Глава 3

                    — Е Сиу сошла с ума! — бескомпромиссно заявил Таньтай Цзинь, врываясь на чердак. Хуа Мэй, прибиравшая на столе, едва не выронила из рук книги.       — Вот как?       — Она ходит за мной весь день. Спрашивает о моих чувствах.       Хуа Мэй хмыкнула. Она помнила этот эпизод по дораме; на её взгляд, довольно грустный. По сюжету Ли Сусу сказала ему, что кто-то точно станет ему другом, на что он ответил, что никому не нужен и ему все равно.       Был ли этот диалог… таким же точно?.. Или Таньтай Цзинь все же не настолько одинок?       — И… ты поговорил с ней?       — Нет, — коротко ответил он, становясь у окна и глядя вдаль почти гордо. Хуа Мэй подавила улыбку, но это выглядело даже мило!.. Какой-то детский протест, она не ожидала подобного от Таньтай Цзиня. Он что, напрочь игнорировал бегающую вокруг него Ли Сусу?       Спросить его об этом она не успела — дверь открылась, пропуская крадущуюся Чунь Тао, никак не ожидавшую, что здесь кто-то будет.       — Ой, — девушка стушевалась, пригвожденная к месту тем самым наводящим ужас немигающим взглядом принца. — А-а…       — Тебе что-то нужно? — любезно уточнил Таньтай Цзинь, и Хуа Мэй подумала, что если бы он обратился к ней таким тоном в начале их знакомства, её голос бы превратился в сущий писк. Похоже, Чунь Тао была в похожем состоянии.       — М-м… Вот… госпожа велела оставить здесь… — пролепетала Чунь Тао, протягивая сложенный стопкой теплый верхний халат.       Таньтай Цзинь не сделал ни малейшего движения, поэтому Хуа Мэй, мысленно вздохнув, забрала подарок и мило улыбнулась:       — Госпожа так добра.       Вряд ли хоть кто-то в помещении не заметил скептическую ноту в произнесенной фразе. Даже если Чунь Тао собиралась сказать что-то в защиту Е Сиу, она потеряла мысль, как только принц вновь заговорил:       — Что-то еще?       — А-а… нет, — поежившись, служанка засуетилась и быстро ретировалась из комнаты.       Хуа Мэй покачала головой и протянула халат Таньтай Цзиню.       — Держи. Это тебе подарили.       Сверху красовалась записка «Не мерзни». Что ни говори, хотя рассуждения Ли Сусу о боге демонов выводили её из себя, редкие здравые мысли и проблески заботы игнорировать было нельзя.       Подарок явно что-то тронул в Таньтай Цзине, Хуа Мэй по глазам это видела и читала в том, как он сразу его надел. Хотя, зная специфичность его мышления, нельзя было сбрасывать со счетов и тот вариант, что он просто решил, будто надо брать что дают, тем более, день холодный. Но, если она правильно помнит, этому халату не суждено стать постоянным предметом гардероба после встречи с Е Цзэюем.       — Я видела сегодня молодого господина Е, — как бы отвлеченно начала она. — Мне он показался заскучавшим. Постарайся не сталкиваться с ним в ближайшее время, как бы он не придрался.       Таньтай Цзинь задумчиво кивнул.       — Понял.       К сожалению… предупреждение пропало втуне.       Предсказать, где именно появится Е Цзэюй, было невозможно, и Таньтай Цзинь не избежал неприятной встречи с ним.       Он вернулся вскоре после того, как ушел; Хуа Мэй еще даже не закончила вытирать пыль на полках и сортировать сваленные кучей на нижнем ярусе свитки, и по мрачному выражению лица ей все стало понятно.       — Покажи, — тихо попросила она.       Рукаву в самом деле нещадно досталось.       — Е Сиу сказала, это не заштопать, — Таньтай Цзинь выглядел бы почти как обиженный ребенок, если бы его лицо было сейчас немного подвижнее.       — Это так, — и прежде, чем принц совсем помрачнел, добавила: — Но, как помнишь, можно залатать эту дыру иначе.       Таньтай Цзинь немного просветлел и посмотрел на неё… ну, с очень большой натяжкой это можно было назвать надеждой. Но, вздохнув и велев себе быть честной, Хуа Мэй расценила это выражение как нетерпеливое ожидание. Ну, как конфетку малышу дать.       — Отдай мне, я зашью, — не выдержав мысленных сравнений, улыбнулась она. В груди защекотался смех, когда она увидела приподнявшиеся уголки губ Таньтай Цзиня и тихое самодовольство во взгляде.       Однако надолго оно не задержалось, сменившись сосредоточенностью.       — Меня вызвали в императорский дворец.       — Тебя сопроводить?       Он покачал головой.       — Е Сиу решила пойти со мной.       Ну, да, тогда Хуа Мэй там лишняя.       — Будь осторожен, — предупредила она, покрепче прижимая к себе еще хранящий тепло Таньтай Цзиня халат.       Он коротко кивнул и стремительно ушел. Хуа Мэй не сдержала тяжелого вздоха. А вот и первый звоночек к грядущему побегу в Цзин, император Шэн задумал убить заложника. Скоро события закрутятся с неимоверной скоростью, но думать об этом она пока была не готова.       По крайней мере, Хуа Мэй может занять ожидание вышивкой.       

***

      Их новая встреча не состоялась ни в тот же день, ни в последующий. Е Сиу вцепилась в Таньтай Цзиня мертвой хваткой, подозревая его — и вполне справедливо — в безвременной кончине главы У, а поутру все поместье подняла на уши служанка Е Бинчан, Цзя Хуэй. Её госпожа пропала во сне, и в течение дня все взволнованно наблюдали за возней нового управляющего, Пан Ичжи.       Таньтай Цзинь замечал свою служанку несколько раз в течение дня, но она была занята своими обязанностями, поэтому он не счел нужным её отвлекать. Лишь поздно вечером, устав присматривать с помощью ворона за праздно ожидающими, что демон сам залетит в ловушку, Пан Ичжи и Сяо Линем, он вернулся в комнату, где обнаружил халат, который обещала зашить девушка.       С интересом развернув предмет одежды, Таньтай Цзинь нашел взглядом вышивку. В прошлый раз это была мелисса, означающая, как он запомнил, взаимопонимание и симпатию. Теперь на порванном рукаве и симметрично на другом распустились скромные колокольчики. Что должны сказать ему эти цветы?..       Он так увлекся рассматриванием нежных соцветий, что едва не забыл о намерении написать подсказку Сяо Линю. Зная этого человека, он мог быть уверен, что, получив информацию о местонахождении Е Бинчан, тот будет сосредоточен на её спасении, а не на том, откуда появилась написанная намеренно кривым почерком записка.       Таньтай Цзинь не ожидал, что окажется в переплете сам. Ему не снились сны; какой интерес он мог представлять для демона, черпающего свою силу из людских кошмаров? И все же демоница явилась за ним, и будто этого мало, Е Сиу вдруг оказалась настолько озабочена его судьбой, что вцепилась в него и не отпускала.       Из-за черной дымки с фиолетовыми проблесками было почти не видно, что происходит во дворе, внезапно охваченном шумом, но Таньтай Цзиню показалось, что где-то за спинами Пан Ичжи и Сяо Линя, пытавшихся остановить демона, мелькнуло знакомое раскрасневшееся от бега лицо.              Хуа Мэй ругала себя за беспечность. Как могла она забыть, что на следующую ночь после исчезновения Е Бинчан демоница похитит Таньтай Цзиня?.. Но посыпать голову пеплом бесполезно, все, что она увидела, когда прибежала вслед за принцем Линем, — уносимых вдаль Таньтай Цзиня и Е Сиу, точнее, Ли Сусу. Чувство досады не успело укорениться в сердце, она заставила себя выдохнуть и успокоиться, насколько это представлялось возможным.       То, что Ли Сусу с ним, даже хорошо. Ей полезно будет для развития здравых мыслей увидеть историю семьи принца-заложника и как он оказался в своем нынешнем положении. А Таньтай Цзиню понадобится кто-то, кто остановит его от самоубийственных порывов. И хотя корыстные мотивы Ли Сусу не внушали Хуа Мэй никакого доверия, в такой ситуации она была лучше, чем вовсе никого.       А Хуа Мэй будет ждать. И исправлять последствия, что наверняка потребуется.       

