Часть 3. Глава 7. Коронованный пик

      Чтобы нагнать Артура, Данну много времени не понадобилось. Вооружённый луком и стрелами, которых, вопреки просьбе Бахта, он взял не так много: всего четыре штуки. С перьями Фэнхуан, в смысле. Обычных набрал полный колчан. Данн и так считал, что сильно обкрадывает птицу, а потому обошёлся оставшимися в запасе. В конце концов, перья Фэнхуан могут понадобиться разве что для помощи Артуру со Змеем, к которому при всём нежелании, но с полным пониманием полезности своих действий Данн должен был своего собрата-мечника привести. Обычно-то Данн использовал эти стрелы в набегах, когда те ещё имели место быть, для устрашения: когда стрела внезапно вспыхивает столбом пламени, только самые смелые стоят на месте, а самые догадливые — смотрят мимо огня, а не на него. С собой брал одну на всякий случай каждый раз, как его звали по «важному делу». Со Змеем это может понадобиться. Как минимум — дотянуться до глаз. С мечом такое не провернёшь.       Артур, зло топающий по короткой траве, недалеко ушёл. Ради приличия Данн не стал подходить сразу, понимая, что своим появлением лучше не сделает. Всё же, судя по тому, как решительно он отрёкся от компании Бахта и Айлы и как обозлился на самого Данна минутами ранее, мысли в его голове должны быть мрачными. Тем не менее Данн высматривал съедобные ягоды, — вернее, хоть какие-нибудь, — сетуя на то, что не взял ничего из запасов. Хотя вряд ли они там были на самом деле.       Артур в это время стремился уйти как можно дальше, но левая нога то и дело поправляла его курс на, очевидно, гору. Дурацкую гору, которую он не хотел видеть, однако шёл, ведомый своим контрактом с Дьяволом-Ночью. Чем он думал, когда заключал его? Что такого предложила ему Ночь? Почему каждый раз она при нём не говорила и не отвечала на вопросы? Бурлящая злость в который раз прошлась по всему телу. Когда всё это закончится, нужно будет (после возвращения на родину) отыскать этот подземный мир и сжечь. Или перекрыть чем-нибудь. А птиц утопить. Чтобы неповадно было. Все проблемы только из-за них: и пропажа Гриффида, и тьма в теле, и даже, оказывается, Змей, сожравший Солнце! Если оно существует и действительно так важно. На его континенте без проблем всё росло и развивалось, в саду Луи — жило до сих пор, пусть и якобы только благодаря ему. Все говорили, что потомки языческих Богов — истинные, а его — выдумка. Но, может, как раз-таки Единый был верным вариантом для этой планеты, а еретические — пережитком. От них ничего полезного ни им самим, ни миру. Природой точно задумано, что растения могут существовать без поддержки, а Солнце — без рулевого, потому что просто так Бог ничего не создаёт.       Лишь бы дойти. Злость толкала вперёд, но с отчаянием боролась плохо: Артур всё гнал прочь мысль о том, что умрёт. Просто потому, что решил идти за Гриффидом. Просто потому, что Гриффид — чёрт его дери, этого мечтателя, — решил, будто демон может… А что, собственно, ему нужно было? Артур был уверен, что друг говорил о своём желании, но один раз. Поэтому Артур не вслушался. Не отговорил. Это же наверняка было что-то безумное, иначе бы не понадобилась религия прошлого. Он не воспринял слова всерьёз, думая, что все птицы давно пропали, и теперь Артур, прошедший сквозь Ад, чужие земли и немыслимо близкие к смертным чудеса, сражался насмерть за жизнь друга. Чтобы их в мире было хотя бы двое. Лишь бы дойти. Лишь бы дойти. Может, если огненная птица ему убрала тьму из руки, то хвалёное Солнце позволит избавиться от неё окончательно?       Были ли это его мысли или навязанные контрактом с Ночью голоса?       Данн шёл за ним след в след, переведя внимание выше: птицы-то точно должны быть. Или мелкие звери. Орехи, в конце концов. Он, конечно, сам рассказывал, что земли здесь неплодородные, однако нельзя было исключать, что он просто был невнимателен в лесу. Если поля не колосятся, не факт, что деревья такие же чахлые. Хотя это больше походило на самообман.       — Эй, Артур, — окликнул он, на всякий случай отстав. Не хотелось снова получить по лицу: эта-то повязка, поменянная наспех, еле держалась и не пропитывалась кровью только потому, что Айла зашила ему бровь. Своим волосом. Данн удивился, конечно, но и порадовался тоже. Всё-таки от первого колена потомков Древних было больше пользы. — Артур!       — Иди к ним обратно.       — И что, тебя одного оставить?       — Да.       Данн вскинул брови в удивлении и «какой же ты дурак» выражении, однако быстро об этом пожалел: шов неприятно натянулся, кожа слегка треснула.       — Ты скажи это, когда проголодаешься.       — Вот зачем ты это делаешь? — Артур остановился, повернувшись к нему. Злой, как обычно.       — Что «это»?       — Слушаешь их. Ты же их не любишь.       — Да, но бессолнечное существование я не люблю ещё сильнее.       Артур фыркнул и снова зашагал вперёд.       — Так уж оно и полезно, ваше Солнце, — пробурчал он под нос. На его беду, у Данна был слишком хороший слух.       — А как же. Было бы Солнце, я бы уже что-нибудь съедобное нашёл.       — У нас всё росло прекрасно и без него.       — Росло?       Артур не ответил. Они продолжили идти.       Айла по-настоящему почувствовала разницу в силе своих рук только тогда, когда ей пришлось копать вниз на протяжении длительного времени. Если конкретнее и если верить Бахту, — на протяжении уже двенадцати тысяч девяноста трёх секунд. Поразительно, как он успевал и копать в такт, и считать время. Причём, если ему верить, он занимался этим всегда, а потому знал, сколько прошло времени. На вопрос об их путешествии, однако, не отвечал, ограничиваясь простой отмашкой о том, что это не так уж и важно.       