Часть 25, в которой шлейф и шепот

      Баронесса тихо бесновалась.       За последние пару недель это стало очевидно всем — даже похожим на тени шустрым молчаливым уборщицам, сменявшим друг друга каждый второй день и появлявшимся в самом конце рабочего дня, когда стрекот швейных машин, гул голосов и топот бесчисленных подошв стихали, медленно оседая на поверхности вместе с текстильной пылью и мелкими нитками, пестреющими на черно-белой плитке.       Воздух, казалось, потрескивал, словно перед грозой, и в нем, сухом, обезвоженном, почти колючем, то и дело мимолетным статическим разрядом — робким, но неумолимым предвестником надвигающегося шторма — вспыхивало и гасло одно и то же слово.       Одно и то же имя.       Никто, впрочем, не решался первым произнести его в полный голос — за стеклянной стеной, над вжимающимися в плечи головами портных и дизайнеров, холодно сверкали бледно-голубые глаза, чей немигающий взгляд, был, казалось, способен пронзить и стекло, — и та, кому оно принадлежало, лишь склоняла ниже голову, пряча затаившуюся в уголках губ дьявольскую ухмылку за завесой темно-рыжих волос, и не спеша, методично, стежок за стежком выводила на ткани ровные контрастные строчки наметочных швов.       В швейных цехах, вторя приглушенным, похожим на шум дождя по стеклу голосам, шуршали бесчисленные газеты. Они украдкой мелькали на рабочих столах, воровато прикрытые атласом и бархатом, гуляли по рукам — тихонько, точно любовные записки в переполненном школьном классе, — и, бережно складываемые в конце дня, разбегались по Лондону и его окрестностям в сумках и портфелях многочисленных коллег Маккензи Прайс.       Сама же юная швея и вовсе демонстрировала чудеса конспирации: подхваченная бурным потоком доселе мирно дремавшего под белым портновским халатом таланта к актерству, она с обезоруживающей искренностью ширила в запретном восторге свои и без того огромные синие глаза, возбужденно перешептывалась с напарницами и, если Круэлле случалось забежать к ней в цех на огонек, чаще всего подразумевавший пару круассанов со стаканчиком кофе навынос, как ни в чем не бывало пихала ее локтем в бок, заговорщически тыча пальцем в ее собственную черно-белую фотографию. А Круэлла прятала улыбку, смахивая с губ крошки от круассана, и, ловко копируя театральный шепот Маккензи, старательно поддакивала собравшимся в кружок портнихам, на которых, лукаво прищурившись, взирала с первой полосы девушка с двухцветными волосами и густо подведенными чернотой глазами Эммы Мартин.       Те же шепотки, впрочем, куда более робкие и приглушенные — дизайнеры, трудившиеся в главном зале, аккурат под пристальным немигающим взглядом Баронессы, благоразумно проявляли бо́льшую осторожность, — сопровождали ее, когда она, возвращаясь к своему столу с очередным рулоном кружев или атласа наперевес, лавировала в толпе, и тихонько сыпались ей под ноги, когда, бросив на стол планшет с незаконченным эскизом, она привычной дорогой направлялась к выходу из зала — добывать засевший у нее в печенках обед для той, кого, вопреки доводам трещавшего по швам рассудка, ей все чаще хотелось попросту придушить голыми руками прямо на рабочем месте вместо того, чтобы — какое бы мрачное удовлетворение ни приносил ей этот процесс — медленно изводить исподтишка, натягивая струну, готовую лопнуть в любую секунду.       И все же, как ни ласкало саднящую, словно обожженную душу собственное имя, звучавшее отовсюду практически благоговейным шепотом, ему не под силу было заглушить мерный, монотонный, холодный стук сердца, отдававшийся в ушах лязгом кочерги о заледеневший на морозе металл.       Она знала: так звучит ненависть.       Чистая, незамутненная ненависть, которая, не имея возможности прямо сейчас обрушиться ледяным валом на ту, что была ей причиной, кислотой разъедала кости той, что, стиснув кулаки, раз за разом напоминала себе о необходимости быть терпеливой: изысканное блюдо, именуемое местью, как известно, должно подаваться холодным.       