Часть 26, в которой подвиги и пропасти

      Воскресное утро по привычке выгнало Круэллу из постели в несусветную рань. Полетевший было к чертям режим сна, постепенно восстанавливаясь, приобретал, тем не менее, какую-то совсем уж извращенную форму: во сколько бы она ни легла спать накануне, проклятый организм, продолжавший функционировать — в этом она уверялась все больше и больше — исключительно на чистом адреналине с примесью крепкого черного чая, с точностью швейцарских часов будил хозяйку максимум в пять, прямо со смятых простыней толкая ее на очередные подвиги. Или в очередную пропасть.       Круэлла сплюнула в раковину. В пене зубной пасты алела ниточка крови. Девушка чертыхнулась про себя: зайдя на очередной виток ставшего привычным копания в собственных мозгах, она явно перестаралась с зубной щеткой. Тщательно прополоскав рот ледяной водой из-под крана, она вымыла щетку и, с негромким стуком бросив ту в стакан, уставилась на свое отражение в зеркале. В потускневших от усталости глазах девушки напротив вяло тлел энтузиазм человека, проспавшего пять часов после забега по лондонским переулкам с трехметровым шлейфом лепестков наперевес. Круэлла скривилась и показала ей язык. Девушка в зеркале скорчила рожу в ответ.       Как тут было не позавидовать Бадди?       Старый пес, в отличие от хозяйки, вполне довольный ее откровенно мазохистским режимом дня, выгулянный рано поутру и успевший сытно позавтракать, как ни в чем не бывало отправился обратно на свою лежанку и теперь безмятежно дремал на ней — не в пример Круэлле, продолжавшей тоскливо взирать в собственные выцветшие до какого-то болотного цвета радужки.       Голова, несмотря на то, что слегка распушившиеся после ночного душа волосы свободно спадали на плечи небрежными крупными завитками, продолжала немилосердно отзываться едва заметными, но до одури назойливыми укусами боли — то тут, то там, где накануне царапала кожу очередная шпилька, намертво крепившая к скальпу обильно политые лаком косы.       Она поплотнее завернула кран и, опустив наконец глаза, с несколько мгновений задумчиво созерцала одинокую каплю воды — та, постепенно наливаясь и поблескивая в свете ламп, какое-то время продолжала изо всех сил цепляться за кран, пока не сорвалась вниз и не разбилась о белый фарфор раковины.       Круэлла вздрогнула.       То ли от внезапно всколыхнувшегося в сознании образа черно-белой птахи с раздвоенным острым хвостом и врожденным стремлением падать с высоты, то ли от того, как едва слышно — невыносимо громко — звякнуло о другой, столовый, фарфор серебро. Незатейливый звук отчетливо долетел до слуха через две двери, без труда просочившись сквозь слои дерева, и царапнул кожу невидимой тонкой занозой.       Как бы рано ни вставала она, он вставал раньше.       И Круэлла, взбегая по лестнице вслед за посвежевшим после прогулки Бадди, прекрасно знала, что в залитой мягким светом кухне, в окно которой каждое утро безуспешно скреблись стылые предзимние сумерки, ее уже ждет завтрак и горячий свежезаваренный кофе.       И он — он тоже ждет.       Привычно собранный, сдержанный, чисто выбритый, застегнутый на все пуговицы под самое горло. Жесткий белый воротник рубашки, подхваченный снизу узлом галстука, скупые движения, ровная линия сосредоточенно сжатых бледных губ — ей, признаться, уже не раз приходила мысль, что утренний Джон и Джон вечерний могли, пожалуй, сойти за двух разных людей.       Для кого-то другого.       Для кого угодно.       И все же — не для нее.       Потому что, стоило его глазам подняться от утренней газеты, чью первую полосу который день подряд неизменно расчерчивали надвое крупные, резкие, словно ощерившиеся в оскале буквы ее имени, и перехватить ее настороженный взгляд из-за приоткрытой двери, фасад привычной бесстрастности рушился, точно карточный домик на сквозняке, теряя для нее всякое значение — и плевать, что выражение его лица при этом не менялось ни на йоту.       Она знала: привыкший к этой своей маске, он не смог бы снять ее и отбросить в сторону, даже если бы захотел — для этого пришлось бы сдирать ее с лица вместе с кожей, как сдирают с ожогов намертво вплавившуюся в них обугленную одежду. Все, что он мог — стоя в пятне тусклого света под ласточкиным гнездом, — это позволить ей ненадолго пойти рябью, ослабить ледяную хватку на собственном лице, дать проступить на поверхность призрачным полузабытым чертам кого-то прежнего, кем он давно уже не был.       Но большего ей и не требовалось.       