Так вот, она устала копать правой рукой намного раньше, чем левой. Юнга понатаскал ещё посуды, которую можно было для этого использовать, а четыре человека из команды, вернувшиеся с прогулки до ближайшей деревни и вернувшиеся ни с чем, согласились помочь: без капитана они всё равно не уплывут, а раз он решил им подсобить, то и они отказываться не вправе.       Бахт медитативно продвигался вниз, ловко обходя корни и крупные камни, и прикидывал, где сейчас они относительно потолка прохода.       План был лёгок до ужаса и так же просто объясним: им не нужно было никого убивать. Ни Солнце, ни Аджагара. Обсидиан в кольце справедливо напомнил, что они, по сути, равны и являются двумя чашами весов: одно дарило свет и процветание, второе — прохладу и эволюцию. Одно от другого не отделимо. Нужно было только втолковать это Змею и заставить его отпустить собрата. Ошибка будет исправлена, а карающая длань Древних больше не будет работать так, как раньше. Внутренний ребёнок Бахта, ставящий под вопрос устройство всего мира с самого своего рождения, возликовал. Судьба подарила ему лучший путь, по которому можно было пройти, чтобы понять всё это.       Тем не менее энтузиазм тушился несколькими другими вопросами. Во-первых, зачем ему тогда нужны были спутники? Только для того, чтобы показать истину? Провести его к Коронованному пику? Дать понимание его, ребёнка Бога, места под небом и без слов объяснить, почему правила Древних больше не работают так, как должны? Это важно, безусловно, но тогда им необязательно было отправляться дальше; однако и Айла, и Артур, и даже Данн были в планах у судьбы на встречу с Аджагаром. Спорить с ней Бахт не собирался, оставаясь верным своему недолго живущему принципу следить за развитием событий, минимально стараясь инициировать их, — только самые важные, как присоединение Айлы и разделение с Артуром и Данном. Или дальнейшие шаги к мирному времени.       Во-вторых, как можно тогда эффективно исполнить свою роль? И какова она должна быть? Он стал возничим не по своей воле. То было предназначение предшественников, но не его. Бахт уже знал, что собирается предложить шару огня — в конце концов, он предлагал это практически каждому, с кем общался. Заковывать Солнце снова он не желал, однако пока не придумал, останется ли посредником в дальнейшем. Ответ всё не шёл, но, может, придёт во время разговора с Солнцем?       В-третьих, в каком состоянии сейчас Змей? Сможет ли говорить? Слушать? Поймёт ли его? Жив ли? Это было единственное, о чём он сейчас мог думать, не находя даже близкого ответа. Если Змей жив, готов слушать и вникать, то великолепно. Если мёртв, то весь план насмарку, потому что и Солнце тогда мертво тоже. Если жив и настроен враждебно, то придётся дождаться Артура и Данна для помощи. Все варианты имели одинаковый процент вероятности.       — Сколько ещё? — спросила Айла, встряхивая руки. Пара моряков сменилась другой, с помощью вёдер и верёвок доставая землю, как из колодца. Кривая цилиндрообразная яма с серо-коричнево-песочными стенами уплотнялась, не позволяя большому количеству земли ссыпаться на дно.       — Немного. Сейчас дойдём до сплетения корней, которые служат крышей.       — Нам действительно недолго идти?       — По прямой.       — А им?       — Придётся сделать большой крюк из-за реки.       Айла вздохнула и крикнула наверх, чтобы им опустили ножи. В ведре спустя время спустилось два мясницких инструмента.       — Иначе никак? — спросил Бахт, обращаясь одновременно к корням и к Айле. Последняя отметила:       — Это я у тебя должна спрашивать.       Корни же упрямо стянулись вместе, гудя о том, что он нарушает порядки Земли. Бахт мысленно ответил, что они, чёрт возьми, правы, и впился в первый из них ножом. Айла поджала губы.       — Я не думаю, что им нравится.       — Я тоже, — отозвался Бахт.       — Это не неуважительно по отношению к Земле?       — Я её уважаю, — неожиданно сам для себя признался возничий, — но она спит уже сотни, если не тысячи лет. Ей, скорее всего, плевать, соблюдаем мы её правила или нет.       — Ты не слушал, когда я говорила про землетрясения?       — Отголоски мнимой злости — не показатель небезразличия.       Айла вздохнула, но присела рядом. Бахт от обилия предвкушения сделался очень болтливым.       — Ты всё реже служишь просто зеркалом.       Девушка-луна подпилила мелкий корешок, передвигаясь от меньшего к большему.       — Да, есть такое.       — Как думаешь, почему?       — Я теперь целая, — без раздумий ответила Айла. Видимо, до этого она сама искала ответ.       Артур смотрел издалека на костёр, который Данн себе соорудил, на птицу, которая медленно запекалась на огне, и на широкий массив воды, текущий вниз по небольшому склону. До горы было рукой подать, если бы не река, начало которой было бог знает как далеко. В желудке посасывало, но подходить и унизительно соглашаться с невыраженным ранее утверждением о том, что он без Данна не выживет, Артур не желал. Как не желал, собственно, самому себе признаваться в том, что не подумал, чем будет питаться по дороге домой.       