Умница Маккензи, за полудетским, обманчиво наивным личиком которой, как ни странно, таилась проницательность умудренной жизнью женщины, прекрасно видела терзания подруги — едва заметную посторонним напряженную складку в уголке плотно сжатых губ; временами подергивающую радужки жутковатую морозную пленку, отчего взгляд ее делался почти стеклянным; отдающую нездоровой синевой бледность тонких пальцев и скрытые пластиковой оправой очков залегшие под глазами тени. И Круэлла, то обнаруживая на своем столе запрятанную под папку с эскизами шоколадную конфету, то медленно потягивая кофе под нарочито непринужденную болтовню юной портнихи под сводами швейного цеха, неизменно чувствовала, как, пусть всего на несколько минут, становится чуть тише проклятый металлический звон в ушах. И молча, исподтишка, словно стесняясь собственной непривычной сентиментальности, нет-нет да и бросала на щебечущую Прайс короткий благодарный взгляд.       Положа руку на сердце, Круэлла была рада, что теперь Маккензи знала ее секрет.       Оба ее секрета.       Потому что, не знай она первого, не будь здесь — в главном зале или в одном из смежных швейных цехов — кого-то, кто мог, как Маккензи, молча разделить с ней придавившую плечи тяжесть; кто потешно, напоминая миниатюрную рассерженную кошку, кидал на Баронессу такие испепеляющие взгляды, что Круэлле всякий раз приходилось давить непрошенный смешок; кто тайком, едва слышным шепотом, приносил с полей вести о зревшем подобии бунта среди безмолвных прежде портных, которые, по выражению самой Маккензи, однажды были бы не прочь сменить флаги; одним словом, не будь здесь посвященной в ее тайну маленькой болтушки Прайс, ее то и дело мелькающей в поле зрения русой макушки и внимательно глядящих с аккуратного личика ярко-синих глаз, Круэлле — в этом она была почти уверена — стоило бы куда бо́льших усилий не слететь с катушек раньше времени и — в этом она была уверена чуть меньше, и все же, — не поддаться в конце концов растравляющему душу практически животному желанию причинить Баронессе физическую боль.       Что же касается второго...       Не знай Маккензи Прайс второго — вывода, к которому, справедливости ради, довольно быстро пришла сама, наутро после собрания приперев опешившую Круэллу к стенке, — ее, Круэллы, спину не провожала бы едва заметная понимающая улыбка всякий раз, когда она, отсчитав последние секунды до назначенного времени и кинув на Маккензи последний быстрый взгляд из-под челки, устремлялась с очередным вымышленным поручением в единственное место, где, не покидая стен Модного дома, могла выдохнуть по-настоящему — туда, где был тот, кто, сам, похоже, в полной мере того не осознавая, крепко держал ее, измотанную, уставшую от необходимости быть терпеливой и словно расползающуюся по швам, на краю окончательного, необратимого безумия.       Круэлла догадывалась, что Джону, вынужденному подстраивать под ее набеги свое и без того довольно хаотичное расписание, приходилось непросто, однако она всякий раз упрямо заталкивала поглубже норовившее поднять голову предательское чувство вины, потому что знала: без него она не справится.       Не выдержит, сорвется, обрушит идущий трещинами потолок на собственную голову, гудящую в тон напряженному звону до предела натянутой струны, зажатой в ее тонких, стертых до кровавых мозолей пальцах.       И она, не выпуская из рук проклятой струны, опускала веки, пряталась за завесой волос, и, невольно вздрагивая, представляла, как поверх ее сведенных судорогой пальцев неспешно, уверенно ложатся другие — прохладные, чуть шершавые, подушечка указательного слегка грубее остальных — там, где обыкновенно вжимается в кожу металл спускового крючка.       На изнанке век, сплетаясь с красноватым рисунком капилляров, плясали тени. Вспыхивали и гасли, напоминая отголоски ее собственного прикосновения — ладонь к коже сквозь черный хлопок футболки.       Она замирала на мгновение и открывала глаза, искоса бросая настороженный взгляд из-под ресниц.       Вместо струны в ее руках беспощадно стыла знакомая чашка с чаем. В его руках вместо ее пальцев — перьевая ручка или очередная стопка бумаг, которые он — Круэлла знала наверняка — специально копил все утро, организуя себе повод не выходить из кабинета в последние минуты обеденного перерыва, которые, если не случалось ничего непредвиденного, она всякий раз стремилась провести в его молчаливой компании.       