И не только потому, что большего ему не могла дать она — с собственной приросшей к лицу маской, дюжиной имен и мертвым, призрачным прошлым, лишь изредка, как и он, приспускающая привычную завесу все в том же прямоугольнике света на холодном балконе.       Нет, ей просто было этого... достаточно.       Ей — не признающей полутонов, привыкшей жить по принципу «все или ничего», черно-белой в самой своей сути, — было достаточно слабой тени улыбки на бледном лице с жесткими чертами и горячих искр на дне бесстрастных серо-зеленых глаз.       Потому что эти искры принадлежали только ей, ей одной — и этого, если быть совсем уж честной, было не просто «достаточно».       Это было больше, чем было способно вместить в себя ее оплетенное тугой сетью ребер сердце.       Потому что иначе его не разрывало бы так сильно всякий раз, когда взгляд этих глаз пересекался с ее собственным.       Круэлла резко подняла голову, приходя в себя. Вместо серовато-ореховых в ее глаза смотрели совсем другие. Окаймленные бледной тенью, словно ночные сумерки, уползая за окно, мазнули по векам невесомым поцелуем, они снова искрили яркой зеленью. Изумрудные всполохи в глубине радужек пульсировали, вторя застрявшему где-то в горле сердцу.       Она медленно опустила взгляд на свои узкие, бледные почти до синевы ладони и с несколько мгновений бездумно смотрела на них, прежде чем со вздохом обхватить себя руками за плечи.       Не успевшие забыться ощущения, словно того лишь и ждали, вспыхнули в ее ладонях почти осязаемым эхом. Вместо собственной кожи под пальцами точно наяву лоснилась жесткая гладкая шерсть. А по тыльной стороне левой кисти лавой стекало осторожное прикосновение знакомой мужской руки.       Накануне вечером, не без труда отделавшись наконец от готовой взорваться Баронессы, он пришел в их каморку под крышей, чтобы забрать ее домой. Она вытаскивала шпильки из замысловатой прически, бросая их на стол одну за другой, и вяло наблюдала за тем, как братья снуют у холодильника, выуживая из него очередную километровую нить розовых сарделек, а Арти приглушенно спорит о чем-то с разрумянившейся на легком морозце Маккензи. Скрученный в толстенный валик подол из алых лепестков Круэлла водрузила на старый диван, взмахом руки согнав с него пятнистых уродцев. От раздавшегося в ответ низкого утробного рычания волосы у нее на загривке мгновенно встали дыбом. Бормоча проклятия, она спешно ретировалась на самый дальний стул — между кухонным столом и обшарпанной стеной, — где и продолжала восседать до сих пор, на всякий случай подобрав ноги к груди и старательно отводя взгляд от мельтешащих, словно мошкара, проклятых пятен.       Никто из них, занятых каждый своим делом, кажется, и не заметил толком, в какой момент в чердачной комнатушке появился Джон. Возникнуть как обычно бесшумно, словно из ниоткуда, ему не помешал даже скрежещущий, словно стая мартовских котов, древний лифт.       Зато пустое выражение ее по-прежнему густо обрамленных тенями глаз он заметил сразу.       — Как там... она? — бесцветно проронила девушка, продолжая старательно отмахиваться от лезущих в поле зрения чернильных брызг на белом фоне.       Появление Джона ни капли ее не удивило.       Он просто был рядом.       Как всегда.       Он выдвинул себе стул и сел так, чтобы по возможности максимально закрыть ей обзор на ту часть кухни, где, громко чавкая сардельками, возились собаки. Круэлла нахохлилась и с напускным безразличием подперла подбородок кулаком, словно не желая дать ему понять, что она оценила этот его безмолвный жест, отозвавшийся в груди знакомым, почти мучительным теплом.       Бессмыслица, если подумать. Учитывая ее практически непреодолимое стремление раскрыть перед ним наконец все карты.       — Она всегда отличалась умением держать хорошую мину при плохой игре, — задумчиво сказал Джон, не отрывая взгляда от запрятанного под слоем грима женского лица. Круэлла сморгнула. — Однако сегодня ты, похоже, наконец перешла черту.       Девушка фыркнула. Взгляд ее то и дело норовил непроизвольно соскользнуть с его лица по плечу вниз и за спину — туда, откуда по-прежнему доносилась тошнотворная возня, — и она мысленно себя одернула, возвращаясь к его словам.       — Надеюсь. Игра в одни ворота, признаться, уже начинает утомлять.       Устремленный на нее внимательный взгляд Джона неожиданно посерьезнел еще больше. Когда он смотрел на нее так, Круэлле казалось, что он видит ее всю насквозь и при желании может в подробностях изучить изнанку ее черепа. Она незаметно закусила щеку изнутри.       — Ты же понимаешь, что теперь ставки неизбежно возрастут? — он понизил голос на пару тонов. В зеленовато-ореховых радужках знакомо блеснула привычная жесткость. Направленная, впрочем, отнюдь не на нее.       Круэлла дернула уголком рта. Смотреть, не отрываясь, ему прямо в глаза, было почти невыносимо.       — Как раз этого я — мы — и добивались. Разве нет?       — Разумеется, — Джон кивнул. — Но я не об этом. Думаю, пришла пора рассказать тебе… кое-что еще. Потому что теперь, когда игры вот-вот закончатся, тебе следует знать обо всех своих преимуществах.       Она удивленно вздернула брови, на миг позабыв о том, как близко он сидит, и о том, каким извращенно-болезненным удовольствием было смотреть в его отливающие сталью глаза.       — Твой кулон.       Брови поползли выше. С того дня, как Джон, сидя за этим самым столом, выложил перед ней одну за другой все карты, проливавшие свет на ее сомнительное прошлое, а мамин кулон превратился в просто кулон, последний так и валялся где-то на комоде в ее старой спаленке, огороженной тяжелой портьерой, и никто, кажется, не собирался о нем вспоминать. Круэлла поерзала на своем стуле.       — А что с ним не так?       Губы Джона едва заметно дрогнули. При желании это почти неуловимое движение можно было принять за улыбку.       — Возьми его с собой. Обещаю, я все расскажу тебе...       — ... дома? — невинно поинтересовалась Круэлла, успевшая заметить его мимолетную заминку. Словно это слово, дом, едва не сорвавшееся с его губ, внезапно показалось ему неуместным.       Круэлла как ни в чем не бывало продолжала смотреть на Джона в ожидании ответа и отчаянно душила вставший поперек трахеи странный едкий клубок — обиду вперемешку с почти болезненной нежностью.       Он боялся лишить ее дома — родной каморки под крышей, куда она в последнее время совершала только короткие набеги, подобные сегодняшнему. И даже не подозревал, что домом — еще одним домом — давно стал для нее сам.       Поэтому, когда он тихо, и все же совершенно отчетливо проронил короткое «да», она сперва решила, что ослышалась. И, чтобы поскорее задавить едва не растянувшую губы в довольной улыбке жгучую искру радости, с показной небрежностью уронила ноги на пол. В своем воображении она успела непринужденно прогуляться до комода, забрать кулон и молча продемонстрировать его Джону — скажем, позволить зажатому в кулаке рубину выскользнуть из пальцев, маятником повиснув на длинной цепочке. Поблескивающий в свете тусклой лампочки алый камень должен был стать точкой в разговоре — и предложением отправиться наконец домой.       Однако сбыться заманчивой картинке оказалось не суждено: звон ее осколков, осыпавшихся под ноги, словно стеклянная крошка разбитой витрины, донесся до слуха Круэллы словно сквозь толщу воды.       Сытые собаки устраивались в своем лежбище, мяли одеяло, сгруживая складками, и кучно топтались, натыкаясь друг на друга. Черные пятна мельтешили перед глазами, а в нос предательски пополз запах моря и мокрой от росы ночной травы. Продолжая стоять на месте, она стиснула пальцы на спинке стула.       — Эй, — вмиг растерявший всю свою серьезность тихий мужской голос прозвучал неожиданно нежно. Круэлла с трудом оторвала взгляд от черно-белых шкур и перевела глаза на поднявшегося вслед за ней Джона. — Ты ведь помнишь, что́ я тебе говорил?       — Помню. Это не они. Это… другие. Да.       Черт возьми, Круэлла, да кого ты обманываешь? Думаешь, он не видит, как тебя корежит?       — Сядь, — внезапно попросил он и, осторожно взяв ее за запястье, свободной рукой пододвинул к ней стул, с которого она только что поднялась. Девушка ощутила, как ребро сиденья коснулось ног с тыльной стороны колен.       — Зачем? — бесцветно поинтересовалась она, тем не менее, послушно опускаясь обратно. Ощущение его руки на ее исчезло так же быстро, как и появилось. — Что ты задумал?       Джон посмотрел на нее сверху вниз.       — У тебя и без того достаточно кошмаров. Хочу, чтобы тебя наконец оставил хотя бы этот.       И прежде, чем она успела сказать что-нибудь еще, он обернулся в сторону дивана, на котором грудились собаки, и коротко свистнул.       — Чингиз.       Под удивленными взглядами нескольких пар глаз — включая немигающие изумрудно-зеленые — от черно-белой кучи отделилась одна из собак, чуть помельче остальных, и, соскользнув с дивана, послушно подошла к Джону, тихо цокая когтями по доскам пола.       Девочка, отстраненно подумала Круэлла, не сводя глаз с поджарой пятнистой фигуры. Та совсем не подходила на щелкающую отвратительной розовой пастью тварь — девушка вздрогнула, когда черный нос почтительно ткнулся в мужскую ладонь.       — Дай руку, — шагнув поближе к стулу, на краю которого продолжала сидеть, застыв, Круэлла, он чуть поддернул вверх штанины брюк и, опустившись рядом с ней на корточки, осторожно взял ее за протянутую левую ладонь. — Вот так. Чингиз, — снова позвал он.       Собака процокала к ним. Круэлла машинально дернула рукой, вцепляясь в мужские пальцы.       — Тише, — он — скорее всего, неосознанно — успокаивающе провел подушечкой большого пальца по выступающим под тонкой кожей костяшкам. — Не бойся.       Другая его рука легла на узкий кожаный ошейник. Чингиз безропотно позволила ему подвести ее вплотную к замершей на своем стуле девушке.       — Ты мне доверяешь?       Круэлла медленно опустила взгляд вниз. Подняв голову, Джон смотрел ей в глаза.       — Да.       Если бы ты знал, насколько.       Она раскрыла ладонь.       В следующую секунду кожи коснулась неожиданно гладкая, почти приятная на ощупь теплая шерсть.       Джон продолжал держать ее руку, невесомо касаясь тыльной стороны кисти, и манжета рубашки, выглядывавшая из-под жесткого рукава пиджака, то и дело задевала кожу запястья.       Круэлла неуверенно провела пальцами по длинному гладкому носу, привычным, знакомым с детства жестом приглаживая шерсть между собачьих глаз. Чингиз довольно зажмурилась и, подавшись мордой вперед, ткнулась короткими жесткими усами в основание женской ладони.       — Твою мать, — с трудом ворочая пересохшим языком, пробормотала Круэлла. — Мигуну-таки удалось сделать из тебя приличную псину, а?       Чингиз приоткрыла глаза. Те оказались насыщенно шоколадными.       — Твою мать, — повторила девушка и с ее губ, неожиданно для нее самой, сорвался короткий рваный смешок. Словно скопившееся в теле напряжение нашло, наконец, выход.       Она украдкой взглянула на все еще лежавшую поверх ее пальцев мужскую руку. Потом осторожно скосила глаза, прячась за упавшей на лоб растрепанной челкой.       Джон тоже смотрел на их руки. На ее руку, под которой лоснилась белоснежная собачья шерсть.       Он молча улыбался так хорошо знакомой ей едва заметный улыбкой.       Круэлла подняла голову. Разумеется, Джаспер с Хорасом, так и застывшие рядом с холодильником, словно успевшие к нему прирасти, таращились на них во все глаза. Двое псов покрупнее мирно дремали на диване под зорким взглядом единственного глаза Мигуна. И только Арти с Маккензи продолжали непринужденно обсуждать что-то в уголке, словно ничего не произошло.       Круэлла мысленно ухмыльнулась.       Она знала: любопытство распирает этих двоих похлеще, чем братьев. В конце концов, они, в отличие от Хораса с Джаспером, знавшие ее секрет, имели на то куда больше оснований. И все же Маккензи — умница Маккензи — и удивительно чуткий, когда того требовали обстоятельства, Арти благоразумно делали вид, что происходящее их совершенно не интересует.       И она, пожалуй, была им за это благодарна.       Девушка слегка пошевелила рукой, прекрасно понимая, что это разрушит момент. И все же она опасалась, что, если не сделает этого прямо сейчас, то вряд ли сумеет не высказать Джону все, что скопилось на сердце, прямо здесь и сейчас — в серой чердачной каморке на глазах у всей честно́й компании.       Он отпустил ее руку, поднимаясь на ноги.       — Место, — его негромкий голос прорезал сгустившуюся тишину точно нож — подтаявшее масло.       Чингиз послушно потрусила к дивану.       А Круэлла, соскользнув со стула и незаметно накрывая левую кисть правой в полубессознательном стремлении подольше сохранить остатки чужого тепла, поскорее юркнула за приоткрытую штору в свой старый спальный уголок. Кулон, как она и предполагала, обнаружился на комоде.       Теперь он, обернувшись золотой цепочкой, точно змея, лежал на журнальном столе в ее комнате — в гостиной Джона.       Удостоверившись, что Арти, чей мотоцикл привычно поблескивал черными боками у выхода со двора, с комфортом доставит Маккензи до ее маленькой съемной квартирки в Ист-Энде, Круэлла словно отключилась. Она шла молча, стискивая в пальцах рукав мужского пальто и то и дело оправляя на голове глубокий капюшон. Мысли лениво вращались по кругу, вяло закручиваясь в небольшой водоворот, словно чаинки в кружке. Левую кисть все еще покалывало, и девушка прятала ее поглубже в складки черной шерстяной ткани в сгибе его локтя.       За ужином Круэлла, не поднимая глаз от столешницы, бездумно ковыряла вилкой соцветие брокколи у себя на тарелке, а перед сном, быстро ополоснув чашку из-под какао, лишь раз взглянула на Джона.       — Спасибо, — уронила она куда-то в пустоту между ними, глядя на него из-под все еще влажной после душа челки.       