, закалывая на талии манекена очередную шелковую складку. — Жаходи, — по-прежнему торчавшие изо рта булавки мешали говорить.       Джон остановился в дверях, прислонившись к косяку: не без труда скосив глаза себе за плечо, Круэлла разглядела высокую темную фигуру со сложенными на груди руками.       — Шейшас, — она поспешно вынула изо рта еще две булавки. — Еше шекунду.       Она готова была поклясться, что мужчина улыбнулся. Не насмешливо, не широко — широко улыбаться он, кажется, не умел вовсе, — а той же тихой, едва заметной улыбкой, которая время от времени появлялась на его губах — вероятнее всего, против его воли, — когда она, улучив минутку, играла с Бадди или, забравшись на стул с ногами, нетерпеливо дула в пристроенную на коленке чашку с горячим кофе, и которую он всегда торопливо сгонял со своего лица, стоило ей поднять на него глаза.       — Не хотел тебе мешать, — пояснил Джон, и девушка убедилась, что была права: в его голосе едва уловимо прозвучала улыбка. Грудную клетку изнутри окатило привычной волной тепла. — Но подумал — вдруг ты захочешь сделать перерыв.       Со вздохом облегчения она воткнула последние булавки и, машинально облизнув пересохшие губы, наконец обернулась к нему, попутно мазнув взглядом по настенным часам: половина первого ночи.       — Ты не мешаешь, — она привычно обхватила себя руками и потерла правой ладонью повыше левого локтя. Ты в принципе не можешь мне мешать. — Вообще-то, на сегодня я почти закончила. Осталось всего ничего.       Вопросительно приподняв бровь, Джон кивнул на стопку газет.       — Верно, — усмехнувшись, Круэлла подошла к столику и, не садясь, принялась бездумно перебирать сероватые листы одной рукой. — Да, ты же видел эскиз… На том собеседовании в «Либерти» я, к слову, провернула нечто подобное. Весьма недооцененный материал, знаешь ли, — и она, вытащив из стопки двойной лист, начала складывать его небрежной гармошкой прямо на весу.       Джон, подойдя поближе, остановился за ее плечом. Девушка почувствовала, как все внутри привычно замерло — несмотря на то, что он, чертов джентльмен, как обычно, держал небольшую дистанцию, она отчетливо ощутила рядом с собой чужое тепло, — и, мысленно встряхнувшись, принялась с удвоенным усердием шуршать бумагой. Мелкие черные строчки колонок рябили перед глазами, словно беспорядочные цепочки муравьев.       Она чувствовала: он смотрит то на нее, то на газетный лист в ее руках и о чем-то думает.       — Ты позволишь? — внезапно спросил он, и, не успела она ответить, шагнул к столу и, вытянув из разворошенной стопки другой лист, продемонстрировал его ей. — Может, этот разворот подойдет больше?       Ей показалось, что в его привычно бесстрастном взгляде, на самом дне зеленовато-серых радужек, блеснула лукавая искра, не тронувшая, впрочем, ни единой черты в серьезном выражении его лица.       Опустив глаза на страницу, Круэлла, неожиданно для самой себя, весело фыркнула: через всю верхнюю полосу бежали не мелкие муравьи, но крупные черные буквы ее имени.       — Знаешь, что? Пожалуй, — уронив начатую гармошку себе под ноги, она с готовностью взяла из рук Джона новый лист, поправила съехавшие на кончик носа очки и принялась за дело с начала. — Очень мило с их стороны. Главное, чтобы не предъявили мне за их авторские права на мое имя.       — Как по мне, — Джон дернул уголком рта, — главный редактор, узнав свою передовицу, с ума сойдет от восторга. Ты сделаешь им неплохую рекламу.       Круэлла тряхнула головой, пряча за шторкой волос непрошенную улыбку.       — Можешь подержать? — зажимая газетную гармошку одной рукой, другой она протянула Джону поролоновую подушечку с булавками. — А вообще, в окончательном варианте неплохо бы залить все это дело клеем, — она аккуратно, веером, крепила бумагу к левой стороне лифа, подгоняя край под складки зеленого шелка на талии. — К слову, раз уж мы заговорили об эскизе, — зеленые глаза на мгновение встретились с ореховыми, — что ты о нем думаешь?       Продолжая методично втыкать булавки, Круэлла тем не менее навострила уши. Ее и впрямь разбирало любопытство: что он думает? Понял ли? Догадался ли?       Потому что, если понял он, непременно поймет и она.       Джон отчего-то не торопился с ответом, и Круэлла, вытянув из подушечки очередную булавку, вопросительно посмотрела на него снизу вверх — и тут же наткнулась на его внимательный немигающий взгляд.       — Мария-Антуанетта, — наконец тихо сказал он. — Я прав?       Ей внезапно захотелось рассмеяться.       Разумеется. Неужели она и впрямь думала, что он может не понять? Он, кажется, понимает вообще все.       По выражению ее лица Джон понял, что угадал.       — Пастельные тона. Шелк и шифон. Корсет. Высокая прическа, — снова заговорил он, отстраненно глядя куда-то поверх ее головы, словно смотрел сквозь время. — Ты хочешь напомнить ей о той ночи десять лет назад.       Круэлла яростно воткнула булавку и чуть не прорвала газетный лист.       — Ты помнишь, — тихо прошелестела она. Мелкие черные буквы вдруг заплясали перед глазами, словно норовя выплеснуться с листа на бледно-зеленый шелк. — Пусть она тоже вспомнит.       — Разумеется, я помню, — после непродолжительной паузы сказал Джон, и странный тон его голоса заставил ее удивленно вскинуть голову. На его губах проступил едва заметный намек на улыбку. — Тот кошмарный сюртук с жабо, в который мне пришлось обрядиться, мне не забыть никогда.       С мгновение девушка смотрела на него так, словно у него внезапно выросла дополнительная пара рук. А потом, внезапно для самой себя, прыснула, едва успев зажать рот ладонью.       — Боже, Джон, — глухо пробормотала она, глядя на него поверх очков — те снова съехали по переносице вниз, — ты сейчас что, пошутил?       — Только отчасти, — уклончиво ответил он. От его лица, несмотря на призрачную полуулыбку, по-прежнему веяло привычной отстраненной невозмутимостью, отчего ей сделалось еще смешнее. Желая разрядить обстановку и отвлечь ее от внезапно нахлынувших тягостных мыслей, он — ее это почему-то совсем не удивило, — успешно добился своего. — Поэтому, если в этот раз мое участие в маскараде тоже предусмотрено, самое время предупредить меня об этом, чтобы я успел морально подготовиться.       Она широко ухмыльнулась, лукаво блеснув глазами из-под челки.       — Ты бы и впрямь смог выкинуть подобное, если бы я попросила?       Джон на мгновение нахмурился в напускной задумчивости.       — Я бы хорошенько подумал, прежде чем согласиться, — наконец ответил он без тени улыбки, отчего ее собственная расползлась еще шире.       — Расслабься, Джон. Ты мне не настолько безразличен, чтобы я могла так с тобой обойтись. Поэтому, когда все закончится, я сошью тебе хороший классический костюм, без всяких жабо и прочего мракобесия.       Словно в подтверждение своих слов, Круэлла, не успев понять, что делает, опустила правую ладонь ему на плечо в подобии ободряющего жеста. Там, впрочем, ее рука задержалась всего на мгновение, почти сразу скользнув вниз по мужской груди. Медленно, почти ласково, точно приглаживая лацкан пиджака.       Вот только никакого лацкана под ее пальцами не было.       Как и пиджака.       Она так и не поняла, что привело ее в чувство: ощущение напрягшихся под ее рукой мышц, обжегший сквозь хлопок футболки жар чужого тела или ничего не выражающий, словно застывший взгляд серо-зеленых глаз.       