Глава 4

                    Занимался рассвет, когда Сяо Линь и Пан Ичжи вернулись в поместье Е с бессознательными Таньтай Цзинем, Е Сиу и Е Бинчан. Ждавшая этого полночи Хуа Мэй поспешила к толпящимся вокруг жертв (точнее, одной отдельно взятой жертвы) демоницы. Чунь Тао причитала над своей госпожой, которую сразу же окружили всей возможной заботой; Сяо Линь шагу не ступал прочь от своей возлюбленной, а Таньтай Цзинь… Что ж, к нему подошел лишь один человек.       — Кто ты? — вдруг спросил внезапно обеспокоившийся принцем-заложником Сяо Линь. Пан Ичжи заинтересованно выглядывал из-за его плеча.       — Эту зовут Хуа Мэй, принц, я служанка Его Высочества, — невозмутимо соврала Хуа Мэй с поклоном. От обязанностей прачки её никто не освобождал и за принцем не закреплял, но ему об этом знать не нужно.       После этого заявления принц Шэн, казалось, потерял к ней всякий интерес.       — Позаботься о своем господине, — коротко кивнул он со своим извечным исполненным достоинства и доброжелательности выражением лица.       "Вот мне еще твое разрешение нужно", — подумала Хуа Мэй, мысленно закатывая глаза. Она не имела никаких предубеждений против Сяо Линя, напротив, очень жалела о его печальной судьбе, но этому упрямцу не помешало бы стукнуться где-нибудь головой, чтобы встряхнуть мозги и начать использовать их по назначению. Верность долгу — это замечательно, но… ох. Ближе всего к прозрению, на взгляд Хуа Мэй, принц был той праздничной ночью в Цзин, когда узнал, что Е Бинчан была той, кто заманил его в ловушку.       Поразителен контраст, который явили собой Сяо Линь и Е Цинъюй. Оба начинали как всецело преданные Шэн воины, радеющие за защищаемый ими народ, но Е Цинъюй смог наступить на горло своей чести и долгу перед Шэн ради простых людей, а Сяо Линь, при похожих ориентирах… до конца оставался все тем же упрямцем. Хотя, справедливости ради, он все же принц. Отказаться от трона предков и долга перед ними — это могло быть за гранью возможного для него.       Встряхнув головой, чтобы изгнать неуместные сейчас мысли, Хуа Мэй последовала за слугами, уносящими Таньтай Цзиня в импровизированную комнатку на чердаке. В этот момент она была особенно рада, что натащила туда вещей, как сорока, и у принца есть хотя бы достаточно комфортная постель.       Когда слуги разошлись, Хуа Мэй увидела его — порез на шее, которого, она надеялась, не будет, но он вызывающе алел и немного сочился кровью. Нужно было промыть его и перевязать, пусть скоро и понадобится переменить повязку.       Таньтай Цзинь едва заметно хмурился во сне. Хуа Мэй помнила, что ему не снятся сны, но раз он встревожен, значит, что-то все же видит? Уж не демон ли сейчас с ним разговаривает?.. Если она ничего не забыла, демоница снов была первой, чьи силы поглотил Таньтай Цзинь. Дальше стоит ожидать, что он станет искать демонов для усиления. Хуа Мэй не имела ничего против, принцу очень скоро потребуется защищать себя; разве что Пянь Жань должна избежать печальной участи, она слишком важна, да и сама лисица очень импонировала ей. Она искренне надеялась, что, возможно, удастся повлиять на события и не допустить её гибели.       Но пока ей оставалось только ждать пробуждения принца.              Таньтай Цзинь вырвался из мути обрывистых образов, наводнивших его разум — тревожных, то слепяще ярких, то непроглядно мрачных. Сон не принес отдыха, только вязкую тяжесть во всем теле, но… под кожей, покалывая, распространялось непривычное ощущение. Это обещанная демоном сила, она просила высвобождения, шептала, как поможет ему раз и навсегда разобраться с недругами… И именно это его отрезвило.       Он хотел силу не для этого.       Месть привлекательна, с этим трудно спорить, да он бы и не стал — слишком часто другие подвергали его ничем незаслуженной боли и унижениям. Но Таньтай Цзинь помнил, о чем думал, прежде чем потерять сознание. Если есть в мире кто-то, кто проявит к нему искреннюю доброту и позаботится о нем, он желает защитить этого человека. Ведь он чересчур хорошо знает, как редко подобное… сострадание.       