Его ее молчаливость, похоже, нисколько не озадачила. Иного, впрочем, она от него и не ждала. Говоря откровенно, возьмись он приставать к ней с вопросами после всего, что успело произойти за этот бесконечный вечер, она всерьез решила бы, что Джона кто-то подменил.       Но нет — это был он.       Привычно немногословный, мрачновато-спокойный, надежный.       — Не за что, — он приподнял уголок рта, на секунду оторвавшись от протирания чистой посуды полотенцем. Его глаза, совсем темные в электрическом свете люстры, в отличие от ее собственных, почти не ловили бликов. — Отдыхай.       Он не стал напоминать ей о кулоне, прекрасно понимая, что она о нем не забыла — и что, несмотря на это, не хочет соваться в омут прошлого второй раз за вечер. И сделал вид, что не заметил, что впервые за несколько дней она решила выкинуть из ставшего привычным распорядка вечернюю «прогулку» на балконе.       Круэлла машинально потерла левую руку, не слишком успешно попыталась улыбнуться в ответ и, чувствуя, что вот-вот произойдет непоправимое, поскорее выскользнула за дверь и умчалась к себе, желая только одного — поскорее провалиться в спасительный сон.       Сон был милосерден: события прошедшего вечера, обмотавшись поверх спутанного, растрепанного клубка десятков подобных им предыдущих, мягко, почти ласково толкнули ее с обрыва в черную бездну без сновидений, стоило все еще влажным волосам рассыпаться по подушке.       Однако милосердие короткой бархатисто-бесчувственной ночи с лихвой, не жалея густого тумана и капель влаги на стеклах очков, компенсировало беспощадное серо-стальное утро. Будь оно хоть чуть снисходительнее, она, пожалуй, не стояла бы теперь в ярко, до рези в глазах освещенной ванной, потирая плечи, словно от холода, узкими бледными ладонями, на одной из которых, невидимые взгляду, по-прежнему кровоточили стигматы чужого прикосновения, и не гипнотизировала бы собственное угловато-резкое отражение, что, пугающе нахохлившись, демонстрировало застывшей напротив девушке совершенно отчетливую, отчаянную, почти жуткую решимость.       Круэлла прикрыла глаза, чувствуя, как на нее надвигается что-то огромное, неотвратимое — словно рваная, бесформенная, тяжелая от влаги грозовая туча, собравшаяся над горизонтом в душный июльский полдень.       И столь же непредсказуемое.       Способное разогнать нестерпимую, густо забивающую легкие духоту, умыть застывшее маской лицо от пыли и растрескавшейся глины, омыть прохладой уставшие руки с заломленными, исколотыми булавками пальцами. Резко, словно спасительный удар по спине, заставляющее вдохнуть наконец полной грудью, измотанной затяжным надсадным кашлем.       И одновременно — первобытное, неудержимое, жестокое.       Способное смести, словно сухую былинку, со своего пути, пронзить насквозь холодным электричеством, развеять по ветру, точно остывший пепел сгоревшего костра. Вместо того, чтобы заставить дышать, задушить окончательно. Утопить вместо того, чтобы омыть шелковым потоком. Добить, разрушить, уничтожить.       Круэлла резко тряхнула головой, рыкнув себе под нос, и расцепив руки, зарылась пальцами в волосы. В глазах отражения, сверкнувших из-под растрепанной двухцветной челки, промелькнула и погасла, точно комета в ночном небе, изумрудная тень. Медленно, тяжело дыша, она несколько раз сжала и разжала пальцы. Выражение лица девушки в зеркале здорово смахивало на одержимость.       Да уж.       Не так она себе это представляла.       В ее воображении все происходило легко и непринужденно. Живущая на задворках сознания призрачная Круэлла, изящная и бесстрашная, смеялась, глядя в бездну, и танцевала на краю пропасти в вихре алых лепестков. Она улыбалась в лицо призрачному мужчине с серьезным ореховыми глазами, и слова легко, точно капли росы с тонкого стебля, соскальзывали с губ, звонко разбиваясь у ее ног в сверкающую ледяную крошку.       В идеальном мире ее мыслей, до тошноты приторных в своем совершенстве, все было просто.       Слишком просто.       Так, как в жизни реальной Круэллы, бесстрашно кружащейся в ворохе лепестков только на страницах газет, не было никогда — и быть не могло.       Потому что, если бы могло, она вряд ли стояла бы теперь, комкая в кулаках собственные волосы, посреди запертой на задвижку ванной в доме мужчины, которому собиралась признаться в разъедающих изнутри чувствах, воспользовавшись краткой паузой между актами мщения собственной матери. Если бы могло быть иначе, ощущение белой с черными крапинами собачьей шерсти под тонкими пальцами не жгло бы кожу много часов спустя, напоминая о пронесшейся по телу колючей, словно металл на морозе, волне облегчения, отдающейся в ушах единственной мыслью: «Это не они. Тех давно уже нет». Если бы могло быть иначе, ее имя не оседало бы жгучей ледяной пленкой на языках у братьев, мешая произнести его вслух — просто потому, что его самого́ не было бы.       