Взволнованно притихшие за решеткой ребер птеродактили беспорядочно загалдели, когда она резко отдернула правую руку и, не найдя ей лучшего места, сплела с левой в нервный замок на груди.       Нет.       Не сейчас. Не так. Не здесь.       — Хотя, знаешь, об этом думать пока рано, — недовольный стрекот крылатых созданий норовил заглушить ее нарочито небрежный, сквозящий фальшивой усмешкой голос. — До этого нам всем еще нужно как-то дожить, — Круэлла с трудом заставляла себя смотреть Джону в лицо. Подернувшая его глаза пелена жутковатого оцепенения постепенно растворялась, уступая место обычной сосредоточенности. Заметив, что он собирается что-то сказать, она торопливо мотнула головой в сторону двери. — Я знаю, что ты не просто так зашел. Пахнет пряностями — ты сварил какао. Наверное, еще не успело остыть.       И, не дожидаясь его ответа, девушка быстро зашагала на кухню, по пути досадливо отмахнувшись от мысли, что ее преувеличенно бодрая походка в эту минуту почти наверняка напоминает изящную поступь попавшего под дождь Железного Дровосека.       На кухне, на плите, в маленькой блестящей кастрюльке под стеклянной крышкой, ее и впрямь ждало какао — на одну порцию, только ей. Круэлла невольно прикусила губу, вспомнив, как пару дней назад, вот так же, далеко за полночь, он впервые приготовил его ей. Чтобы лучше спалось, пояснил он. Она тогда вяло посмеялась, одной рукой беря у него большую горячую кружку, а другой протирая покрасневшие от долгой работы вблизи глаза.       Ей действительно спалось лучше — вот только дело, кажется, было не в самом какао, а в том, что его готовил он. Готовил для нее. Только для нее.       Круэлла принялась процеживать все еще горячий напиток в кружку через ситечко, размышляя о том, что Джасперу, пожалуй, следовало сравнить ее с сорокой, а не с ласточкой. Раз за разом, с пугающей ее саму методичностью, она подбирала любой, даже самый крохотный драгоценный камешек — сдержанную улыбку, случайное прикосновение, чашку какао с пряностями перед сном — и тащила, тащила к себе в душу, в укромный сумрачный уголок, туда, где ее маленькие сокровища были под надежной охраной невидимых существ с перепончатыми кожистыми крыльями.       В ситечке остались завиток корицы, горошина черного перца и пара зернышек кардамона. С мгновение она задумчиво созерцала их, после чего, мысленно встряхнувшись, поскорее сгрузила ситечко и пустую кастрюльку в раковину и достала из буфета вторую чашку. Какао предназначалось исключительно ей — Джон оставался верен черному чаю.       Когда он вошел в кухню, Круэлла, сидя боком к столу и подтянув к себе одну ногу — горячая кружка по обыкновению пристроилась на коленке, — мирно потягивала какао, а чуть поодаль от нее, там, где обычно сидел Джон, дымилась на столе чашка чая.       Он коротко кивнул, благодарно приподняв уголки губ — с облегчением, к которому, впрочем, примешивалось какое-то странное чувство, подозрительно напоминающее разочарование, девушка отметила, что выглядел он вполне себе как обычно: строгое лицо не стянуто похожей на гипсовую нечитаемой маской, взгляд из-под темных бровей не сквозит жутковатой пустотой, — и она, со своим обычным серьезно-насмешливым выражением лица, отсалютовала ему кружкой, от души надеясь, что сжимающих ее побледневших от напряжения пальцев в полумраке ночной кухни не разглядеть.       Девушка прекрасно понимала, что он, с присущей ему тактичностью, всего лишь делает вид, будто ничего не произошло. Будто и впрямь не придал никакого значения тому, как она к нему прикоснулась.       