***

      Цветы ужаса совершенно не соответствовали своему названию. Изящные, сияющие — они вызывали любые чувства, только не страх. Хотя Таньтай Цзиню ли судить?..       Магия демоницы на нем не сработала, во всем саду оставался лишь один бодрствующий человек, с призрачным любопытством осматривающий распустившиеся соцветия.       — Таньтай Цзинь!..       Е Сиу. Даже интересно то, что она сумела проснуться, когда никто другой этого не смог, но, что творится в её голове, Таньтай Цзинь давно перестал понимать. И хотя соблазн оставить её барахтаться в лозах отчаяния был велик, он не мог позволить себе столь опрометчивого поступка. Он оставил Сяо Линю наводку на это место; скоро здесь будет он сам, Пан Ичжи, драконье войско — демон силен, но ученик Сяояо наверняка сможет создать хотя бы временную ловушку, если не убьет тварь. Всех похищенных вернут назад, и если Таньтай Цзинь сейчас удовлетворит мелочное желание отыграться, впоследствии его шкуре придется тяжко, никаких лекарств его служанки не хватит.       Е Сиу, похоже, не ожидала никакого подвоха с его стороны или умело притворялась. Во всяком случае, ему показалось, что она действительно была заинтересована местонахождением сестры, которую еще совсем недавно пыталась сжить со свету. Е Бинчан он нашел некоторое время назад. Удивительно, что за сутки миролюбивая, здоровая девушка пришла в такое изможденное состояние. Цветы ужаса распустились на ней буйным цветом. Что терзало её сердце с такой силой? Сколько тревог она прятала за нежной улыбкой и опущенными долу глазами? Таньтай Цзинь не испытывал желания узнать. С тех пор, как ему приоткрыли глаза на мотивы поступков Е Бинчан, он больше не хотел копировать поведение Сяо Линя по отношению к ней. Зачем, если результат предрешен его положением заложника?.. Только зря прикладывать усилия.       И он был прав в своих подозрениях, Е Сиу не случайно сопровождала его во дворец накануне. Что она хотела о нем узнать, зачем заходила в холодный дворец? Стоило поймать её за язык, она замерла, но уже через секунду бросала вызов пустой отговоркой. Спорить с ней Таньтай Цзинь тоже не собирался. Какова бы ни была её цель, Ин Синь ничего связного не смогла бы ей сказать, а больше никто в Шэн не знает о нем столько, сколько она.       — Освободим их, — Е Сиу решительно принялась дергать лозы, опутавшие Ин Синь. Не приходило ли в её пустую голову, что едва ли жертв демона так просто разбудить?.. Задать этот вопрос Таньтай Цзинь не успел — цветы ужаса выбросили в воздух клубы белесой пыльцы, а Е Сиу, размахивая рукавами, разогнала облако. Сладковатый запах коснулся обоняния, и тело внезапно потяжелело, поддаваясь сонной магии.              Едва туман рассеялся, Таньтай Цзинь обнаружил себя в месте, где никогда не был, но отчего-то чувствовал, что оно ему знакомо. Звон колокольчиков, уютные дома, так естественно выглядящие рядом с лесом, не мешающие ему, но и не забитые им, — племя Июэ было близко к природе, за что их нередко за глаза звали то колдунами, то дикарями. Но Таньтай Цзинь не в силах был избавиться от чувства, что здесь он мог бы быть на своем месте.       Мимо порхнула бабочка, и то, что он не услышал её шепот, лучше всего говорило о том, что его вовлекло в видение неслышащего птиц и животных; судя по юной Ин Синь, прошедшей мимо, это были её воспоминания.       Бабочка летела к молодой женщине, чьи заплетенные в сложные косы волосы венчали более изысканные украшения, чем носили уже знакомые Таньтай Цзиню Лань Ань и Ин Синь. Он никогда прежде её не видел, но при взгляде на её лицо в груди что-то странно дрогнуло в узнавании. В зеркале он видел точно такие же глаза.       