Она приглаживала сбившуюся набок челку, пропуская сквозь пальцы короткие медные прядки, и невольно, почти машинально цеплялась взглядом за исколотые булавками подушечки: сочившиеся розоватой сукровицей мозоли исчезали вместе с прикосновениями чужой руки, стоило открыть глаза и как следует проморгаться.       Но он, в отличие от всего остального, никуда не исчезал.       Не исчезала сидевшая за столом застегнутая в черное мужская фигура со спиной настолько прямой, что Круэлла, поглядывая на нее из-за бежавшего по кромке чашки золотого ободка, невольно расправляла успевшие сгорбиться плечи.       Не исчезали короткие, бросаемые поверх очередного документа полуободряющие-полувопросительные взгляды, отзывавшиеся в ее голове знакомым тихим голосом: «Все в порядке. Правда ведь?».       Не исчезал резко очерченный, словно выточенный из камня несколькими быстрыми, точными движениями профиль мужского лица — тяжеловато-острый выступ бровей, нос с горбинкой, плотно сжатые бледные губы, — белевший на фоне книжных полок, когда Джон, подшив документы в нужную папку, поднимался из-за стола, чтобы водворить ее на место, к десяткам других точно таких же.       Не исчезал и запиравшийся на ключ узкий потайной ящичек под крышкой его рабочего стола, куда Круэлла с недавнего времени повадилась прятать сделанные на работе эскизы, не предназначенные для пытливых, немигающих, точно у змеи, глаз хозяйки Модного дома: если игнорировать — или делать вид, что игнорирует, — появление неизвестной и, вероятно, пока не кажущейся слишком опасной соперницы Баронессе до сих пор удавалось, то приближение традиционного рождественского показа специальной коллекции срочно требовало новых идей и ежедневно оборачивалось волной жестоких мигреней у всего дизайнерского отдела. Бо́льшую часть эскизов Круэлла благоразумно оставляла в альбоме для отвода глаз — пара листов из него уже обосновалась на специально установленном в кабинете Баронессы пробковом стенде, — и лишь избранное меньшинство отправлялось под замо́к в кабинете Джона, опустошавшего потайной ящичек в конце каждого рабочего дня.       — Мне нравится вот этот, — сказал он ей однажды вечером, возвращая тайком принесенные с работы листы, аккуратно упакованные в папку. — И, — в уголках его рта притаилась тень улыбки, — сдается мне, Барон бы тоже его оценил.       Круэлла вытащила верхний лист из папки. Длинный шлейф юбки пестрит лепестками, с эполетов гусарского жакета струятся многочисленные цепи. Голову безликой девушки венчает корона — черно-белая, в тон шевелюре. Интересно, сможет затейник Арти сотворить подобное, если вылить на волосы побольше лака и позвать на помощь Маккензи?       — Если все так, как ты говоришь, то у Б... — она вдруг споткнулась и с мгновение помедлила, раздумывая, сто́ит ли произносить это вслух, — у моего отца был весьма оригинальный вкус.       Не изменяя природному такту, Джон сделал вид, что не заметил ее секундной заминки. Он слегка пожал плечами.       — Я ничего не смыслю в отцовстве, однако полагаю, что любой отец мечтает однажды увидеть свою принцессу королевой.       Это незатейливое замечание, сквозившее не свойственной Джону какой-то неуверенной сентиментальностью, ощутимо царапнуло горло, и Круэлла неосознанно сцепила руки на груди, прижимая к себе эскиз. В памяти всплыло улыбающееся молодое лицо с черно-белой фотографии в кабинете Джона.       — «Принцессу»? — торопливо сглотнув неожиданно вставший поперек горла болезненный комок, она поскорее растянула губы в привычной однобокой ухмылке. — Боюсь, его ждало бы большое разочарование. Во всяком случае, не думаю, что произвести на свет полубезумную узурпаторшу входило в его планы.       Джон вдруг пристально посмотрел ей прямо в глаза, и натянутый смешок, не успев сорваться с губ, застрял у нее в глотке.       — Насколько мне известно, узурпировать то, что и без того принадлежит тебе по праву, невозможно по определению, — тихо сказал он, однако уже в следующую секунду, словно очнувшись от наваждения, моргнул и продолжил, как ни в чем не бывало: — Однажды у тебя будет возможность увидеть, как твой отец готовился встретить тебя. Помимо кулона, — Круэлле показалось, что он сделал ударение на этом слове, — который маленькой девочке вряд ли был бы слишком интересен, он успел купить кое-что еще. Последним его приобретением перед тем как он… как его не стало, — по бледному лицу пробежала жутковатая болезненная тень, — была пара конных экипажей: он показывал их мне. Маленькие, игрушечные — но совсем как настоящие. Удивительно красивые и, думается мне, ужасно дорогие. Ума не приложу, где он умудрился раздобыть их в послевоенной разрухе. Когда я в последний раз был в его рабочем кабинете в Хеллман-Холле, много лет спустя, они так и стояли на каминной полке под портретом его родителей.       