Таньтай Цзинь медленно открыл глаза. Зрение прояснилось, но даже раньше, чем увидел её, он ощутил тепло человеческого тела рядом. Она, обеспокоенно хмурящаяся и глядящая куда-то сквозь пространство, сидела подле него и бессознательно поглаживала пальцы его руки, сжатой в натруженных девичьих ладонях. Он слабо шевельнул ими, и, вздрогнув от неожиданности, девушка резко повернула к нему голову. Её щеки залил внезапный румянец, и она разжала хватку. Чувствуя покидающее его тепло чужих рук, Таньтай Цзинь испытал неясный укол в груди; он хотел бы, чтобы она не отпускала его.       — Ты проснулся, — констатировала она, едва заметно улыбаясь. — Как себя чувствуешь?       — Устал, — после недолгого раздумья ответил он. Голос звучал странно каркающе, и она налила в пиалу воду из стоящего рядом кувшина, протянув её затем ему.       — Неудивительно, — вздохнула она, пока он пил и думал о том, что кувшина здесь раньше не было. Значит, его служанка принесла, пока он спал. — Я… слышала рассказы Пан Ичжи об этом демоне. Что бы ни спасло вас, — она сделала паузу, в которой смутно улавливалась многозначительность. — Это благо, ведь благодаря этому удалось спасти почти всех похищенных.       Хм. То, что он поглотил силы демоницы, может считаться благом, пока он использует их для помощи людям?..       — Скажи, — заговорил Таньтай Цзинь, задумчиво скользя взглядом по её лицу. В памяти невольно всплывали обрывки видений, насланных демоницей. — Отомстить, если обрел силу это сделать, — плохо?       — Месть неоднозначна, — она ответила сразу, будто даже не задумываясь, отчего он вдруг задал такой вопрос. — Она бывает мелочной, бывает чрезмерной, может быть и справедливой. Порой месть — это единственное, что, как кажется, способно успокоить смятенную душу. Но удовлетворение от неё всегда мимолетно. Месть — верная спутница обиды и ненависти, но далеко не каждый может отпустить свою обиду, отомстив. Это не хорошо и не плохо. Не зря говорят, что месть — то блюдо, которое подают холодным. Важно тщательно взвесить, насколько этого жаждет твое сердце и не станет ли тебе же хуже впоследствии. Я здесь не советчик, это можешь для себя решить только ты.       Она говорила так, словно прекрасно понимала, что он спрашивает о себе, но не выказала и тени осуждения. Похоже, она и вправду верила в сказанное.       Поразмыслив над полученным ответом, Таньтай Цзинь коротко кивнул и медленно сел, снова глядя на неё сверху вниз.       — Что такое? — он нахмурился, когда увидел, как его служанка покусывает губу, безуспешно пряча улыбку.       — Ничего, ты просто… — она несдержанно фыркнула, отводя взгляд. — Ты растрепался, позволь причесать тебя.       Таньтай Цзинь снова кивнул, на этот раз замедленно, потому что осознание её просьбы где-то задерживалось. Он помнил, что в детстве его причесывала Лань Ань, а позже — очень недолго — это делала Ин Синь. Но с тех пор, как он научился сам собирать волосы, она ни разу больше к ним не прикоснулась. Он не ожидал, что ему предложат такую помощь, слишком давно привык думать, что это мелочь, о которой ни к чему просить других.       Его служанка достала гребень, но не торопилась провести им по волосам. Таньтай Цзинь, повернувшийся к ней спиной, чувствовал, как её пальцы осторожно выпутывают шпильку, разбирают переплетшиеся пряди, распускают прическу, пришедшую в плачевное состояние после сада демоницы и лоз, кора с которых все еще оставалась на его одежде и голове. Он прикрыл глаза, когда гребень стал прочесывать волосы; болезненных рывков, как бывало прежде, не чувствовалось — гребень просто скользил, иногда останавливаясь и уступая место бережным рукам. На мгновение ему показалось, что он может снова провалиться в сон от этих размеренных движений и слегка тянущих, но приятных ощущений, и сон этот, в отличие от прежнего, будет спокойным и тихим.       — Готово, — негромко раздалось над ухом, когда тело Таньтай Цзиня уже начало обмякать. Он сморгнул дремоту и сфокусировал зрение. Его служанка снова появилась перед ним с видом расслабленным, наверное, даже умиротворенным, словно и ей доставило удовольствие причесывать его. Странно. Ни Лань Ань, ни Ин Синь не выглядели такими довольными.       — Я принесу тебе завтрак, — спохватилась она, и когда уже шла к двери, Таньтай Цзинь вдруг вспомнил кое-что важное, что хотел сделать, и поспешно встал.       — Постой.       Она остановилась, обернулась с вопросительным выражением лица.       — Я до сих пор… Не знаю твоего имени, — негромко проговорил Таньтай Цзинь, перебирая кончиками пальцев край рукава. — Подумал, что нужно это исправить.       О. Она не ожидала этого.       Хуа Мэй замерла, осознавая, что все это время действительно не слышала своего имени из уст принца. Она по неведомой причине полагала, что он по умолчанию знает её имя, как она — его.       — Меня зовут Хуа Мэй, — чуть улыбнулась она, коря себя за беспечность. Как можно было не назваться? Она ведь рядом уже полгода, и до сих пор была для него лишь безымянной служанкой.       Таньтай Цзинь слегка наклонил голову.       — "Мэй" как "слива"?       Она почувствовала, как улыбка становится натянутой, и покачала головой.       — Нет… "Мэй" как "уголь".       Глаза Таньтай Цзиня чуть расширились, и если бы не он стоял перед ней, с его-то нулевой эмпатией, она решила бы, что видит на его лице смесь сочувствия и понимания.       — Необычное имя для девушки, — наконец произнёс он. — Как… ты его получила?       Хуа Мэй сцепила пальцы в замок, крепко сжимая их, почти до боли.       — В ночь, когда я родилась, была гроза. Молния ударила в пристройку, огонь перекинулся на дом. Матушка… успешно разрешилась от бремени, но надышалась дымом. Вскоре ей стало плохо, ослабленное тело не выдержало и… к рассвету её не стало. А от дома остались лишь угли. Дом вскоре восстановили, но людей не вернуть. Поэтому отец дал мне такое имя. Что с меня взять — подорвала силы матери, сделала свое недоброе дело. Пламя угасло, остался лишь отработанный уголь.       Лицо Таньтай Цзиня приобрело сложное выражение узнавания, угнездившегося слишком близко к сердцу. Пока он обдумывал услышанное, Хуа Мэй заставила себя собраться.       — Позволь, — тихо попросила она, указывая на полосу ткани, охватывающую его шею. На повязке появилось пятнышко крови, время поменять, пока она не присохла.       Принц не ответил, но сделал маленький шаг к ней, приподнимая подбородок. Её пальцы споро распутали узелок и осторожно сняли чуть приставшую к ране повязку. Хуа Мэй прерывисто вдохнула. Этот порез… Будь он чуть глубже, достиг бы крупного сосуда, и никакая помощь не успела бы вовремя. Таньтай Цзинь был полон решимости умереть, когда прижимал лезвие к своему горлу. Она, нервно кусая губу, бережно наносила мазь на свидетельство глубочайшего отчаяния и одиночества, когда принц заговорил:       — Я узнал, что "пепел" в моем имени — это все, что осталось от надежд отца на семью с моей мамой.       Голос его немного охрип, будто… Хуа Мэй подняла глаза. Да, как ни невероятно, она не ошиблась. Выражение лица Таньтай Цзиня было пустым, а глаза повлажнели и метались по её лицу.       Она убрала лекарство и, не отнимая пальцев от заполошно бьющегося под порезом ритма жизни, освободившейся ладонью взяла Таньтай Цзиня за руку. Его пальцы были холодными, и Хуа Мэй немного сжала их, пытаясь согреть.       — Сейчас мы оба живы, — помедлив, сказала она, не зная, чем утешить его боль. — Благодаря им, нашим мамам, что дали нам эту жизнь. Мы должны ценить их дар… Лучшее, что мы можем сделать, — это быть достойными их памяти. Если они решили, что мы заслуживаем жизни… Разве можно разочаровать их? Каждая мать желает своему дитя стать хорошим человеком. Разве не было бы лучшей благодарностью быть такими? Ради себя, ради того, чтобы мамы гордились нами, а те, кто разочаровался в нас заранее, оказались неправы?..       Хуа Мэй не сразу осознала ответное давление на свои пальцы, захваченная взглядом Таньтай Цзиня — заострившимся, жадным… Истово жаждущим поверить услышанному. Он смотрел на неё так, так сжимал её руку, будто она была тем, кто не прошёл стороной и заглянул в ту тёмную яму, куда он провалился, кто подал руку и, не щадя сил, помог выбраться.       Е Сиу удержала его и не позволила оборвать свою жизнь, не объясняя, зачем она ему.       