Она — принцесса племени Июэ — собиралась покинуть родной дом ради своего народа. Когда окружающая обстановка внезапно сменилась другим воспоминанием, Таньтай Цзинь даже не обратил внимания на Е Сиу, не отходящую от него ни на шаг, — он был поглощен её видом, тем как она ступала навстречу судьбе, как шла к человеку, которого он не видел двадцать лет и которого должен был звать отцом.       — Клан Июэ примкнул к нам!.. Принцессе Июэ Жуань Жуань, известной кротостью и добродетелями, присваивается титул наложницы Жоу! Эту свадебную церемонию встречает вся страна!.. Вечной любви Их Величествам! Процветания вашим потомкам!..       Они были счастливы друг с другом. Политический брак обернулся редкой удачей, дав начало прекрасной любви. Наложница Жоу стала императору Таньтай Уцзи спутницей жизни и верным другом, а долгожданная беременность подарила им безграничную радость.       Таньтай Цзинь смотрел на них, своих родителей, и запоминал все: счастье матери; улыбку отца, которой он никогда не видел; то, как он собственноручно шил детские рубашечки и штанишки, преисполненный ожиданием; то, как мягко клал ладонь на живот матери, будто вслушиваясь и улыбаясь, когда ощущал пинок ребенка. Была ли это единственная ласка, которую Таньтай Цзинь знал от отца в своей жизни?..       Сказать, что Таньтай Уцзи совсем не был озабочен его судьбой, было нельзя. В конце концов, он оставался принцем, и императору необязательно нужно было видеть его, чтобы отрядить пару учителей заниматься образованием опального сына. В противном случае, в Шэн прибыл бы не ребенок, достаточно соответствующий статусу, а маленький звереныш. И все же…       Все же наблюдать, как это мирное и радостное время обратилось пеплом глухой ночью, когда он родился, было почти слишком.       Таньтай Цзинь ничего не почувствовал, когда услышал приказ императора спасать наложницу Жоу. Быть неподверженным чувствам порой являлось благом, как теперь — видя сложившееся положение трезво и со стороны, он понимал отца. Дети могут родиться и другие, печаль однажды сгладится, хоть и не забудется; а дорогая сердцу женщина у него одна. Выбирая между собой и матерью, Таньтай Цзинь тоже выбрал бы мать. У неё была хорошая жизнь, а что у него?.. Одни неурядицы. Ему было бы не жаль такой жизни, будь возможность разложить карты иначе.       Но этой возможности не было, не может быть. Люди не возвращаются к жизни, как бы живые этого ни желали. И сердце Таньтай Цзиня… болезненно сжалось, когда мать, сквозь слезы и боль, обратилась к паникующей Лань Ань:       — … нужно спасти ребенка. Не дай ему умереть ради меня!.. У него будет доброе сердце…       Мама… не хотела жить благодаря его смерти. Насколько она ждала его?.. Насколько любила, просто за то, что он есть? Утешала ли она себя, оправдывая свой выбор, или в самом деле верила в него, в его чистые душу и сердце?       Она выбрала его, потому что любила всегда, без условий, без требований.       Доверила его своим ближайшим прислужницам, но они… ах, они не разделяли её любви. Таньтай Цзинь помнил, чем все закончилось. Одна ушла, другая предала. Пусть они молили скорбящего императора сохранить ему жизнь, он был просто их долгом перед его матерью. Слишком трудным, слишком странным. Слишком изломавшим им судьбу.       Его не должно быть на этом свете, как сказал Таньтай Уцзи. Наверное, в душе они тоже так считали, но не могли нарушить последнюю волю своей госпожи.       С губ императора срывались слова. Наверное, обидные, ранящие — они кололись и оставляли порезы, извне незаметные, но сочащиеся то липким жаром, то холодом.       Он мне не сын, сказал Таньтай Уцзи. Не это было больно, Таньтай Цзиню доводилось слышать, как люди под влиянием сильных чувств кричат вещи, о которых позже сожалеют и просят прощения. Он, возможно, плохо это понимал, но запомнил, что так делают. Чудовище. Так вопили повитухи, принимавшие роды, то же повторил отец, не взглянув ни разу на младенца.       