Если дом был. Отстроить его можно, но сколько это займёт времени и человеческих ресурсов — вопрос. Думать об этом тоже можно, но чем дольше Артур строил планы, тем больше понимал, что ничего не выйдет. Их будет всего двое (если Артур вообще доживёт до спасения Гриффида), на всём клочке земли будет лишь гнилая сухость, как в сердце леса, и, может, только оставшиеся дома. Артур даже не знал, выжил ли кто-то из людей. Обратное — что все, до последнего человека, действительно ещё здоровы — представить тоже не мог, как бы ни старался. Со скрипом осознавал, что начинает сомневаться в Боге: оставил ли он его, когда Артур согласился принять услугу огненной птицы? Или ещё раньше, когда он стал потакать фантазиям Гриффида? Когда провалился в подземный мир? Когда заключил сделку с Ночью? Когда?       Если — подумал страшную мысль Артур — Бог был. Его Бог был. Хотя, конечно, не мог не быть: на какой иначе силе всё держалось дома? Эти «Древние» даже заслонили им бесконечное чёрно-синее небо из-за их неверия, так что кто-то точно должен был за ними присматривать. Тем более Данн говорил, что континент без Бога-защитника не может. Так что он точно был. Он поможет. Отставить богохульные мысли.       В ноздри попал запах поджаристого мяса, и Артур сжал зубы. Теперь все мысли вертелись, как кура (или что он там поймал) на палке, вокруг еды. Должно быть, тьма внутри пожирала много энергии, и потому Артур не мог никак насытиться с тех пор, как попал в мир живых снова.       — Эй, Артур! — снова окликнул его Данн, но как будто с издёвкой. — Ты как там?       — Завались! — крикнул он, скукоживаясь. Есть хотелось. Идти за едой — нет. В последний раз, когда он за ней ходил, началась вся эта канитель.       — Тогда хватит меня взглядом сверлить!       — Хочу и сверлю!       Их крики проносились в пространстве, куда более дружелюбном, чем у Луи вокруг сада. Деревья здесь не задыхались, а качались спокойно на ветру, растопыривая листья в слепой надежде поймать больше пространства. Река мерно бежала, перекатываясь по камням, и падала с громким шумом. Небо и земля всё так же отражали друг друга двумя тёмными материями — зелёной и синей. Гора, действительно имеющая на своей вершине каменное подобие короны, над ними словно насмехалась. И как такое произошло? Что должно было случиться, что Бог решил: нужен коронованный пик. Позарез. Как будто там подразумевалась опочивальня единого, как он, короля, но человечество сделало своё алчное дело по разделению мира на кусочки. Как Данн сейчас делал с крыльями и ногами несчастной, но невероятно вкусной курицы. Или что это было.       — Точно не хочешь?       — Я же сказал отвалить!       — Ты там тихо, — пригрозил (в шутку, а может, и не очень) Данн. — Не то Тьма быстрее расползётся!       Артур озлобился ещё больше.       — Грызи свою птицу и не докучай мне!       — Чего вперёд не ушёл, умник?       — Не твоё дело!       Живот снова дал о себе знать спазмом. Артура согнуло пополам ещё больше.       — Хватит сопротивляться! Ты от голода помереть решил?       — А ты хватит дразнить!       — Ну ладно, — сдался Данн. — Тогда сейчас доем и приду.       Птицу Данн не доел, потому что Артур, выпавший в осадок от такой наглости, тут же оказался рядом, выхватил половину из его рук и принялся жевать. Прямо с костями, которые показались ему невероятно хрустящими.       Данн лишь в притворной грусти посмотрел себе на руки, а потом во вполне не притворном замешательстве — на Артура.       — Что, уже завоёвывает тебя?       Тот ответил что-то похожее на «не твоё дело».       — А что? Я серьёзно. Вдруг у тебя кровь чёрная, потому что ты вечно раздражён чем-то?       Артур сделал огромный глоток и прокашлялся.       — А может, я такой раздражённый, потому что тьма сидит внутри.       — Не исключено, что твоя собственная, а не… — Данн поискал нужное слово, но, за неимением оного, просто кивнул на висящую левую руку товарища поневоле, — вот эта.       Тот не ответил, прикончив свою еду за считанные минуты. Потом он сел, потянулся и, кажется, собрался заснуть у тёплого костра.       — Так что ты имел в виду под «росло»?       — М? — не понял Артур.       — Про твои земли.       — Я не знаю, как там всё. Может, как у тебя.       — О как. И куда ты тогда потом подашься?       — «Потом» — это когда?       — Когда победим Змея.       Артур глядел в небо, потому что от огня глаза слезились. Он отвык за это время от света, и потому возвращаться к нему было трудно. Думать, что у него ещё есть будущее, — тоже, особенно учитывая ситуацию. Надежды на восстановление дома нет. Её нет даже на собственное выживание! Даже на то, что Ночь отпустит Гриффида, её уже осталось мало. Лишь крохотная искорка, которая теплилась у него в груди. Там, где сейчас, скорее всего, уже разрастался очередной цветок зла.       — Не думал об этом, — ответил за него Данн.       — Тебе правда интересно?       — Нет. Но надо же как-то разговор поддержать.       — Ладно. Поддержи, — Артур перевёл взгляд на него, увидев, что повязка на лбу опять была с кровью. К своему ужасу, отметил, что совесть всё ещё молчала по этому поводу. Капитан сам был виноват. — Что тебя заставляет жить?       — Фэнхуан, — подумав, сказал он. — Корабль. Команда.       — Почему?       — Фэнхуан и корабль — подарок Богини. Я их сохраню ценой жизни.       Артур открыл рот, чтобы что-то съязвить, но вдруг до него дошла суть. Всего. Он усмехнулся и протянул по слогам:       — «Дру-зья-ями-и» вы бы-ыли. Коне-ечно.       Данн выгнул правую, нетронутую, бровь.       — Ну я же не идиот, — продолжил Артур.       — Пока именно такое впечатление было.       Артур попытался кинуть в Данна землю. Не вышло.       — Какого это — быть у Бога в любимчиках? — спросил тогда он.       — Грустно. Лучше не быть.       Артур ожидал иного ответа.       — Почему? — поинтересовался он.       — Потому что я не могу заняться тем, чем мне хочется.       — Почему?       — Не имею права.       — Почему?       — Ты когда-нибудь думал о том, что родился принцем? — снова застал врасплох Артура Данн. — Если я правильно понял, кто ты.       — Нет. В смысле понял-то ты правильно, но я не думал об этом. А должен?       — Нет, конечно. Однако об этом думают другие.       Артур нахмурился.       — И что?       Данн пожевал губу, будто раздумывая, стоит ли дальше говорить или нет. В конце концов, большая часть его мыслей — его. У Артура другой опыт. Скорее всего, другая культура, которая не сойдётся во мнении и воспитании с его. Может быть, Артур даже не поймёт, о чём будет говорить Данн. Что для Данна немыслимо — для Артура может быть чем-то будничным, не заслуживающим переживаний.       — У тебя есть перед ними долг.       — Нету.       — Ты дослушай. Для твоих людей ты человек с заранее определённой ролью. Они считают, что ты автоматически становишься кем-то особенным, если родился в определённой семье, и поэтому ждут от тебя определённых действий.       — Слишком много «определённого». И это их проблемы.       — Согласен, — миролюбиво кивнул Данн, уже жалея, что начал. — Но знаешь, когда начинаются твои проблемы? Когда ты им об этом говоришь. О том, что их ожидания не должны касаться реальности. Потому что у них-то всё по полочкам разложено, им не нужно волноваться о той области, где всё предрешено. Как только им говоришь, что на самом деле определённости у них нет, начинается хаос. А злятся они на тебя, потому что другого на твоё место найти не могут. Теперь понимаешь?       Артур нахмурился ещё больше и прищурился.       — Нет, чудик, не понимаю. На место правителя всегда кто-нибудь найдётся, если не захочу я.       Данна накрыла волна презрения и понимания одновременно. Зря начал, правда. Артур любит спорить. Но хотя бы теперь понятно, почему тьма так охотно распространяется. Данн устало потёр глаза.       — В этом-то «кто-нибудь» и проблема.       — Почему? Если он хочет — пусть будет.       — Если он хочет, не факт, что хотят люди.       — У них обычно не спрашивают.       — А зря, — Данн вздохнул. — Потому что тебе они в случае чего помогут, исходя из ожиданий о том, что ты должен сделать. А «кому-нибудь» — нет. И если ему не помогут, то рухнет порядок.       — И что?       — И то, — он стал злиться. Артур ничем не отличался от того же Луи по своей сути. Удивительно даже, как они не подружились. — Без порядка мир с ума сойдёт.       — А ты что у нас, избранный, чтобы этот порядок сохранять?       — Да, — слишком резко ответил Данн. Артур, хоть и с налётом ехидства, но всё же докопался до его тезиса. — Да, избранный. Вот что такое быть любимчиком Бога.       Артур, если и хотел что-то сказать, то не стал. Данн каждый раз ставил его в тупик своими ответами. Сейчас — тем более.       Они шли по темноте, в которой слабо мерцали, уже три часа (Бахт, разумеется, вёл счёт). Именно мерцали, так как возничий тоже издавал еле заметный жёлтый свет. Прямо как Солнце издалека. Намного слабее, чем Айла видела в первую встречу. Сейчас уже сомневалась, что именно она видела.       Она пыталась разузнать у Бахта, какого это: быть отражённым. Памятуя о реакциях людей в стенах Империи, она задумалась ещё на корабле о том, что, быть может, хоть она и зеркало, но может влиять на состояние людей. Только не понимала, каким образом. Сначала казалось, что она забирает их эмоции, оставляя лишь непонимание и злость. Потом — что усугубляет уже имеющееся состояние. Теперь, чтобы понять, какая из двух теорий верна, — или что верно в целом, ведь, может, есть ещё один или несколько вариантов — стоило спросить у него. Может, тогда она заодно и поймёт, почему при встрече он горел пламенем, а сейчас тлеет остатком костра.       Бахт от ответа уклонялся. Уходил в размышления о её фантастической возможности делать это в принципе, о том, насколько она увлечена идеей спасения всего человечества, хотя хорошо к ней относилось всего лишь несколько человек, и о том, почему она личность. Он утверждал, что, будь Айла обычным зеркалом, у неё не было бы индивидуальности. Она бы не держалась за идею спасения. Не отправилась бы в путь. Не вытащила бы его. Не шла бы сейчас так бодро в логово её, по сути, брата. Айла насупилась, и Бахт тут же указал на то, что эта реакция не его. А раз так, то она неправильно себе представляет свою суть.       Айла обдумала — благо это Бахт делал в избытке, так что проблем не возникло, — сквозь вечный шорох подземной жизни вокруг. Неправильно представляла. Сама не так давно радовалась, что не только эмоции других ощущает, но и свои. Создана она была Ночью ради того, чтобы следить за перемещением Солнца и Змея. Затем стала помощницей в выживании людям. Затем — отшельницей и, наконец, путеводной звездой возничему. Она вернулась к тому, ради чего родилась, но с обратной стороны. Стала направлять, а не следить. Потому что раньше, когда Солнце ещё не было съедено, направлял под её взором Бахт. Может, оттого он больше не светил сильно? Не было в нём энергии гореть?       Айла посмотрела на него ещё раз, думая, что сейчас-то он точно знает, что делать. И речь явно не о том плане, что он им рассказывал до.       Она мотнула головой, осознавая, что Бахт отвлёк её.       