Его служанка — Хуа Мэй — дала ему цель стать лучше и смысл жить достойно. Быть достойным прощального дара матери.       Таньтай Цзинь вцепился в девичьи пальцы, не находя слов, чтобы выразить распирающее грудь чувство, душащее его и одновременно освобождающее. Когда-то Хуа Мэй сказала ему, что сострадать — значит разделять чувства, но это не было состраданием, хоть и напоминало его по смыслу, это…       Сопереживание.       Разделенный опыт.       Общие чаяния.       И что-то ошеломляющее, теснящееся почти у самого горла словами, которых не подобрать, но так хочется выразить, и он не знает как…       — Благодарю тебя, — вырвалось хрипло из пережатого горла, а глаза распахнулись в осознании. Это чувство — благодарность? Вот как она ощущается?..       Хуа Мэй быстро моргнула пару раз, чтобы прогнать туман, застивший глаза, и улыбнулась, переводя сбившееся дыхание.       — Почему у тебя на глазах слезы? — святые небеса, голос Таньтай Цзиня звучал так явно обеспокоенно! Как одна ночь, полная кошмаров, смогла дать такой мощный эмоциональный толчок?!       — Я просто рада. Это от радости, — она остановилась на пару больших, успокаивающих вдохов. — Что смогла тебе помочь. Тебе ведь… Стало легче?       На несколько секунд принц, казалось, прислушался к себе.       — Да, — тихо согласился он, недолго поразмыслив. Ощущение силы, что обещал ему демон, было приятным, её хотелось еще больше, но оно не приносило такого чувства… Будто все оказалось не так плохо, как в кошмаре. Его сердце билось сильно и гулко, но он не тяготился этим вязким перестуком, как во сне, а чувствовал себя живым и… Он хотел жить. Он испытывал это желание как никогда остро, и мир вокруг казался ярче, больше; все притягивало взгляд, всего хотелось коснуться, ощутить кожей, почувствовать себя частью целого, а не оторванным, отлученным; сам воздух будто стал свежее, им хотелось дышать глубоко и размеренно.       Его глаза отчего-то тоже стали влажными.       — Разве от радости хочется плакать? — тихо спросил Таньтай Цзинь, чувствуя себя беспомощным в собственном теле, переполненном чувствами и ощущениями.       — Слезы не всегда означают боль, — Хуа Мэй смотрела так, будто видела его насквозь. — Иногда в слезах — освобождение. Когда чувств слишком много, они выходят со смехом или слезами.       — Почему… Так сжимается горло? — сдавленно прошептал Таньтай Цзинь. — И щиплет…       — Ты хочешь заплакать. — Хуа Мэй нежно улыбнулась и подалась вперед, заключая принца в объятия. — Все в порядке. Это не слабость.       Когда его плечи задрожали под ее руками и послышались приглушенные ее ханьфу всхлипы, Хуа Мэй на мгновение крепко зажмурилась и, шмыгнув носом, позволила себе отпустить скопившиеся слезы тоже. Она и не надеялась, что прогресс Таньтай Цзиня будет столь быстрым. Неужели действительно все, что ему было нужно, — это человек, который отнесется к нему с пониманием и участием по-настоящему, кто искренне позаботится о нем, терпеливо объяснит то, что другие люди впитывают с молоком матери? Неужели лишь немного душевного тепла было достаточно, чтобы согреть его, несмотря на первоначальное недоверие и встопорщенные перья?       Неужели проявить к нему человеческое отношение так трудно? Он же… Как и любому ребенку, ему нужны были ласка, забота и терпение, а не только строгость, о чем думали его няни? Жизнь в холодном дворце — не сказка, но справедливо ли взваливать вину за это на ребенка? Разве не они решились на этот шаг — растить его, несмотря ни на что? Почему в итоге за их неспособность выдержать взваленную на свои плечи ответственность ее нес Таньтай Цзинь, с детства испытывающий на себе не любовь, а разочарование? Их разочарование в собственных силах, разочарование в нем — за то, что оказался трудным ребенком, требовавшим больше внимания, чем они готовы были уделить? Почему всегда расплачивался он — и не по своим счетам?       Хуа Мэй коротко всхлипнула, крепче сжимая Таньтай Цзиня в объятиях. Она не знает, удастся ли ей уберечь его от судьбы или хотя бы быть рядом, чтобы поддержать, но она определенно не оставит попыток. А Ли Сусу пусть утрется, не быть ей единственным светочем в его жизни.       