Круэлла не мигая смотрела на него.       ...то, что и без того принадлежит тебе по праву…       ... у тебя будет возможность увидеть…       ... в его рабочем кабинете в Хеллман-Холле…       Обрывки его слов кружились в голове, едва цепляя кромку сознания: знакомое поскрипывание шестеренок, обыкновенно предвещавшее рождение очередной идеи, практически заглушало мысли. Что, впрочем, не мешало им, протягивая руки откуда-то из темных глубин, стискивать ее горло невидимой хваткой. Тонкая струнка любопытства — девушке уже не в первый раз казалось, что Джон собирается сказать ей что-то еще, вот только отчего-то все никак не решится, — жалобно звякнула в мысленном потоке, прежде чем вновь обреченно стихнуть. Не зацепи что-то в словах Джона пресловутые шестеренки, девушка бы, пожалуй, не выдержала и наконец приперла его к стенке — вполне вероятно, не только образно, но и вполне себе буквально, — однако теперь, оттеснив собой все остальные, перед ее остекленевшим взором формировалась совсем другая мысль.       Круэлла не глядя отложила папку с остальными эскизами на кухонный стол и стиснула в пальцах лист с «королевой». Ее острый взгляд лихорадочно бегал по рисунку. В следующую секунду она принялась шарить по карманам домашних брюк. Карандаша в них не оказалось.       Бросив на ходу невнятное «я сейчас», она выскочила из кухни в коридор, успев явственно ощутить между лопаток чужой недоумевающий взгляд, и устремилась к себе в комнату — там карандаш точно был.       Когда поздним вечером того же дня Круэлла, следуя своей новой привычке, стояла на балконе, закутанная в темно-зеленый клетчатый плед, в который Джон завернул ее практически насильно, законченный эскиз уже лежал на журнальном столе в ее комнате, прижатый стаканчиком с карандашами и игольницей на манер пресс-папье. Довольный после прогулки, умытый и тщательно вычесанный Бадди был там же — смотрел третий сон на привезенной из дома потертой лежанке, которую Круэлла расстелила на полу рядом с собственным спальным местом. Две чашки, одна из-под какао, вторая — из-под чая, свежевымытые, мирно сохли бок о бок в сушилке над кухонной раковиной.       — Снова собираешься полуночничать? — в проем балконной двери выглянул Джон.       Короткую фразу он явно попытался сдобрить делано сварливой интонацией. Вышло откровенно плохо: никудышно прикрытая мягкая забота, что так явственно звучала в его голосе, когда он говорил с ней — только с ней, — теплым дуновением прошлась по коже где-то под пледом, и Круэлла невольно передернула плечами.       — Нет, — отозвалась она, малодушно решив не оборачиваться, и оправила чуть сбившийся от ее движения плед. — Сейчас иду. Хотя, погоди…       — Да?       Девушка с мгновение помедлила и все же мазнула по мужской фигуре быстрым взглядом через плечо.       — Можешь немного постоять здесь, со мной?       Джон едва слышно хмыкнул, но возражать не стал. Она скорее почувствовала, чем услышала, как он, шагнув к ней за порог, остановился чуть правее за ее спиной. Почти аккурат под опустевшим на зиму ласточкиным гнездом.       Она представила, как он стоит там, в тени, сам похожий на тень, неподвижно, вполне возможно, сложив руки на груди или прислонившись к дверному откосу плечом. Когда мысленный взор вполне ожидаемо зацепился за скрещенные поверх черной футболки бледные мужские предплечья, Круэлла, едва успевшая ощутить, как жарко стало ушам под растрепанными волосами, внезапно подумала совсем о другом и, резко развернувшись, уставилась на Джона уже по-настоящему — воображаемая картинка, к слову, совпала с реальной почти безупречно.       — Черт возьми, — выругалась она себе под нос, принимаясь машинально выпутываться из пледа и пытаясь попутно прикинуть, сколько на улице градусов.       