Если бы все могло быть иначе, Круэлла не появилась бы на свет, и юная жизнерадостная Эстелла продолжала бы тихонько существовать где-нибудь среди зеленых холмов, залитых солнцем, которым полнилось ее беспечное детство.       Она выпутала пальцы из волос и, опершись руками о края раковины, с кривой ухмылкой уставилась в зеркало.       — Иначе не будет, — свистящий шепот дуновением ветра скользнул по губам. — Потому что для этого тебе пришлось бы исчезнуть.       Возражать отражение не стало — только смотрело в ответ немигающими ярко-зелеными глазами, растянув губы в такой же перекошенной улыбке.       Круэлла потерла лоб тыльной стороной ладони и, вздохнув, присела на край ванны.       Запоздалая мысль ехидно похмыкивала в темноте сознания, щекоча изнутри стенки черепа.       Для чего она устроила весь этот спектакль?       Она помнила, как, осененная казавшейся удачной идеей, мирно укладывалась спать, приняв решение и одобрительно поглядывая на рисунок безликой девушки с мотоциклетным шлемом в руках.       Что она хотела ему продемонстрировать?       Она помнила, как пьяной белугой ревела ему в плечо, трусливо удрав из дома — подальше от братьев, у которых от одного звука ее имени вставали дыбом волосы на загривке.       Призрачную Круэллу, танцующую на краю обрыва и страницах газет?       Она помнила, как, закутанная в плед, с растрепанными ветром волосами, обняла его в прямоугольнике света под опустевшим на зиму гнездом, — и как он обнял ее в ответ, прижимая к себе.       Очередную маску? Улучшенную версию Эммы Мартин?       Она помнила его руки на своих плечах. Помнила, как он смотрел на нее. Без жалости. Без страха. Без снисходительности.       Он видел все ее маски — и видел краткие мгновения, когда они, не выдерживая, падали с ее лица, а она, цепляясь за него, словно за утес в бушующем море, не успевала вовремя их подобрать и нацепить обратно.       Он видел ее — и принимал. Полностью, без остатка, без всяких условностей, противоречий и тошнотворных «но», которыми кишел ее мир с тех пор, как Круэлла впервые завозилась дерзким, непокорным червячком в хорошенькой головке Эстеллы Миллер.       Она любила его. Любила много за что. Но за это — за это она любила его еще больше.       За то, что он, единственный на всем свете, видел и, вероятно, даже по-своему любил ее всю, без прикрас — колючую, резкую, отчаянную, саркастичную, потерянную, дерзкую, уставшую, обозленную, напуганную, изорванную в клочья и кое-как скроенную вновь — заплата на заплате, противоречие на противоречии, — слабую от необходимости быть сильной, черно-белую, серую, любую.       И теперь цеплять на лицо очередную маску — маску, которая, при всем своем призрачном, иллюзорном великолепии, годилась разве что для охочих до сенсаций журналистов и ослепленной собственным зыбко-бумажным величием Баронессы, — чтобы рассказать ему о том, что чувствует она, казалось предательством.       По отношению к нему.       И по отношению к себе.       Час от часу не легче.       Круэлла досадливо помотала головой, пытаясь разогнать застлавший ее густой, вязкий, отвратительно липкий туман. Казавшийся до безобразия простым план разваливался на части у нее на глазах — аккурат в тот момент, когда она, проклиная себя за совершенно неуместную в сложившейся ситуации нерешительность, вознамерилась наконец дать ему ход. Он расползался клочьями, словно дым, словно дрянной дешевый штапель, осыпающийся по краям и вылезающий из швов от малейшего прикосновения, словно призрачная фигура с черно-белыми волосами и невозмутимой улыбкой на алых губах, позирующая в ночи над застывшей в изумлении толпой.       Сидеть на узком бортике было довольно неудобно, и она сползла с него вниз, на маленький прорезиненный коврик. Обхватив руками колени, откинула голову назад, на сей раз упершись в бортик затылком и гадая, когда Джону надоест ждать ее к завтраку и он решит проверить, не утопилась ли она случаем в ванне, не вынеся давешнего близкого знакомства с Чингиз и прочих подвигов минувшего вечера.       Еще не поздно отыграть назад. Отказаться от всего. Просто промолчать.       — Да иди ты к черту!       