О, она столько раз прикасалась к нему прежде. Столько раз полуслучайно-полунамеренно чиркала кончиками пальцев по ребру его ладони, принимая у него чашку с чаем или стопку бумаг «для Джеффри». Столько раз держала его за руку — точнее, позволяла ему держать свою, — а уж обнимала, заливая рубашку на его груди пьяными слезами, по ее собственным ощущениям, и вовсе куда чаще, чем того требовали обстоятельства.       И все же, этот простой, незатейливый, спонтанный жест — внезапный порыв тела, перехитрившего разум, — был совсем другим.       Он не был простой случайностью. Не был он и жестом страха или отчаяния, не был зовом о помощи или поддержке.       Он просто был.       Он был обычным, человеческим. Теплым. Ласковым без всяких «почти». Он был… женским.       Слишком женским, чтобы он, будучи мужчиной, этого не понял.       Уткнувшись носом в кружку с остатками какао, Круэлла то и дело искоса посматривала на него из-под упавшей на глаза челки. Но тщетно: в выражении мужского лица, во всех его движениях, в позе — даже в том, как он держал в руках чашку, — сквозила привычная почти нечеловеческая невозмутимость. Поколебать ее в эту минуту, казалось, был способен разве что взрыв бомбы на соседней улице — наблюдавшая за Джоном девушка, впрочем, не была уверена даже в этом.       Но она знала — знала, что под всем этим, под этой непробиваемой каменной скорлупой и напускным спокойствием, он что-то думает и даже, наверное, что-то чувствует.       И ей отчаянно хотелось, и было отчаянно страшно — и плевать, ей искренне, трижды плевать что она, черт побери, Круэлла, а не трусишка Эмма Мартин! — узнать, что именно.       Пальцы крепко, добела, стиснулись на остывающем фарфоре.       Потому что — это она тоже знала — совсем скоро у нее будет возможность спросить его об этом напрямую.       Но не сейчас.       Не сегодня.       — Как там Баронесса? — небрежно обронила она, отставляя пустую кружку на стол рядом с собой.       Вообще-то, сейчас фон Хеллман интересовала ее в последнюю очередь, однако направить разговор в какое-нибудь нейтральное русло и разбавить ставшую практически осязаемой тишину хотелось неимоверно. Обхватив колено руками, Круэлла опустила на него подбородок и выжидающе воззрилась на Джона поверх очков.       Ее вопрос, похоже, немало его озадачил, и девушка, в принципе, могла его понять: Баронессу она, как и он, видела каждый Божий день по несколько часов кряду.       — Если ты предполагаешь, что служба безопасности в моем лице получила некое тайное задание по устранению тебя, то не волнуйся: случись подобное, ты бы узнала об этом первой, — полушутливо-полусерьезно ответил наконец он, внимательно глядя ей прямо в глаза. — Кроме того, ты прекрасно знаешь: я сделаю все, чтобы в безопасности была ты.       Круэлла моргнула, крепче стиснув сплетенные в замок пальцы. В темноте под ребрами зашелестели крылья: невидимые создания потащили в свое гнездо очередную золотую крупинку.       — Я бы на ее месте не расслаблялась, — услышала она свой насмешливый голос, прозвучавший словно откуда-то со стороны. — Взять хоть ту же Маккензи. Порой мне кажется, что от ее взгляда на Баронессе скоро что-нибудь полыхнет. Платье там. Или эти вавилоны, что она вечно возводит у себя на голове.       Джон тихонько хмыкнул, поднимаясь из-за стола, чтобы убрать посуду.       — Не удивлюсь, если однажды мисс Прайс это удастся, — Круэлла подняла на него взгляд, когда он подошел забрать ее чашку, и с удивлением заметила, как в его кажущихся совсем темными в полумраке кухни глазах вспыхнула и погасла несвойственная ему хитреца. — Во всяком случае, твоего брата от ее взгляда явно слегка… лихорадит, — и он, быстро спрятав скользнувшую по губам беззлобную ухмылку, как ни в чем не бывало направился к раковине.       