Джон разгадал ее намерение почти мгновенно: поверх запутавшихся в складках пледа рук легли длинные мужские пальцы. Мимоходом отметив, что обе ее кисти помещаются в одной его — кажется, правой, — Круэлла застыла на месте, смутно подозревая, что вид имеет откровенно дурацкий. Словно ее от души шибануло током, а она, чувствуя отчетливый паленый запах собственных волос и зная, что окружающие тоже его чувствуют, пытается делать вид, что ничего не произошло.       — Только не говори, что я похож на человека, способного забрать плед у женщины холодной ноябрьской ночью.       Она медленно опустила глаза: его рука исчезла прежде, чем она успела заметить.       Слово «женщина», кажется, впервые употребленное им — по крайней мере, вслух — по отношению к ней, медленно вползало в оцепеневший мозг, задевая нервные окончания, отвечающие, очевидно, за способность соображать, потому что Круэлла, неожиданно для самой себя, довольно дерзко ухмыльнулась и раскинула руки в стороны, сжимая в пальцах уголки пледа. Тот затрепетал на легком ветру, точно крылья гигантской летучей мыши. Или птеродактиля, десятки которых, притаившихся у нее под ребрами, тут же взбудораженно загалдели и принялись метаться в разные стороны, пытаясь гнать свою слетевшую с резьбы хозяйку то ли прочь от стоявшего напротив мужчины, то ли наоборот — к нему навстречу.       — Не похож, — напряженно усмехнулась Круэлла, в отличие от птеродактилей уже принявшая решение. Что толку трусить, если в самое ближайшее время она собиралась отмочить кое-что похуже? Или получше — это как посмотреть. А потому — что ей какое-то там объятие? Игнорируя норовивший забраться под подол футболки неожиданно холодный предзимний воздух, она посмотрела на Джона почти с вызовом: — Поэтому придется так. Иди сюда.       Джон не шелохнулся. В темноте, с ее-то зрением, выражения его лица было особенно не разобрать, однако девушка была уверена, что он снова смотрит на нее этим своим нечитаемым взглядом, каким уже одаривал ее на днях при похожих обстоятельствах.       — Ой, да брось ты, не усугубляй неловкость момента, не заставляй меня тебя уговаривать, — она едва не закатила глаза. Нервозность в ее голосе внезапно облеклась в сварливость — будто она престарелая двоюродная тетушка, а он — нескладный юнец с черно-белой фотографии образца двадцати-с-лишним-летней давности. Ну и сравнение, твою мать. Она поморщилась. — Я не кусаюсь.       Когда и этот, по мнению самой девушки, далеко не последний по значимости аргумент не возымел желаемого эффекта, она досадливо фыркнула, точно обиженная лиса, и, пробормотав что-то вроде «да ну в конце-то концов!», решительно шагнула к застывшему, точно статуя, мужчине. Тонкие руки обхватили его торс, надежно смыкаясь в замок чуть пониже лопаток и заключая их обоих в кокон из теплого шерстяного пледа.       Обнимать его на трезвую голову было, оказывается, куда волнительнее: на миг девушке почудилось, что тепло чужого тела, разделенного с ее собственным смехотворной преградой из двух слоев хлопка, прожгло ее до самых костей, попутно опалив и без того истерзанные когтистыми крыльями легкие. Круэлла с трудом, попутно продираясь сквозь резко затопивший голову туман и густой жар, хлынувший вниз по телу — по ощущениям казалось, что в животе у нее вспыхнули угли, — подавила желание стиснуть в пальцах ткань футболки на его спине. Помогло отчасти то, что пальцы ее, наверняка побелевшие от напряжения, уже были заняты пледом. И то, что Джон, которого трезвая, как стекло, Круэлла, внезапно начинавшая проявлять не свойственную ей тактильность, очевидно вводила в жесточайший ступор, так и продолжал стоять неподвижно, неловко разведя руки в стороны — не отстраняя ее от себя, но и не обнимая в ответ.       Пойманное в клетку ребер сердце тоскливо сжалось.       — Ну же, обними меня, Джон. Ты ведь уже делал это раньше, — шепотом выдохнула она куда-то ему в плечо, крепче стискивая начинавшие дрожать руки. От былой бравады на осталось и следа. — Мне так паршиво, Джон, так паршиво... — голос предательски надломился, словно сухая ветка под грубой подошвой.       Ее последние слова, прозвучавшие так отвратительно жалобно, похоже, резко привели его в чувство. Ощутив опустившиеся наконец на ее спину тяжелые мужские руки, девушка, доселе не подозревавшая за собой подобной чувствительности, едва не расплакалась от облегчения. Широкая мужская грудь опала под ее щекой: Джон резко выдохнул.       — Я знаю, — его едва слышный хрипловатый голос — нерешительный, с внезапной тенью вины, — донесся до нее как сквозь внушительный слой ваты. — Знаю.       Она сильнее уткнулась лицом в складки футболки на его груди. Отчасти потому, что не хотела позорно разреветься, отчасти потому, что он, обнимая, прижал ее еще ближе к себе — хотя ближе, казалось, некуда.       Одна его рука, обхватив узкие плечи, легонько поглаживала выступающую острую лопатку сквозь слой шерсти и хлопка. Другая, не дойдя до талии, замерла где-то на середине спины, и Круэлла готова была поклясться, что чувствует тепло его ладони, хотя это, по всем законам физики, вряд ли было возможно.       О, как бы ей хотелось, чтобы он обнимал ее по-другому. Не из проклятого чувства вины или жалости, не после предательски звякнувших в ее голосе слез, а просто... просто потому, что сам этого хочет — смелее, жарче, увереннее.       И все же — она почувствовала, как ее собственные руки, едва удерживая плед, поползли по мужской спине вверх, к плечам, не встречая сопротивления, — так все равно было куда лучше, чем... никак.       Если бы ты знал… Если бы знал то, что я собираюсь тебе сказать, ты бы, вероятно, не допустил и этого.       В горле сухо запершило с новой силой. Она с трудом сглотнула вязкий солоновато-горький комок, больше смахивающий на булыжник, и крепче зажмурила глаза.       Перед мысленным взором отчего-то встала картина: одинокие игрушечные лошадки который год тянут свои экипажи в пустом, холодном, покинутом хозяином старинном кабинете — тянут безуспешно, не в силах сдвинуться с места ни на дюйм.       — Обещай, что расскажешь мне о нем, — прошептала она, едва успев понять, что говорит это вслух.       — О нем? — широкая ладонь продолжала невесомо поглаживать ее по спине.       — О моем отце.       Грудную клетку, миновав ребра и больно воткнувшись в легкое, холодной иглой пронзило чувство вины.       Потому что, несмотря на то, что ее желание получить ответы было вполне искренним — и, сказать по правде, разъедало изнутри далеко не первый день и даже неделю, — сейчас это была всего лишь отговорка.       Повод.       Повод прижаться сильнее. Повод не размыкать рук. Повод постоять вот так хоть на несколько секунд подольше.       Прости… папа.       Непривычное, оказавшееся неожиданно теплым слово тисками сдавило грудь.       Ты ведь любил его, как родного брата. Ты бы не раздумывая доверил меня ему. Ты должен меня понять.       Рука на ее спине замерла на мгновение. Тяжелый вздох всколыхнул волосы на макушке — там, где черные пряди встречаются с белыми.       — Обещаю.       * * *       Резкий короткий скрип, похожий на жалобный взвизг, мгновенно потонул в море звуков: затворы принялись щелкать вдвое чаще, а гомон собравшейся толпы разом взлетел на добрую дюжину децибел, сливаясь в сплошной белый шум.       Что именно скрипнуло — подошва тяжелого армейского ботинка с армированными заклепками или блестящий черный капот под этой самой подошвой, — Круэлла так и не поняла: голова ее была занята в эту секунду совсем другим. За лобовым стеклом, смазанное бликами уличных огней и вспышек камер, мелькнуло похожее на маску лицо Баронессы фон Хеллман. Она смотрела из сумрачной глубины салона, точно из омута, впившись ногтями в подголовник переднего пассажирского сиденья. Придерживая тяжелый подол обеими руками, Круэлла послала ей дьявольскую улыбку — резко очерченные темно-вишневые, почти черные губы перерезали выбеленное пудрой лицо кровавым росчерком.       Резким движением она поддернула подол, втаскивая за собой длинный алый шлейф — ворох тысяч лепестков зашелестел в гудящем воздухе, укутывая капот автомобиля причудливым гротескным саваном.       Толстые подошвы ударились о крышу — изнутри, по мягкой кожаной обивке, яростно стучала, выплевывая ругательства, Баронесса. Круэлла мельком взглянула вниз: откуда-то из-под колес в темноту метнулась серая тень. Никем не замеченный в суматохе Джаспер, подсунув под передние шины противооткатные упоры, помчался обратно в фургон.       