***

      Ли Сусу проснулась с криком. Она успела примириться с кошмарами, в которых бог демонов уничтожал клан Хэнъян, но кошмар, где он убивает себя и возрождается монстром, стал чем-то новым. Таньтай Цзинь не может умереть. Не имеет права, пока она с ним не закончит.       Она рывком села на кровати, узнавая свои покои в поместье Е, и к ней сразу же подскочила не на шутку разволновавшаяся Чунь Тао.       — Госпожа, вы наконец проснулись, я так волновалась, думала, вы умрете!..       — Где Таньтай Цзинь? — пропустив причитания девушки мимо ушей и поспешно обуваясь, выпалила Ли Сусу. — Он мертв?       — Он в восточном крыле, был без сознания, когда вас принесли, но вряд ли он умрет.       Ли Сусу выдохнула, опуская плечи. Пока можно не тревожиться.       — Чунь Тао… Как мы вернулись? Не помню…       — Вас принес принц Линь, — услужливо ответила девушка. — Лекарь сказал, что вы упали в обморок из-за упадка сил. Ваши отец и бабушка всю ночь просидели у вашей постели, только ушли.       — А моя сестра? Она в порядке?       — Уже в порядке. Принц Линь с ней.       Узнав основное, Ли Сусу смогла окончательно успокоиться. Ладонь, которой она во сне перехватила кинжал, подергивало болью. Эти раны оказались реальны; как же хорошо, что она остановила бога демонов от самоубийства. Но провал её миссии был на волоске от осуществления. Она слишком беспечна.       На сердце было тяжело. Таньтай Цзинь не должен умереть, но кто выдержит такую жизнь?.. Если… Если она поможет ему, сможет ли он жить нормальной жизнью и не стать богом демонов?       Нет. Ли Сусу не должна ему сочувствовать. Он уничтожил клан Хэнъян, поверг три мира и четыре континента в хаос — он должен за это заплатить. Пусть сейчас он страдает… это его судьба.       Но до этого еще пятьсот лет. Пока он еще не совершил тех ужасных преступлений, он просто смертный с очень несчастливой судьбой. Отец всегда учил её слушать свое сердце… Она будет рядом, присмотрит за ним, пока не найдет способ уничтожить злую сущность, и освободит его от неё, чего бы это ей — и ему — ни стоило. Пусть это может обойтись ему ценой жизни… Разве он не искал смерти? Этого будет достаточно. Этим Таньтай Цзинь окупит причиненные им миру страдания.       Мысленно кивнув себе, Ли Сусу решительно взяла свой плащ. Чунь Тао встрепенулась.       — Госпожа, отдохните перед встречей. Даже если вы хотите видеть принца, лучше…       — Я иду к Таньтай Цзиню, — оборвала её Ли Сусу, проходя мимо.       — Но…       Голос служанки звучал до того растерянно, что она обернулась.       — Что?       — В этом нет нужды, за ним присмотрят, — замялась Чунь Тао. — Я знаю, что с ним осталась сидеть Хуа Мэй. Уверена, она позаботится о принце-заложнике.       Ли Сусу постаралась проигнорировать неявную, но оттого не менее неприятную досаду, внезапно поскребшуюся в сердце.       — Эта Хуа Мэй забыла о своих обязанностях?..       Почему она спрашивает об этом? Да еще и в таком резком тоне? Что за проблески Е Сиу, ей же несвойственно подобное отношение к людям, к тому же, столь милосердным, как та прачка?       Наверное, в этом все и дело. Ли Сусу так старалась открыть ей глаза на истинную натуру бога демонов, уберечь от боли грядущего разочарования, но Хуа Мэй осталась непреклонна. Она не прислушалась к ней, не пожелала отбросить иллюзии, и вместо этого сидит подле него, ожидая, когда он очнется. Таньтай Цзинь не заслужил такой верности!.. Бог демонов растопчет её, не глядя, как только она перестанет быть ему полезной. Почему лишь Ли Сусу не обманута его образом жертвы?..       Чунь Тао не нашлась сразу с ответом, но Ли Сусу и не ждала его. Поджав губы, она накинула плащ и направилась к выходу. Она лично убедится, что бог демонов не собирается вскрыть себе вены, только так она точно сможет быть спокойна.       И нужно следить за ним пристальнее. Чем ближе к нему будет Ли Сусу, тем меньше у него шансов убиться ненароком. Хуа Мэй придется потесниться.