На второй раз Бахт завёл разговор о том, чем Айле так приглянулись люди. Она не ответила, снова перенимая состояние мыслителя, но быстро вспомнила о том, что благодаря им она жива. Что благодаря им она — она, чувствующая, имеющая форму и мысли, стремления. Может, она и не зеркало вовсе? Вернее, не только зеркало? Может, она и впрямь у них отбирает. Только не эмоции, а частичку души. Трепет перед Древними. Миролюбие по отношению к животным. Страх перед созданиями Ночи. Умение выживать. Желание сделать как лучше. Ощущение единства с теми, кто рядом. Злость, в конце концов, побуждающая к действию. Упорство. Ничто из этого не было ей присуще до того, как она встретилась с определёнными людьми, этими качествами обладающими. И только людьми. Ни отчаянное желание быть свободной, как у Луи, ни вечный анализ происходящего Бахта ей не доступны без них под боком. Может, поэтому её кровь превратилась в болотную жижу? Потому что на чистый лист её личности наслоились краски других людей?       Это объясняло, какая она, но не объясняло, кто она для других.       На третий раз Бахт просто смолчал.       На четвёртый сказал:       — Удручающе. Как будто меня вывернули наизнанку и показали всему миру.       — Но каким тебя показали?       Бахт перевёл на неё взгляд и замедлился, рефлекторно отсчитав очередной час пути: пошёл уже пятый. Айла ощутила смущение и недовольство, быстро сменившееся степенным безразличием.       — Слабым, — сказал он, снова посмотрев вперёд, на извивающийся коридор. — Глупым. Бесчестным.       Айла хотела что-то сказать, но вспомнила слова Загры. «Беспомощная такая, всё вам на блюде надо». «Бездельница, которая только и знает, что притворяться никчёмной». «Гнить здесь, в нищете». Многословнее, чем у Бахта, но очень похоже. Только Бахт говорил о себе, а Загра половину времени о ней, за что потом извинялась. «Как будто из рук всё начало валиться».       — А каким видишь себя ты?       На этот раз долго молчал Бахт. Он не видел себя, только факты: он возничий Солнца, отдавший его Аджагару; он бессмертный, который, думая, что жить незачем, не отказывался от жизни; он — давший обещание своей прародительнице потомок Бога, решивший, что лишивший людей Солнца Змей важнее подарившей свет Древней. Просто факты, отдающие прогорклостью на корне языка. У него было несколько задач в этой жизни, и выполнил он только одну: выжил. Его выживание — ключ к исправлению ошибок. Хотя, быть может, и то, что он выжил, — тоже ошибка. Он ведь нарушил равновесие этого мира. За такое наказывают.       Бахт не издал ни слова. Тем не менее его эмоции дали исчерпывающий ответ.       Айла, вспоминая всех тех, с кем взаимодействовала, начинала понимать, что всё же была права насчёт того, что является зеркалом. Просто отражающая её сторона была направлена наружу, а не вовнутрь; она не забирала себе эмоции окружающих. Она их усиливала. Давала человеку понять, кто он и что, быть может, ему нужно исправить. К чему стремиться. Для чего это делать. Загра извинилась, но не решила исправить своё положение. Бахт — принял и двинулся дальше. Артур утвердился в своём намерении.       — Это не плохо, — сказала Айла. — Что ты так себя ощущаешь. Главное — что ты делаешь, чтобы это изменить.       — Изменить что?       — Своё мнение о себе. Тебе не нравится, но ты пытаешься доказать, что ошибаешься.       Бахт издал слабый смешок и болезненно улыбнулся. Затем снова принял невозмутимую личину.       — Не всё, что мне не нравится, — неправда.       — Но всё, что тебе нравится, можно сделать правдой, если это касается тебя.       — Похоже, красиво ты говорить всё же научилась, — промолвил Бахт.       — Всего лишь отражаю то, что вижу, — улыбнулась Айла.       Они прошли ещё сорок минут в тишине подземной жизни, прежде чем услышали тяжёлые попытки вдохнуть.       Далеко впереди, за покатым углом, кто-то огромный не мог поймать дыхание. Звучало это жутко, будто всё подгорье тут же закашлялось, пытаясь выдавить незваных гостей из своих бронхов. Натужно, давясь, Коронованный пик сотрясался царапающим глотку кашлем и редкими вдохами, к которым затем присоединились рык и удары. Сначала тихо, потом всё громче, и чем ближе Бахт и Айла были к источнику звука, тем быстрее они шли и тем чаще Бахт хмурил брови, переводя взгляд на свой перстень.       — Что такое?       — Кажется, со Змеем что-то не так.       Когда задыхающиеся вдохи, смешанные с рыком, стали громче самого шумного места планеты, они наткнулись на Данна, всеми силами закрывающего уши. Бахт кинулся вперёд. Айла хлопнула капера по плечу, давая о себе знать, и указала в сторону шума. Данн кивнул.       Перед ними открылась картина задыхающегося Змея и оглушённого Артура. Он пытался справиться с рычащей агонией, но об остатке сознания говорили только открытые глаза. Аджагар, для которого пространство размером в половину подземного мира было мало, извиваясь, бился о стены и потолок пещеры, с которых огромными комьями падали камни и почва. На теле виднелся разрез, но он не был глубоким, а рык и удары присоединились позже к тяжёлой попытке вдохнуть. Шум дребезжал глубоко внутри и уходил в многочисленные проходы. Бахт, собрав в лёгкие как можно больше воздуха, выкрикнул имя Змея. Тот, резко ухнув головой к ним, рыкнул ещё раз, открыв глаза. Айла была размером с его зрачок.       — Ты! — зашипел Аджагар с болью. Из его глотки донёсся звук рвоты, но на них не обрушилось ничего. — Я тебя помню!       — Приятно, — ответил Бахт. Айла отошла подальше на всякий случай. Если она и правда усиливает впечатление о себе, то к великой рептилии лучше не подходить. Она решила, что Артуру её помощь нужнее. — Что с тобой?       — Не будешь проклинать меня? — продолжал шипеть вперемежку с одышкой Аджагар. — Грозитьс-ся убить?       — Нет.       — Ты с-смышлёный, в отличие от… — Змей не договорил, попытавшись то ли проглотить застрявший в горле комок, то ли выплюнуть его. Затем снова хрипло вдохнул. — Тех двух.       — Я не убивать тебя пришёл.       Данн, начавший отходить от монструозного оглушения, с удивлением следил за Бахтом. Артур махнул рукой, давая знать, что в порядке, но осмысленность в его глазах не появилась.       — Да что-с ты?       Снова кряхтение.       — Если не скажешь, что с тобой, то мне и пытаться не нужно будет.       Змей задвигался, словно пытаясь принять удобную позу. Петли обсидиана стали царапать пещеру изнутри, отрезая пути отступления. Теперь Змей смотрел на Бахта сверху вниз, сжимаясь кольцами вокруг оставшейся в пещере троицы.       — Твои глупые пос-сланцы, — натужный глоток. На Бахта упала слюна, но он не обратил на это внимания, — решили, что могут.       — Они не знали, что ты в беде.       Аджагар засмеялся лающим смехом, а затем судорога свела всё его тело.       — Солнце застряло в горле? — поинтересовался Бахт. Артур, с подачки Айлы севший на пол, промаргивался. Змей, светящий красными глазами не хуже яркого пламени, изнутри, казалось, светлел. Артур невольно подумал о том, что это очень похоже на него, — только Артура поедала тьма, а не свет. Он, когда они с Данном дошли до входа в пещеру, думал, что будет больше удивлён своей цели. Оказалось, что Коронованный пик, уходящий до небес ввысь, поразил его больше Змея, который был схож с Ночью. Только она была более бесформенной и человекоподобной. Этот же отливал жёсткой чёрной границей и был похож на старое, доживающее последний день животное. И хотя Данн призывал не спешить, Артур бросился на Змея. Неудачно. Настолько, что Данну пришлось стрелой прожечь дыру в языке рептилии, лишь бы она, отвлекшись, не съела храброго глупца.       — Злорадс-ствуешь.       — Вовсе нет. Я могу помочь.       — До пос-следнего ждал.       — Если бы хотел твоей смерти, прождал бы ещё немного.       Змея чуть не вывернуло кишками наружу. Ещё больше слюны попадало вниз.       — Ты мне не можеш-шь помочь.       — Могу.       — Как-с?       — Скажи, что конкретно случилось.       — Я могу тебя с-съес-сть.       — Если бы хотел — уже бы сделал.       Аджагар опасно ухнул ещё больше вниз, почти достигая головы Бахта, но судорога не дала ему закончить дело. Или хотя бы вызвать устрашение. Кольца подрасслабились.       — Оно прикипело-с, — прошипел Змей удушливо. И затем, растеряв всю свою спесь, положил голову и переходящую в желудок часть на землю: — Вытащ-щи.       — Артур? — Бахт обернулся. Тот сквозь звон в ушах ничего не слышал и попытался знаком это объяснить. Тогда Бахт поискал глазами меч и указал на него.       — Убьёш-ш-шь, — разозлился на этот жест Змей, пока Артур, поднимаясь усилием воли, направился по указке возничего.       — Я зашью, — вступила в разговор Айла.       — Чем-с?       — Волосами.       Аджагар будто каркнул.       — Не смеш-ши меня!       — Ты либо умрёшь, либо доверишься, — ответил Бахт, наблюдая, как Артур берёт меч и неуверенно идёт к нему. — Выбирай.       Змей выдохнул и снова закашлялся.       — Убью вас-с после.       Артур выставил перед глоткой Аджагара лезвие и вопросительно посмотрел на Бахта. Тот, подойдя ближе, длинно прочертил пальцем по чешуям поверх прорывающегося наружу света. Айла приготовилась. Артур кивнул. В конце концов, он к этому готовился. В конце концов, он решил, что дойдёт досюда и выполнит свою клятву, чтобы иметь хоть какой-то шанс спасти Гриффида. Только было обидно, что он воображал себе цель огромным, мощным чудовищем, подобным дракону по свирепости и трудности победы, а Змей оказался… змеёй. Исполинской, да, но в какой-то степени даже жалкой. Артур скривил губы. Хотелось стать героем подвига, а станет… тем, кто просто оказался в подходящее время в определённом месте. Он со всей силы воткнул меч в чешую, и она прорезалась ещё легче, чем в прошлый раз. Наружу хлынула смоляная кровь. Лезвие прошло сквозь сосуды, кольца трахеи и ткань пищевода, уткнувшись в шар. Артур пошёл ниже по телу Змея, стараясь не упасть под натиском жидкости и агонистических биений Аджагара. Он не слышал, что происходит, но и не особо желал. Он выполнит свою миссию. Дойдёт до подземного мира. Достанет друга. Останется там навсегда из-за почти занявшей его тело тьмы. Если нет — если Бог всё ещё охраняет его, как последнего жителя закрытого облаками царства, — то Артур сделает всё, чтобы то, что испытал он, больше не испытал никто.       Что-то вышло из разреза: большой предмет сквозь податливые края щели. Стало ярко. Ярче, чем от костра. Ярче, чем от пожара. Артур закрыл глаза. В спину его ударила волна необъятной энергии.       Аджагар, проклявший пришедших к нему в сотый раз, всё же согласился их выслушать. Они не дали ему умереть. Глупцы. Однако возничий Солнца был прав — Змей у них в долгу за спасение, за освобождение столь вкусного светила из его утробы. Без него было холодно. Тоскливо. Оно, разрушив часть свода, теперь сияло под потолком без возможности дотянуться до неба. Оно шумело. В возмущении, в ярости, в страхе. Обвиняло возничего в безалаберности, Змея упрекало в жадности, людей — в неблагодарности и, кажется, совершенно не заботилось о своём недавнем пленении. Оно желало уйти. Как то было не иронично — в ночь. Распасться на тысячу звёзд снова и составить компанию своим родственникам на тёмно-синем полотне.       