Покрепче ухватившись за свободный край подола на запа́х, Круэлла замахнулась широким движением и, на мгновение явив взорам собравшихся узкие черные брюки, уронила тяжелую массу лепестков вниз. Автомобиль скрылся под подолом практически целиком — от заднего бампера до решетки радиатора. Круэлла едва не расхохоталась: не зря тренировалась полдня, стоя на табурете посреди каморки под крышей, окруженная всеми стульями и креслами, которые отыскали в их убогом жилище братья.       Изнанка подола отрезала Баронессу от толпы снаружи, не давая открыть дверь без риска запутаться в спадающем почти до земли шлейфе трепещущих от ветра лепестков. С силой ударив по крыше подошвой ботинка — яростный шорох внутри тут же унялся, — Круэлла, уже не сдерживая жутковатый гортанный смех, раскинула руки в стороны, запрокидывая к небу лицо. Многочисленные цепи, спадающие с эполетов на плечи, отозвались многоголосым перезвоном. Вторя им, звякали на груди гусарского жакета разномастные ордена и звезды.       Неприметный валик, закрепленный на поясе юбки, вряд ли кто-то успел заметить, потому что, когда девушка, небрежно взмахнув тонкой рукой, вытащила скреплявшую его булавку и вниз, по лепесткам подола, там, где бесновалась за своей дверью Баронесса, скользнула змеей широкая лента, по толпе прокатилась новая волна изумленных возгласов.       Нарочито корявые буквы, какими панковатая шпана, вооружившись баллончиками с краской, обыкновенно покрывает бетонные опоры мостов, складывались в лаконичное — и предельно исчерпывающее — THE PAST.       Круэлла почти не сомневалась: если бы толпа, окружавшая пойманный в ловушку алых лепестков автомобиль, внезапно стихла, если бы перестали стрекотать затворы и вспарывать стылый воздух доносившиеся издали взвизги клаксонов, она — и все остальные вместе с ней — непременно услышали бы, как трещит под нынешней королевой ее трон. Сухо и трухляво, точно старая прогнившая табуретка.       Под подошвами у будущего корчилось и вопило от ярости прошлое, замыкая полный круг.       Следующий ход — твой... матушка.       Круэлла больше не смеялась. Жутковато спокойная, едва ли не умиротворенная улыбка, не задевая изумрудных глаз, слегка тянула кверху уголки искусно подведенных губ. С небрежным изяществом взмахнув руками, точно собиравшаяся взлететь — упасть с высоты — ласточка, она медленно обвела взглядом мерцающую вспышками камер толпу. Ей показалось, что невдалеке промелькнула пышная кудрявая шевелюра Аниты Дарлинг: молодая журналистка, заранее предупрежденная о готовившемся переполохе, явно успела подсуетиться и занять выгодные позиции. Круэлла улыбнулась ей в объектив.       Чуть поодаль, на самой границе непрестанно переливающегося, будто темная вода, неровного пятна, в которое слились сгрудившиеся вокруг автомобиля репортеры, маячили две знакомые макушки. В прошлый раз Арти пропустил, выражаясь его же словами, «все веселье», целую вечность промаявшись в темной кабине взятого напрокат — явно без согласия владельцев — мусоровоза между Джаспером и Хорасом, и сегодня оставаться в фургоне в той же компании отказался наотрез. Маккензи увязалась за ним, успев попутно поправить съехавший набок глубокий капюшон Джаспера — ползая под колесами окруженного толпой людей автомобиля, светить физиономией в камеры явно не стоило. Впавшего в прострацию брата Хорасу пришлось выпихивать из кабины едва ли не пинками.       Круэлла подавила почти ребяческое желание помахать им рукой. Она знала: у обоих были немилосердно исколоты иглами пальцы — Арти, поначалу взявшийся забавы ради подсчитывать лепестки, которые они втроем ряд за рядом пришивали к подолу, сбился примерно на трехтысячном и, изысканно выругавшись вслух, бросил свою затею, — а мудреные косы на ее голове, тщательно уложенные Маккензи и щедро залитые лаком из запасов Арти, произвели на собравшихся именно то впечатление, на которое девушка рассчитывала — во всяком случае, судя по звучавшему тут и там разноголосому «корона, корона, смотрите, это же корона!».       Бо́льший восторг, чем эта самая корона, вызвали у самых глазастых репортеров разве что лошадки — крошечные изящные лошадки, впряженные в такие же крошечные экипажи на звенящих цепями эполетах. Круэлла едва не улыбнулась по-настоящему, вспомнив, как несколько дней назад обнаружила их утром на комоде в прихожей. И, скрипнув зубами, тут же от души понадеялась, что Баронесса, разглядев их на фотографиях в завтрашних газетах, вспомнит о других — почти таких же.       