А Круэлла, мгновение спустя внезапно поймавшая себя на том, что смеется в голос, выпустив из рук колено и театрально привалившись боком к спинке стула, запоздало подумала о том, что ей, пожалуй, следовало бы поблагодарить Джаспера, чья пришибленная физиономия, без предупреждения возникшая перед мысленным взором, точно джинн из бутылки, успешно перебила едва не сорвавшееся с языка иронично-обреченное «меня от твоего тоже нехило лихорадит, Джон, если тебе вдруг интересно».       Впрочем, справедливости ради, стоило его благодарить и за поданную невольно идею, в которую Круэлла не далее как пару дней назад, тут же, за этим самым столом, вцепилась с удивившим ее саму чуть ли не маниакальным энтузиазмом и принялась, недолго думая, набрасывать первоначальный эскиз на обычной бумажной салфетке, ничуть не смущаясь скрестившихся на ней озадаченных взглядов пяти пар глаз.       — «Слегка», говоришь? — насмешливо, совсем по-лисьи, фыркнула она, попутно обводя цепким взглядом сосредоточенный мужской профиль на фоне темной дверцы буфета: к мытью посуды, как и ко всему прочему, Джон по обыкновению подходил весьма серьезно. — Его конкретно корежит, и, поверь, это было очевидно всем, кто сидел за этим столом, — она в притворной задумчивости постучала по губам указательным пальцем. — Кроме, пожалуй, самой Маккензи — бедняжка, наверное, думает, что он всегда был… ну, знаешь… блаженный.       Новое собрание, призванное отчасти отпраздновать первый совместный успех, отчасти — наметить план дальнейших действий, состоялось дома у Джона по его же предложению, с которым никто и не подумал спорить: расширившийся состав заговорщиков, к которому присоединились Арти и Маккензи Прайс, за шаткий обеденный столик в каморке под крышей грозил попросту не влезть.       Единственным, кому удалось ненадолго привести в чувство Джаспера — тот весь вечер явно разрывался между желанием попушить перед Маккензи перья и стремлением сохранить в своем облике благородную мужскую холодность, которая, по не высказанному вслух мнению его сестры, больше смахивала на контузию, — был, как ни странно, Арти. Получив из рук Джона свою чашку с чаем, он, явно успевший войти во вкус, пустился в пространные рассуждения о том, что он, пожалуй, готов временно пересесть на общественный транспорт и бросить свой драгоценный мотоцикл на алтарь общего благого дела — словом, пока не будет прикручивать обратно номерные знаки, чтобы «не дергать их туда-сюда почем зря».       — Вот уж не надо нам таких жертв, — внезапно отрезал Джаспер, смерив Арти мрачным взглядом — тот в ответ ехидно прищурил подведенный глаз и демонстративно медленно отпил чаю. — Будь добра, — Круэлла приподняла брови, когда ставший на миг прежним, словно заострившийся взгляд Джаспера обратился к ней, — в следующий раз выбери транспорт, который умею водить я. Мне не улыбается снова сидеть сложа руки и молча надеяться, что тебя вернут домой не по частям.       Круэлла скорчила ему рожу.       — Это какой же, например? — едко поинтересовалась она, уперев локти в столешницу и опустив подбородок на сплетенные в замок пальцы. — Мусоровоз?       Джаспер возмущенно зафыркал к вящему удовольствию вмиг развеселившегося Арти, остальные странно притихли, а Круэлла…       Круэлла, сраженная неожиданной идеей, выхватила из подставки бумажную салфетку — огрызок карандаша на удачу отыскался у сидевшей рядом с ней Маккензи — и принялась быстро, грубоватыми наметочными движениями черкать на ней в порыве внезапного вдохновения, источник которого, совершенно растерявшись, скоро перестал фырчать и уставился на нее, как на буйнопомешанную. Она не обращала на него никакого внимания: кончик карандаша плясал по тонкой бумаге, а под копной черно-белых волос вместе с эскизом вырисовывалась, оформлялась и стройнела Мысль.       