Не страшно то, что его не признали, — спустя время сердце императора могло бы дрогнуть, ведь — Лань Ань верно подобрала слова — в нем течет кровь наложницы Жоу, его она оставила как продолжение себя. Страшно то, что в нем не увидели человека. И с тех пор… он влачил существование животного. В Цзин слуги и другие принцы хотели, чтобы он лаял, как собака. В Шэн все на него смотрели, как на диковинного зверька, не умеющего плакать и отбиваться.       Почти все…       Существует человек, который помнит, что он способен испытывать боль, не для того, чтобы её причинять.       Его служанка. Его…       Созданные видением Лань Ань и Ин Синь убегали прочь, добившись милости императора, а Таньтай Цзиня опалило осознанием, которому до сих пор он не придавал никакого значения. Зная свою служанку уже полгода, он так и не озаботился тем, чтобы узнать её имя. Она просто была, всегда рядом и всегда готовая помочь. Поначалу она не была ему интересна, он ждал, когда доброта обернется ядовитой змеей, но её присутствие стало привычным — настолько, что такая деталь, как имя, оказалась несущественной. Она стала просто его служанкой, отчего-то заботящейся о нем, дающей ему ответы на те вопросы, что он не мог задать другим, чтобы его не смерили уничижительным взглядом и не назвали странным, ненормальным, и не боящейся его.       Имя. Он должен узнать её имя.       — …Ваше Величество, вот список счастливых имен из палаты ритуалов. Выберите одно.       Чиновник с почтительным поклоном протянул празднично-красную бумагу.       Счастливые имена… Его имя было каким угодно, но не счастливым, и подтвеждение этому Таньтай Цзинь увидел на лице отца, взявшего лист не то равнодушно, не то обреченно — как человек, которому нет дела до того, что написано на этой бумаге. Ему больше не было дела. Не тогда, когда он больше не мог разделить радость выбора имени с любимой женщиной, давшей жизнь долгожданному ребенку.       Таньтай Уцзи совершенно точно не был счастлив и не желал дарить счастье тому, кого винил в своем горе.       Бумага занялась пламенем мгновенно. Огонь пожирал вязь иероглифов, навсегда стирая те судьбы, которые мог прожить Таньтай Цзинь, выживи его мать той ночью. Тлеющий прогоревший лист упал на ковер, рассыпаясь пеплом, — точно так же, как и чаяния императора.       Таньтай Цзинь не знал, о чем думала Е Сиу, молча смотревшая на трагедию в императорской семье Цзина; он предпочел бы, чтобы её здесь не было. Это её не касалось, это только его — но кого интересует его мнение?..       Вероятно, только демоницу, вырвавшую его из сна.       Она была озадачена отсутствием у него кошмаров, но объяснение нашлось быстро.       — Ты рожден без нитей любви, поэтому не можешь испытывать эмоции. Ты не чувствуешь счастье или грусть, даже страх тебе неведом. Откуда у лишенного любви появятся кошмары?..       Странно. Это не похоже на то, что раньше говорила ему его служанка. Она говорила, что он способен чувствовать, но не может различать эмоции и разграничивать их, была убеждена в этом, и он верил её словам. Верит и сейчас, потому что они значат для него больше, чем возмущение демона.       — Однако я наконец-то нашла твою слабость. Кое-что, что тебя заботит в этом мире, пусть даже чуть-чуть. Но и этого достаточно… Насладись своим кошмаром!       Фиолетовая дымка охватила его так же, как недавно облако пыльцы, и Таньтай Цзинь ощутил, как проваливается в новый сон.       На этот раз… это не были воспоминания.       