Она мысленно встряхнулась.       Время было на исходе: терпению — или, скорее, гневному оцепенению — Баронессы наверняка существовал предел. И он, подозревала Круэлла, приближался к ней со скоростью барьера на берегу Темзы, который она едва не снесла передним бампером угнанного «Кадиллака», удирая с черно-белого бала. Она еще раз быстро окинула взглядом толпу.       Его нигде не было видно.       Этот факт, впрочем, ничуть ее не встревожил. То, что его не было видно, совсем не означало того, что его не было в принципе.       В прошлый раз, поднявшись в полный рост, точно восставший из груды мусорных мешков и обрывков тканей мстительный призрак Марии-Антуанетты, она тоже не обнаружила в поле своего зрения знакомого темного силуэта. Не увидела она его и потом, стремительно уносясь в ночь на грохотавшем мусоровозе, пристроившись на подножке и уцепившись рукой за поручень, чтобы волочившийся за ней пятиметровый шлейф не сдернул ее ненароком с узкой ступеньки.       Однако тем же вечером, дома, Джон усердно отпаивал ее чаем с каплей виски — Круэлла для порядка принялась ворчать, хотя побелевшие от холода губы все еще не торопились возвращать себе первоначальный цвет, — а после и вовсе загнал ее в горячую ванну, прежде снабдив парой пушистых полотенец и теплым халатом. В ответ на ее вялые попытки сопротивляться — исключительно из врожденного чувства противоречия — он невозмутимо вздернул бровь:       — Я не буду говорить, что мне не понравилось, как ты выглядела: для этого мне придется солгать. И все же мне — да и, уверен, не только мне — было холодно даже смотреть на тебя.       С мгновение Круэлла смотрела на него круглыми глазами. После чего, цапнув из его рук стопку вещей, юркнула за дверь полнившейся горячим паром ванной комнаты и щелкнула задвижкой.       В том, что Джон, в присущей ему бесстрастной манере, намекал на атласный лиф, оставлявший неприкрытыми плечи и бо́льшую часть спины новоявленной Марии-Антуанетты, сомневаться не приходилось. Сгрузив на полку выданные им вещи, Круэлла прижала ладони к щекам: те резко налились жаром, и она сомневалась, что виноват в этом был только поднимавшийся от наполненной ванны пар.       Она почти физически ощутила прикосновение его взгляда — к этим самым плечам, этой самой спине... И тут же пожалела, что не обрубила эту мысль на корню, потому что та, словно почуяв ее слабость, с энтузиазмом изголодавшегося по свободе скакуна кинулась дальше, разгоняясь до галопа и подкидывая в черно-белую голову все новые и новые образы. К примеру, что было бы, если бы вместо взгляда к ее обнаженной коже прикоснулись, скажем, его руки?..       Круэлла без сил опустилась на пол рядом с ванной и, ухватившись за бортик сцепленными в замок руками, еще долго смотрела на подрагивающую поверхность воды невидящим взглядом блестящих ярко-зеленых глаз.       Внезапно ворвавшиеся в голову воспоминания заставили ее покачнуться. Она резко распахнула густо подведенные черными тенями глаза и машинально шагнула назад — подальше от края полированной крыши автомобиля. Сцепление тяжелых подошв с гладкой поверхностью, по счастью, оказалось крепче ее способности сосредоточиться на деле. Круэлла в последний раз окинула взглядом собравшуюся внизу толпу.       Разумеется, он был где-то там — невидимый, но осязаемый, точно живая тень из плоти и крови.       Круэлла уронила до сих пор раскинутые в стороны руки вниз, крепко цепляясь пальцами за подол.       Интересно, вот так — достаточно высоко?       Если я спрыгну сейчас, то разобьюсь?       Или взлечу?       Шаг, другой.       Или ты меня поймаешь?       Под восторженный гомон и одобрительное улюлюканье толпы она резво спрыгнула с крыши на капот и дальше, на чернеющий внизу тротуар. И, стиснув в кулаках ткань тяжелого подола, со всех ног пустилась бежать прочь, к поджидавшему в ближайшем темном переулке неприметному фургону, точно Золушка, промахнувшаяся мимо нужной книги и угодившая в «Дракулу» Стокера. Тяжелые подошвы гулко стучали по камню мостовой. Алый шлейф лепестков, пламенея в ночи, летел за ней.