Мысль, которая нравилась ей с каждой секундой все больше.       Мысль о том, как приятно будет от души ткнуть Баронессу носом в их общее прошлое, прежде чем на ее же глазах отправить его на свалку ворохом лоскутов — шифона, шелка и органзы, которыми полон был фамильный особняк фон Хеллманов в ту ненавистную ей ночь.       — Ты хочешь сказать, что мисс Прайс ни о чем не догадывается?       Голос Джона, полусерьезный-полунасмешливый, выдернул ее из воспоминаний, и Круэлла, встрепенувшись на своем стуле, увидела, что он уже закончил с посудой и теперь вытирает мокрые руки полотенцем. Поймав себя на том, что откровенно пялится на эти проклятые руки, она лихорадочно перетрясла в голове последние пару минут их разговора, пытаясь вспомнить, о чем шла речь.       — Если и догадывается, то очень хорошо это скрывает, — к счастью, через пару мгновений ей удалось восстановить нить беседы. — Во всяком случае, она не говорила мне, что́ думает по этому поводу. Если вообще думает.       Она не стала уточнять, что все разговоры Маккензи Прайс вертелись в последние дни вокруг совершенно другого человека. Что та, едва сумевшая высидеть «собрание» с относительно невозмутимым лицом и раздираемая любопытством, на следующей же день изловила Круэллу в швейном цехе и, затащив в укромный уголок, устроила ей допрос с пристрастием. Что она, Круэлла, намекнув подруге на неожиданного союзника, совсем забыла уточнить, что вместе с Бадди прописалась у него в доме на неопределенное время. Что Маккензи оказалась куда наблюдательнее, чем Джаспер и Хорас вместе взятые. И что, одним словом, теперь ее секрет был известен не только Арти.       Джон, по-своему истолковав ее ставший вдруг отрешенным взгляд, повесил полотенце на место и с беспокойством заглянул ей в лицо.       — Ты устала. Может, пойдешь отдыхать?       — М-м-м, — рассеянно промычала девушка, облокотившись о спинку стула и подперев голову рукой. Она и впрямь устала — устала быть раздираемой изнутри собственными мыслями и чувствами.       Ничего, вяло напомнила она себе. Так или иначе, скоро все закончится.       Ее бездумно блуждающий взгляд внезапно уперся в темнеющий за полупрозрачным тюлем прямоугольник окна. Внезапно оживившись, она обернулась к Джону.       — Я выйду на балкон? Дверь ведь открывается?       Он пожал плечами.       — Разумеется, если хочешь.       Круэлла поднялась со стула и, бодро просеменив к балкону, юркнула за тюль. Щелкнула задвижкой, нажала на ручку и, глубоко втянув носом хлынувший из-за двери стыло-пряный ноябрьский воздух, шагнула в ночь.       Холодная темнота скользнула по предплечьям к локтям и выше, норовя забраться под ворот и рукава футболки, но девушка, подавив порыв зябко обхватить себя руками, упрямо раскинула их в стороны и сделала еще шаг вперед, к широкому бетонному бортику — ей отчего-то подумалось, что летом на нем могли бы хорошо смотреться кашпо с петуньями, если бы Джону внезапно пришло в голову развести их у себя на балконе.       Она осторожно перегнулась поверх не слишком высокого бортика — не будь он практически ледяным на ощупь, она бы, пожалуй, даже присела на его краешек, — и заглянула вниз, в темноту спящего двора. Темнота сонно дышала, поднимаясь откуда-то снизу, и лишь слегка редела у нее под ногами, где, тусклый, просеянный сквозь тюль, точно сквозь мелкое сито, лежал прямоугольник света от кухонных ламп.       Где-то впереди, за пределами ночной тени спального района, негромко, словно далекий улей, гудел Лондон — шелестел голосами поздних прохожих и шорохом шагов, взвизгивал тормозами автомобилей, рокотал отзвуками последних автобусов и поездов метро. И дымчато, золотисто сиял сквозь туман, царапая шпилями низкое, набухшее от непролитой влаги ноябрьское небо.       