Возничий слушал, опустив голову. По большей части для того, чтобы следить, что Аджагар не позволяет лучам проникнуть вниз, к людям и странному существу, его сопровождавшим. Они не могли выдержать такого близкого света, а обсидиан чешуи был единственным, что могло их укрыть. Змей согласился помочь только из-за того, что ему не дали умереть. Дурачьё.       «Я вернусь», — верещало Солнце громким, оставляющим эхо голосом.       — Ко мне в желудок-с, — издевался Аджагар, хотя и не желал в скором времени его снова глотать. Раньше Змею хватало отражённого света, далёкого света, чтобы держать кровь тёплой. Когда он вырос, голод по жизни стал ещё больше. Съеденное Солнце его утолило до тех про, пока не стало сжигать изнутри. Медленно, планомерно пожирать в ответ. Он попытался его выплюнуть, чтобы остыть и съесть позже, а оно вожглось в его пищевод и закупорило сначала этот, а затем и дыхательный путь. Ему повезло, что попались болваны, решившие его спасти.       — Почему тебе так важно Солнце? — спросил у Змея возничий. Тот повторил свои мысли. Возничий улыбнулся. — А тебе, друг, зачем важно вернуться на небо?       «К родным хочу, отчего же ещё?»       — Ты помнишь, для чего было создано?       «Для чего — неважно! Я звёзды, которым положено быть на небе!»       — Как раньше?       Солнце вспыхнуло.       «Разумеется!»       — Но тебя ведь создали не для этого, — ответил возничий, а затем перевёл взгляд на Аджагара. — Вот тебя — какую тебе цель дали перед рождением?       — Я должен-с вернуть тьму.       — Но разве ты не есть Тьма воплоти?       Аджагар задумался. Ночь отдала ему колоссальную часть своей энергии, своей жизни. Везде, где он ползал, был мрак. Всегда.       — Солнце, для чего тебя создали?       «Для того, чтобы продлить жизнь».       — Но разве ты, сознание тысячи звёзд, не стало теперь самой жизнью?       Аджагар сощурил глаза.       — Ты-с, возничий, напоминать хорош. А с-сам для чего родилс-ся?       — Я не знаю, — признался он.       «Ты — возничий!» — возмутились одновременно Солнце и Змей.       — Возничим был Атон, — ответил Бахт, отчего светило ещё раз вспыхнуло. — Те, кто пришли после него, — дети Солнца. Мы не знали, для чего родились, и просто перенимали чужую роль.       Аджагар зашипел. Он не знал, что нынешние возничие — дети светила. И тогда действительно выходило глупо, что они пленили собственного родителя.       «Что ты хочешь этим сказать?»       — Ты знаешь, для чего я был создан?       «Нет».       — А ты?       — Нет-с.       — Тогда я могу написать себе правила сам.       «Так нельзя».       — Ты тоже, Солнце, когда-то было новшеством. И ты, Змей. И каждый, кто сейчас тобой защищён, — он кивнул вниз. Кисти его, несмотря на мнимую расслабленность в голосе, сжимали друг друга до побелевших костяшек. — Неодушевлённый предмет, обрётший сознание. Человек, отрёкшийся от Древних, — (Змей ехидно хихикнул), — и человек, ставший Богине больше, чем безликой сущностью, которую нужно защищать. Мир меняется, и ни один из нас не выживет, если продолжит держаться за стремления прошлого.       Змей остался подозрительным. Солнце же было тронуто этой речью и оскорблено одновременно. Конечно, оно — немыслимое посреди первородной тьмы. Однако новые правила могут не прижиться. Особенно без участия создателей этого мира.       «Ты плюёшь на Древних. На нас».       — Древние спят, — возразил Бахт. — Ночь не может войти в этот мир боле. Ты, Солнце, звучишь одним голосом, а не хором многих. Ты теперь — единица, не множество.       Солнце замерло. Даже если оно и пыталось что-то сделать, у него это явно не выходило. Аджагар поудобнее устроился, ощущая, как около чешуи на груди копошится жизнь, а на шее исчезает шов. Чудесные свойства регенерации. Ещё бы на внутреннюю поверхность работали.       — Это не меняет того-с, — прошипел он, — что мне лакомо Солнце.       «Я сожгу тебя!»       — Какого было там, в его желудке? — спросил Бахт у светила.       «Как в темнейшую и самую склизкую ночь», — пожаловолось оно, тем не менее, с некоторой радостью.       Возничий, уже готовивший какой-то ответ, оторопел и застыл с открытым ртом. Буквально на несколько секунд, за которые Аджагар поглумился над ответом Солнца.       — Что же в этом плохого? — изумился Бахт, в свою очередь удивив обоих своих собеседников. — Ты же родилось из чрева Ночи!       «Но в нём я не было узником».       — Хорошо, а тебе какого было с Солнцем в желудке? — спросил Змея он.       — С-сначала — как в яйце. Тепло, с-сухо и хорошо. Потом… я говорил-с.       — Вы же буквально даёте друг другу почувствовать начало жизни вновь! — воскликнул Бахт.       — Мы говорили-с о долге, — в унисон напомнили ему собеседники.       — Да, — спохватился он, надеясь, что на его актёрство оба купились. — Да, разумеется. Просто я нахожу невероятным то, что, будучи светом и тьмой, вы друг без друга не можете.       «Можем», — возмутилось Солнце.       — Допустим, — согласился Бахт. — Но хотите ли, если, пусть и на малую долю времени, вы… вам приятно в ночи и яйце?       Они подтвердили.       — Вы — единственные друг для друга, кто может дать это почувствовать. Или я ошибаюсь?       — При чём здес-сь долг?       