Наверное, такой жизнью он мог бы жить, сложись иначе обстоятельства его рождения, — мог бы, как другие принцы, обучаться в Сяояо, мог бы разделять трапезу с родителями. Это настолько отличалось от того, что Таньтай Цзинь знал, что он не понимал, как себя вести, терялся и только смотрел на мать, в глазах которой видел то же, что и в воспоминаниях Ин Синь, — должно быть, так выглядит любовь. Её прикосновения ощущались, как настоящие, за ними хотелось тянуться и странно пощипывало в носу и немного пекло в глазах; он не мог понять, что это. Такое ощущение не было ему известно и нервировало его.       Таньтай Цзинь, наверное, впервые говорил с отцом. Тот рассуждал о браке, устроенном любимому сыну, о невесте — дочери генерала Е, Е Бинчан, известной добродетелями и покладистым нравом. Было непривычно видеть себя в одном положении с Сяо Линем, это чувство необычно грело, хотя личность сопровождаемой тем невесты не вызывала никакого отклика в сердце Таньтай Цзиня. Но он и прежде лишь копировал отношение к ней Сяо Линя, рассчитывая на схожую реакцию; больше это его не интересовало.       Невеста ожидала его в покоях, украшенных для новобрачных. Таньтай Цзинь, не в силах избавиться от мысли, что исполняет прописанную роль, откинул вуаль, готовясь увидеть нежный лик Е Бинчан, с её скромной улыбкой и опущенными глазами, но…       То была не она. Под вуалью невесты скрывалось округлое лицо, согретое маленькой терпеливой улыбкой, приподнявшей уголки оленьих глаз.       — Ты?.. — Таньтай Цзинь замер.       Демонице удалось его удивить.       Он не знал её имени, но она, будто в самом деле была его невестой, склонилась ближе. Её взгляд, похожий на взгляд, которым смотрела на него мать, но неуловимо другой, приковал к себе его глаза, и Таньтай Цзинь не сразу осознал происходящее, когда её губы невесомо коснулись его.       Не успел едва ощутимый поцелуй отпечататься в его сознании, видение сменилось. Они были в саду, напоенный ароматами цветов воздух успокаивал; и пусть неестественность иллюзии выдавало одновременное цветение растений, которые распускаются в разное время, что-то чарующее было в этом причудливом месте.       Она сорвала маленький листик и растерла его между пальцами. Тонкий лимонный аромат с медовой примесью закружил голову совсем недавним воспоминанием.       — Цзинь, ты помнишь, что означает мелисса?..       Таньтай Цзинь отрывисто кивнул, не доверяя голосу. Он следовал за ней по шуршащим мелкими камешками тропинкам, пока она не склонилась к маленьким цветам чуть в стороне от дорожки. Они покачивали скромно опущенными соцветиями — синие колокольчики, в точности как те, что она вышила на рукавах его верхнего ханьфу, закрывая прорехи, не поддающиеся штопке.       — А что насчет них?       Он хотел бы снова кивнуть, но не знал, о чем тогда должны были сказать эти цветы. Поэтому Таньтай Цзинь вместо ответа протянул ей откуда-то взявшуюся в его руке нежную примулу и увидел солнечную улыбку, полную неподдельного счастья, подобного тому, что испытывали когда-то его родители. Едва девичьи пальцы сомкнулись на тонком стебле, видение снова поменялось.       На этот раз их окружало убранство внутренних покоев — намного более роскошное, чем привык видеть Таньтай Цзинь, свойственное положению императора. За окном теплый ветер слабо колебал колокольчики сродни тем, которыми украшали дома в племени Июэ; девушка рядом с ним мирно спала, склонив голову на его плечо, и её пальцы трогательно сжимали кончик его косы, заплетенной на манер народа матери. В груди шевельнулось что-то мягкое, защекоталось, вызывая непрошеную улыбку; Таньтай Цзинь не знал, как называется это чувство, но хотел испытать его снова, в реальности. Его рука сама собой потянулась убрать упавшую на лицо спящей прядь темных волос, убранных в соответствующую новому статусу прическу, скользнула кончиками пальцев по румяной щеке, коснулась тыльной стороны расслабленной ладони… легла на выступающий живот и ощутила ответивший на касание слабый толчок.       