Воображаемая Круэлла снисходительно пожала плечами и не спеша отправилась прогуливаться вдоль обрыва. Танцевать ей, похоже, перехотелось, однако изящный разворот ее плеч и легкая пружинящая походка внезапно взбесили реальную Круэллу куда сильнее издевательских пируэтов на краю бездны.       Игра в одни ворота, признаться, уже начинает меня утомлять, сказала она Джону, говоря о Баронессе.       Вот только Баронесса, в отличие от Джона, была в курсе этой игры. О том, что Круэлла играет и с ним тоже, мужчина даже не подозревал — и ждать от него ответного хода, каким бы он ни был, было бесполезно по определению.       Круэлла несколько раз стукнулась затылком о холодный бортик, пытаясь взбодриться.       Она никогда не любила футбол — а чрезмерный энтузиазм заядлого болельщика Хораса, имевшего обыкновение то и дело вскрикивать и хвататься за сердце так, словно от транслируемого по древнему телевизору матча зависело как минимум его персональное благополучие, а то и вся жизнь, откровенно бесил. И все же, все же…       Желание как следует размахнуться и отправить наконец черно-белый мяч на чужую половину поля в это мгновение ощущалось уже не просто физически: знакомое покалывание в пальцах превратилось в нестерпимое жжение, проникающее под кожу, словно кислота, и ползущее сквозь сплетения связок, мышц и сухожилий к груди, где, утомленные бесполезным сидением за решеткой ребер, стрекотали бесчисленные создания с черными кожистыми крыльями.       Она отдаст мяч ему, и пусть он решает, как с ним поступить.       Так, по крайней мере, будет честно.       По отношению к ним обоим.       Чувствуя, как сердце начинает неистово колотиться где-то в горле, Круэлла медленно поднялась на ноги и, бросив последний взгляд в зеркало — отражение пожало плечами, мол, ну как знаешь, — отправилась на кухню.       Джон, закатав до локтя рукава рубашки — похоже, собрался куда-то идти, несмотря на воскресное утро, — ополаскивал в раковине кофейную чашку. Желание дать заднюю вспыхнуло в груди с новой силой, стоило ей скользнуть взглядом по его привычно сосредоточенному профилю. Она торопливо прошла к столу, не здороваясь — пожелать друг другу доброго утра они успели, когда мужчина застал ее натягивающей пальто в коридоре в компании Бадди, — и подтянула к себе пустую чашку. Трение стекла о стекло отозвалось пренеприятным взвизгом. Круэлла поморщилась и потянулась за кофейником. Но, заметив на столе рядом с местом Джона свежую газету, все же передумала.       Трусиха чертова. Перед смертью кофе не напьешься.       С первой полосы, как и много дней до того, улыбалась она. Круэлла.       Смелая и беспечная Круэлла.       Идеальная Круэлла.       Воображаемая Круэлла.       Другая Круэлла.       Она тряхнула головой, прогоняя навязчивый образ.       А когда подняла взгляд, обнаружила, что Джон, начавший было раскатывать рукава рубашки обратно, бросил свое занятие на полпути и внимательно смотрит на нее.       — Ты в порядке?       Девушка изогнула губы в подобии улыбки:       — Полагаю, да.       Да нихрена.       — Что пишут? — она небрежно дернула подбородком в сторону газеты, зачем-то вновь принимаясь за чашку. Наливать в нее кофе, впрочем, она не спешила — просто вертела в пальцах в попытке занять чем-нибудь руки.       Джон с подозрением прищурил глаза, не отрывая взгляда от ее лица. Круэлла мысленно выругалась: в том, что вид она имеет весьма бледный, сомневаться не приходилось.       — То же, что и всегда, — наконец пожал плечами он. — Ты великолепна, — последнюю фразу он произнес так, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся.       Сердце предательски дернулось где-то в гортани, и Круэлла, мысленно надавав себе пощечин — разумеется, он имел в виду не то, что ей хотелось бы, чтобы он имел в виду, — с трудом отвела глаза от его рук: он застегивал белоснежную манжету над браслетом часов.       — Ну а… — она с громким стуком оставила от себя чашку и, скрестив руки на груди, оперлась бедром о край столешницы, — сам ты что думаешь?       Джон удивленно вскинул брови.       — Думаю, что ты невероятно талантлива и что тебе прекрасно удается… произвести впечатление, — он не слишком уверенно улыбнулся самым уголком рта, заглядывая ей в глаза. — Не пойми меня неправильно: я всего лишь удивлен, что тебе пришло в голову снова об этом спросить. Ты прекрасно знаешь, что́ я думаю.       Круэлла заметила, что пальцы правой руки судорожно комкают ткань футболки на левом боку. Она расцепила узел на груди и уперлась ладонью в столешницу. Короткие ногти скрипнули по стеклянной поверхности.       — Нет, Джон, — язык то и дело норовил намертво прилипнуть к нёбу, и каждое слово давалось ей тяжелее предыдущего. — Это ты не так меня понял. Я хочу знать, — она сглотнула, — что ты думаешь обо мне, как…       От его внимательного взгляда хотелось спрятаться, забиться в угол, скрыться, раствориться в воздухе. Но отступать было поздно.       — … как о женщине.       Мужские пальцы замерли на серебряной запонке второго рукава. Круэлла силилась рассмотреть выражение его лица, но оно отчего-то расплывалось перед глазами, словно во сне, когда пытаешься собрать воедино упрямо распадающуюся на фрагменты картинку. В ушах гулко пульсировала кровь.       — Прости?.. — его голос донесся до нее словно сквозь слой ваты.       — Все просто, Джон, — собственный голос звучал так же глухо, будто со стороны. — Ты сказал, что я «великолепна». Великолепна как кто? Как человек? Дизайнер? Сестра? Может, как мошенница, которой ты знал меня столько времени? Как дочь Барона? Или все же как существо женского пола? Ты ведь в курсе, что я, ко всему прочему, еще и женщина, правда, Джон?       В какой-то момент ей показалось, что с ее губ не срывается ни звука — словно говоришь в глухих наушниках, не слыша своего голоса. Единственным свидетельством того, что это было не так, было его лицо. На мгновение ей все же удалось навести фокус на до боли знакомые жесткие черты. Его лицо не выражало ничего.       — Круэлла, я не понимаю, что ты...       Она вдруг коротко рассмеялась сухим хриплым смехом.       И шагнула к нему поближе, чувствуя, как знакомые искры отчаянной, почти безрассудной решимости — тень голоса сидевшей где-то в глубине идеальной Круэллы — ползут по коже, словно языки пламени, пожирающего ее шелковую накидку на черно-белом балу.       — Нет, Джон, по-моему, ты прекрасно понимаешь, что́ я имею в виду. Да, я не мой брат, у которого всякая мысль написана на лбу, — она знала, что в это мгновение в его памяти всплывает их недавний разговор о Джаспере и Маккензи. — И я, в отличие от него, умею до определенного момента держать себя в руках. И все же, — еще шаг, — ты ведь не мог не видеть, — еще один, — не мог не замечать...       — Круэлла, ради Бога, что?..       — Что происходит, ты хочешь спросить? — теперь их разделяло не больше двух-трех шагов. Она физически ощущала, как по венам струится огонь, влекущий ее вперед, к нему, практически непреодолимой первобытной силой. — Я объясню. Ты только, — голос ее внезапно опустился до хрипловатого полушепота, — дай договорить и не перебивай.       Еще один шаг.       — Я пыталась забраться повыше, — сухой смешок. — Как ласточка. Помнишь, ты рассказывал мне про ласточек? — его лицо вновь расплывалось перед глазами белым пятном. — Видит Бог, я забиралась все выше, я терпела и ждала, но знаешь, что? — она рвано выдохнула. — Я устала. Устала притворяться, и… Знаешь, я, кажется, предпочту разбиться, чем продолжать и дальше делать вид, что ничего не чувствую.       Последний шаг.       Она не успела понять, как под ладонями возникло смутно знакомое, словно донесшееся из воспоминаний ощущение чужого тепла — чужой кожи, отделенной от ее собственной ничтожной, смехотворно тонкой преградой. Не успела услышать, как оборвалось, застыло на чужих губах ее имя, которое она, резко подавшись вперед, не дала ему произнести. Не успела заметить, как окаменели под пальцами широкие плечи, едва скользнув по которым она обвила руками перехваченную жестким воротником шею.       Она поняла лишь, что целует его неподвижные губы — не остервенело и не отчаянно, а медленно, неуверенно, едва касаясь и, кажется, умирая оттого, что они, вопреки ее ожиданиям, совсем не такие холодные, как ей всегда представлялось.       Она не знала, прошла ли целая вечность или то были ничтожные доли растянувшейся до бесконечности единственной секунды, — во всяком случае, она успела понять, что он ей не отвечает, и успела почувствовать, как сухие, горячие, чуть шероховатые мужские пальцы смыкаются на ее руках повыше запястий и мягко, но до боли — до свербящей, сосущей, будто черная дыра, боли в груди — решительно отстраняют ее от него.       — Что ты делаешь?       Собрав последние силы, чтобы не выдать пронзившей внутренности боли, она попыталась гордо вскинуть голову, одновременно рывком выдергивая руки из его пальцев.       Его взгляд был таким же пустым, ничего не выражающим, как и голос. В немигающих потемневших глазах застыла незнакомая, почти жуткая бездна.       Пропасть.       Такая же темная, бездонная и бескрайняя, как та, что в это самое мгновение, кусая за пятки, разверзала свою черную пасть за ее спиной.