Бахт вздохнул, успокоившись. Нужно было собраться с мыслями и открытиями, которые воистину потрясли его. Они враждуют, хотя вместе могут достичь большего — в первую очередь для себя. Они жаждут друг от друга избавиться, хотя, по сути, роднее друг другу, чем кому бы то ни было ещё. Роднее и приятнее. Солнце — всеохватывающий свет — родилось из холода и темноты. Аджагар — всепоглощающая тьма — из тепла и в наиболее светлый период года. Они антипод тому, что позволило им родиться. Тем не менее они позволяют выйти в мир другим.       — Ты, Солнце, говоришь, что не было в утробе матери пленником, — вернулся к разговору Бахт. — А если бы было?       «Я бы не родилось».       — И что тогда?       — С-смерть, — прошипел Змей. — В моей кладке вс-се невылупивш-шиес-ся задохнулис-сь.       — Тоже так думаю, — согласился Бахт. — Ведь если жизнь не получает свободу, то она быстро чахнет. Свободу выбора в первую очередь. Долг здесь при том, что он и есть этот выбор.       Солнце прерывисто загудело. Змей хотел рассмеяться, но только закряхтел.       «Меня не спрашивали, хочу ли я светить людям».       — А меня-с — хочу ли вернуть тьму.       — Теперь спрашивают. Раньше мир перестроился из-за вашего появления. Теперь он меняется вновь. Вопрос в том, станете ли вы частью этих изменений или, быть может, даже теми, кто их пишет.       Змей сощурился ещё больше. Такая перспектива ему нравилась: стать главным. Чтобы всё было, как хочет он. Был нюанс.       — Ес-сли говоришь такое, значит, ес-сть предложение.       — Только темы для размышления.       «Я хочу вернуться к звёздам».       — Они исчезнут, как только ты выйдешь. Они привычны к ночи, не к дню.       «Тогда я хочу, чтобы была вечная ночь».       — Они потухнут из-за обилия темноты.       «Быть того не может».       — Это происходит сейчас. Исчезают звёзды, растения. Кусочки земли.       «Из-за того, что меня съел этот червяк?»       — Червяк-с тебя с-съес-ст ещё раз-с!       — Аджагар, разве ты выживешь, если сделаешь это в ближайшее время?       Змей насупился. Он забыл, что к этому времени собирался перестать слушать.       — Я не могу вас уговорить ничего сделать, но я хочу понять, что можно предпринять, чтобы стало лучше всем. Я могу только дать факты. Тьма убивает Древних и их потомков, поскольку больше некому её прогонять. Солнце не переварить: оно сожжёт что угодно. И на земле всё ещё есть существа, которым для рождения необходимо и ты, Солнце, и ты, Змей. Вы оба хотите домой, но не способны вернуться, ибо приняли другой облик. Солнце не может не светить, потому что иначе погибнет всё живое и в первую очередь — собратья-звёзды. Аджагар не может съесть Солнце, поскольку тогда сгорит изнутри, но и не может не съесть, потому что тогда впадёт в вечную гибернацию.       «Что в этом нехорошего?»       — То, что без холода, который несёт с собой Змей, ничто не будет остывать. А раз так, то есть вероятность, что всё погибнет, но на этот раз от жары.       — Ты хочеш-шь, чтобы мы продолжили гонку-с, — недовольно прошипел Аджагар.       «А что? Посмотрим теперь, кто быстрее!»       — Я не с-соглашус-сь. Мне нужно тепло-с. Никто, кроме С-солнца, его в таком количес-стве не даёт.       — Тогда, может, возможен компромисс? — дружелюбно улыбнулся Бахт. — Раз в период Солнце тебя греет, в остальное — ты помогаешь равновесию мира.       «С чего это я должно согласиться? А если он не выплюнет?»       — Это мы уже проходили. И я буду следить.       Змей согласно зашипел. Солнце мерно попыхивало в раздумьях.       «Хорошо. Раз в сто дней».       — С-слишком редко! — взревел Змей, чуть распуская кольца. Бахт спешно заумолял его вернуться в прежнее положение. — Раз в дес-сять!       «Слишком часто! Раз в пятьдесят!»       — Тебе ещё нужно восстанавливаться.       — Хс-с-с, — предостерегающе шикнул Аджагар. — Тридцать.       «Хорошо».       Он думал (с некоторым облегчением), что умер окончательно. Дважды он был на грани, дважды его возвращали. На третий раз должно было всё завершиться. Если нет — значит, его цель ещё не выполнена.       Он, прикрыв глаза, в полусне утекал вниз по реке. Голубоватый свет заполнял всё пространство, над ним звенела дорога звёзд, аккуратно тянущаяся в мир живых. Было спокойно. Ничего не вызывало ни волнение, ни раздражение, ни предвкушение, ни отчаяние. Сбросив груз тьмы, влился в поток душ, плавным водоворотом уходящий на бесконечное дно.       Он слышал мать.       Воспоминание, погребённое в глубинах сознания, выплыло на поверхность. Её голос — мелодичный, высокий и слабый — говорил о том, что у него будет лучшая жизнь. Что он будет королём лучше, чем отец, хотя казалось, что это невозможно. Что народ встретит его со всей своей любовью и увидит, насколько он честный, миролюбивый и справедливый.       Он слышал Данна.       Капитан Корабля четырёх сезонов говорил о том, что нет права на эгоизм, если ты избран. Богом, судьбой, людьми.       Он слышал Гриффида.       Друг говорил о том, что его жизнь закончилась и незачем её возвращать в обмен на свою. Артур нахмурился. Гриффид такого не говорил никогда. Однако этот призыв, почти мольба, становился всё громче, будто голос прорывается сквозь стену, которая с каждым словом становится тоньше.       Затем рывок вперёд. Неясная чернота белых цветов. Вознесение.       — Пульс есть.       Послышался тяжёлый, радостный выдох. Одышка. Шевеление огромного тела.       — Везучий.       Шипение. Едва сдерживаемое ликование. Упрёки.       — Надпись исчезла.       Радость без слов. Рука на плече. Левом, вернувшем чувствительность.       Гудение.       Свет. Он открыл глаза.       — Ты свободен.