Она глубоко вздохнула, прикрыв глаза и чувствуя, как мягко, словно поняв, что она его не боится, поглаживает кожу холодный воздух — касается щек, лба, опущенных век, незримым прикосновением ведет по рукам вниз, легонько, почти застенчиво пожимает кончики бледных пальцев.       — Джон, — она обернулась через плечо, приоткрыв глаза. Высокий мужской силуэт показался в дверях кухни — темный, резко очерченный в узком прямоугольнике света. Девушка дождалась, пока он подойдет поближе. — У тебя тут отменный вид, ты в курсе?       Джон отвел рукой тюль и остановился на пороге балконной двери, прислонившись к ней плечом.       — Я рад, что ты его оценила, — он стоял против света, отчего лица его было почти не разглядеть, но ей и не нужно было: она прекрасно расслышала в его голосе улыбку. — Я на него, сказать по правде, внимания почти не обращал.       Девушка по-пингвиньи похлопала себя руками по бокам — по коже, как по команде, принялись маршировать стройными рядами невесть откуда взявшиеся мурашки. И дело, кажется, было не только в холоде.       Не видя как следует его лица, она знала: ее собственное, освещенное кухонными светильниками, он видит прекрасно.       — Не замерзла?       Круэлла неопределенно мотнула головой:       — Нормально. Вообще-то, неплохо прочищает голову перед сном. Жаль, что я раньше не… — она словно невзначай позволила взгляду соскользнуть с мужского лица и неожиданно зацепилась им за едва выделяющийся в темноте, серовато-дымчатый, странно знакомый силуэт, похожий на небольшой клубок травы — он неподвижно темнел в углу между стеной над дверным проемом и плитой верхнего балкона. — Погоди, это же?..       Джон шагнул с порога и, остановившись полубоком к ней, взглянул туда, куда она указывала пальцем.       — Вот это? — теперь на его лицо тоже падал свет, и Круэлла, посмотрев на него снизу вверх, украдкой скользнула взглядом по слегка изогнувшимся в улыбке бледным губам. — Летом там живут ласточки, — застигнутая врасплох девушка едва не отшатнулась от него, когда на последних словах Джон внезапно повернулся к ней, и ее тоскливо-завороженный взгляд напоролся на его — внимательный и чуть насмешливый. — К слову, Эмма Мартин, как я понимаю, неспроста взяла себе такую фамилию?       Она сложила руки на груди, машинально стиснув покрепче дрогнувшие пальцы, и как можно небрежнее тряхнула волосами.       — Это Джаспер придумал. Он сказал, что я совсем как они — черно-белая и живу под крышей. Не пойму только, — с преувеличенным вниманием, словно ничто в жизни не интересовало ее в этот момент сильнее, она снова уставилась на растрепанную тень ласточкиного гнезда, — зачем их все время несет на такую верхотуру?       С мгновение Джон молча смотрел на нее — она, упрямо не поворачиваясь к нему, почти физически чувствовала его взгляд на своей щеке.       — Ты видела, как летают ласточки? — наконец спросил он на удивление серьезным тоном. Моргнув, она невольно вскинула голову и посмотрела на него, ожидая продолжения. — Они падают с высоты, раскрывая крылья в самый последний момент. Если высота окажется недостаточной, ласточка разобьется.       С пару секунд — долгих, почти бесконечных секунд — они смотрели друг на друга. А потом она медленно, словно в тумане, отвела глаза, оборачиваясь назад, на сияющие вдали золотистые очертания города.       — Если высота окажется недостаточной… — эхом повторила она, и ее тихий голос, едва успев сорваться с губ, растворился в ночной тишине.       Значит, если ласточка не хочет разбиться, ей следует забраться повыше.