Таньтай Цзинь забыл, как дышать. Он знал, что это лишь иллюзия, но она ощущалась такой настоящей… он хотел остаться в ней подольше.       И прав был тот, кто предрек бояться собственных желаний.       Стоило ему поймать себя на этой мысли, что-то изменилось снова — покои остались прежними, но сам он стоял у изножья постели к ней спиной, и в воздухе разливался густой запах крови.       Таньтай Цзинь развернулся рывком и тут же отшатнулся, потому что уже видел это раньше, но женщина на кровати была другая. Сердце странно вздрогнуло, будто пропуская удар; глаза метались по залитым кровью простыням, но разум отказывался принимать увиденное.       Она… повторила судьбу его мамы? Почему?.. Это из-за него?..       Его руки в крови.       Он убил её. Тащил за собой к смерти с той самой ночи, когда равнодушно позволил ей держать зонт над ними обоими. Мама… Его служанка… Их постигла такая участь, потому что они обе… Обе его… Обе выбрали его.       Даже Лань Ань и Ин Синь, которые никогда не выбирали его, но были связаны с ним обещанием, данным его матери, ушли, искренне считая его чудовищем.       — В твоих прекрасных снах у тебя замечательная семья, — из тени вышел Сяо Линь, спокойный и сдержанный, как всегда. Но пришел он вовсе не затем, чтобы помочь. — Как это, когда тебя все любят?       Если бы Таньтай Цзинь только знал!.. Его любили и ждали лишь тогда, когда он был еще плодом в утробе матери; появившись на свет, он не знал ничего, кроме одиночества и вечной пустоты там, где все испытывали чувства.       — Но все это обман. Когда ты просыпаешься, ты никому не нужен. Никто не любит тебя, — безжалостно продолжал Сяо Линь.       — Нет!..       Зачем он возражает?.. Но это же неправда! Она… Но разве же там, вне иллюзии, она любит его? Это обман, обман, и здесь она мертва, потому что он убил её!..       — Все это время ты повторял за мной. Думал, если будешь, как я, получишь признание. Но в твоих снах ты получил все, чего хотел: любовь родителей…       Таньтай Цзинь не мог слушать. Прежде он не знал, что слова могут так ранить, так терзать самые уязвимые места; он хотел закрыть уши и не слышать размеренного голоса, уверяющего, что он получил то, чего за пределами мира грез никогда не имел.       — … легкий путь к трону. Такой жизни позавидую даже я. Но чувствуешь ли ты себя счастливым?..       Откуда ему знать?.. Он видел счастье со стороны, но не знает, что такое испытывать его самому.       — Я… не могу. Я ничего не чувствую.       — Если бы не ты, твоя мать бы не умерла. И твоя женщина осталась бы жить. Отец не страдал бы от потери любимой. Лань Ань не чахла бы в этом темном дворце. Ин Синь не позорилась бы снова и снова. Все, кто тебе так дорог… ненавидят тебя.       С этим… трудно было спорить. Но…       — Я не хотел вредить им… Никогда.       Сяо Линь усмехнулся так, как никогда не сделал бы в реальности, но граница между сном и явью стала слишком размыта. Таньтай Цзинь больше не понимал, где находится, что по-настоящему, а что подделано демоницей.       — Видишь? Эмоции, привязанности и желания ничего для тебя не значат.       Это ложь!.. Он хочет понять! Хочет! Она поможет ему… Но как, если она лежит позади, безвозвратно мертвая, как и его мама?..       — Ты всегда защищал лишь себя. Ты не понимаешь и не волнуешься о чувствах других.       — Я понимаю, — Таньтай Цзинь вскинул больной взгляд. — Я понимаю! Я просто не чувствую. Нет, — мотнул головой, жмурясь и вспоминая много раз услышанное. — Нет, я… могу чувствовать. Не могу распознать чувства.       — Таньтай Цзинь, ты действительно жалок. Не отличая одно от другого, как можешь ты постичь красоту мира живых, сам будучи живым? А его боль? Смысл твоего существования — приносить людям мучения. Чтобы тебя ненавидели и презирали. Зачем такой, как ты, живет?       — Это неправда, — она говорила иначе. Она была так терпелива с ним, внимательна. Она хотела, чтобы он жил, как и его мама, они обе… верили в него.       — Хотя были и те, кто не ненавидел тебя, — взгляд Сяо Линя скользнул поверх поверженного, распростертого на полу Таньтай Цзиня, и принц резко дернул его на себя, разворачивая к душераздирающему зрелищу. — Посмотри на неё. Она с самого начала была к тебе участлива и добра. Чем ты заслужил такую жертву? Она мертва, потому что поверила, что в тебе есть что-то человеческое. Если последуешь за ней, как она за тобой… Если услышишь, что она чувствует к тебе, то сможешь освободиться от своей судьбы. Хочешь увидеть её?       Шепот над ухом стал глуше, а в ладонь вложили кинжал. Но, пока яд слов вливался в душу, Таньтай Цзинь мог только беспомощно смотреть, как на груди мертвенно бледной девушки материализуется цветок примулы.       — Я последую… последую… — бессвязно зашептал он, уже никем не удерживаемый. Сяо Линь исчез, но его место занял голос, прогнать который намного сложнее.       Ты испытал всю боль мира и безграничную ненависть к тебе. Твоя судьба проклята, тебе уготован плохой конец. Когда твоя боль достигнет пика, когда твоя жизнь подойдет к концу, я приду и приму твое подношение.       Что ж… демон получит некогда беспечно обещанное.       Холодное лезвие коснулось шеи, маня освобождением и новой встречей с теми, кто поставил его жизнь выше собственных, но сделать последнее движение Таньтай Цзинь не успел. Перед ним, сосредоточенная и встревоженная, возникла Е Сиу, о которой он успел забыть. Она игнорировала собственную боль, пытаясь удержать кинжал, и отказывалась сдаваться.       — Таньтай Цзинь!.. Нельзя умирать.       — Почему? — свистяще выдавил он.       — Ты должен жить, — уперлась она и упрямо поджала губы, сильнее сжимая пальцы.       Кровь тонкой струйкой обагрила лезвие, и первая капля, разбившись о пол, развеяла иллюзию. Все исчезло в фиолетовом сиянии, и кошмар сменился тьмой без снов и переживаний, увы, недолгой.       Таньтай Цзинь очнулся, и первым, что он услышал, были торопливые шаги потрепанной в схватке демоницы. Похоже, он истощил скудные запасы её терпения, постоянно вырываясь из иллюзий, и теперь она, расставшись с идеей вырастить на нем цветы ужаса, захотела просто поглотить его душу, раз уж другой пользы извлечь не смогла. И когда она прошла сквозь него… он оказался в уже знакомом месте без начала и конца, где не было ни входа, ни выхода.       Таньтай Цзинь… не хочешь попробовать этого демона на вкус?..       Демон умел искушать.       Чувствуешь силу, которую так жаждало твое тело? Разве это не лучше людских эмоций и желаний? Распробуй — это вкус власти. Я обещаю, если распробуешь, то никогда от неё не откажешься.       Что-то словно заворочалось внутри, прежде покоившееся в затишье, а теперь жгущее то жаром, то холодом. Оно открывало новые возможности, оставляло в подсознании подсказки — и Таньтай Цзинь следовал им интуитивно, поглощая силу демоницы.       Это… пьянило.       Прежде он не испытывал такого чувства, обещавшего ему власть мановением руки избавляться от препятствий и врагов. Никто не стал бы ему помехой…       Только… это принесло не только хмельной восторг, но и боль. Ослепляющую боль в груди.       Однако в его жизни и без того столько боли, имеет ли значение, что её станет больше, если платой за страдание станет сила?..       Сила, которой будет достаточно, чтобы уберечь тех, кто позаботился о нем. Защитить от него самого.       Эта мысль была последней связной перед тем, как Таньтай Цзинь поддался беспамятству.