Глава 5

                    Таньтай Цзинь не хотел отстраняться. Он не уловил, когда они сместились в сторону и присели на край постели, но ему, признаться честно, было все равно. Голова была такой тяжелой и упорно клонилась к подставленному девичьему плечу; пока его не прогоняли, он не собирался выпрямляться. Он впервые в жизни по-настоящему испытал утешение, а одним из основных правил его существования было "бери, пока дают".       Но его не прогоняли. Таньтай Цзинь, устав от волнений последних двух дней, сонно моргал и ощущал, как Хуа Мэй одними кончиками пальцев водит по его спине в ласковом жесте. Это было ново, он не хотел, чтобы это заканчивалось. В его жизни прикосновения других людей чаще всего несли с собой боль, иное было редкостью. Получить же ласку ему не доводилось даже в детстве.       На задворках сознания что-то призывало его выпрямиться, проявить твердость духа, быть сильнее, но Таньтай Цзинь устал быть сильным. Пока ему предлагают утешение, он возьмет все. Эти воспоминания согреют его, когда… если он останется один.       Хуа Мэй ведь не оставит его?..       Спросить он не успел; дверь в комнату распахнулась, впуская решительно настроенную Е Сиу. Чем она недовольна с утра пораньше?..       — Таньтай Цзинь!.. — прозвучало требовательно и одновременно встревоженно. Похоже на тот тон, которым она запрещала ему умирать во сне.       Е Сиу резко остановилась, пройдя дальше в комнату и увидев их. Её лицо дрогнуло в непонятной Таньтай Цзиню эмоции.       Он нехотя поднял голову, медленно выскальзывая из гревших его объятий.       — Е Сиу, — его голос был прохладен.       Ли Сусу была в смятении. Досада, царапнувшая её всего палочку благовоний назад, укрепилась, нашептывала ей, что она упускает влияние на Таньтай Цзиня и то стремительно переходит в руки служанки, которая не понимает и не желает понимать, каким чудовищем может обернуться тот, ради кого она так старается!..       Между тем, она не могла игнорировать явные следы на его лице, свидетельствовавшие о недавнем плаче. Ли Сусу была той, кто спас его жизнь в кошмаре! Ей нужно держать его рядом, нужно постоянно контролировать его состояние и поступки, чтобы он не навредил ни себе, ни людям, а для этого нужно, в первую очередь, понимать, что творится в его голове. И как ей оказаться так близко, чтобы выполнить эти условия, если он игнорирует её существование и, чуть что, льнет к этой служанке? Ли Сусу должна была быть на её месте, когда Таньтай Цзиню требовалось чье-то участие! Хуа Мэй здесь явно не к месту!       Ничего не говоря на натянутое приветствие Таньтай Цзиня, Ли Сусу повернулась к служанке:       — У тебя есть обязанности. Довольно прохлаждаться.       У Хуа Мэй едва заметно дернулась бровь, но она сохранила нейтральное выражение лица, когда встала и выверенно поклонилась.       — Как прикажет госпожа.       Таньтай Цзинь нахмурился и почувствовал острое недовольство. Это его служанка. Она должна слушать его, а не Е Сиу. Хуа Мэй повернулась к нему и тоже поклонилась, но намного более непринужденно.       — Ваше Высочество, — она улыбнулась уголками губ. — Чуть позже я принесу вам завтрак.       Он и забыл об этом… Но кивнул, соглашаясь.       — Он поест со мной, — холодно вмешалась Е Сиу.       — Я не хочу есть с тобой, — упрямо заявил Таньтай Цзинь раньше, чем успел остановить неожиданно вспыхнувший внутренний протест. Е Сиу уставилась на него, как на диковинное животное, и фыркнула.       — Ты мой муж или кто? Я хочу поесть с семьей, что тут такого?       Семьей? Таньтай Цзинь был озадачен; возмущение угасло, стертое недоумением. Разве это не значит, что она хочет завтракать в компании своих отца, бабушки, брата и прочих домочадцев? Причем тут он?       Е Сиу опять посмотрела на Хуа Мэй.       — Ступай.       — Она будет прислуживать за столом, — снова заупрямился Таньтай Цзинь.       Е Сиу скрестила руки на груди.       — Она прачка, а не личная прислуга. И её место в прачечной, а не при господах. Если хотела, чтобы платили больше, то сделала неудачный выбор, а непрошено взваленные на себя обязанности ничего не дадут — прогадала.       Договорив, Ли Сусу почувствовала, как следующие слова встали в горле. Что она такое говорит?.. Горящее в груди раздражение сменилось гулкой пустотой и холодом. Она никогда не была неоправданно жестока, к чему такие обидные слова?.. Хуа Мэй не совершала недобрых дел, лишь погрязла в своих заблуждениях, но является ли это поводом для слов, которые больше подошли бы настоящей Е Сиу? Отчего тогда ей так досадно? Зачем она так?..       Выражение лица Хуа Мэй окаменело. Она снова поклонилась, но так, будто её спина отказывалась сгибаться.       — Госпожа во всем права, конечно. Кроме того, что эта Хуа Мэй ошиблась в выборе. Я сделала самый лучший выбор — правильный.       Таньтай Цзинь замер, поднимая на Хуа Мэй ошеломленный взгляд.       Она выбрала его. И считает свой выбор лучшим.       Она не думает, что ошиблась, не разочарована в нем, не обижена, не считает чудовищем.       Выбрала… Выбрала его.       Таньтай Цзинь увидел, как она двинулась с места, намереваясь уйти по приказу Е Сиу, и импульсивно схватил её за запястье, не отпуская от себя. Хуа Мэй должна быть рядом.       Хуа Мэй удивленно посмотрела на него и положила ладонь поверх его, не пытаясь разжать сомкнувшиеся на её руке пальцы, но мягко поглаживая их.       — Все в порядке, — сказала она и уже привычно терпеливо улыбнулась. — Я вернусь.       Этого было достаточно.       Знать, что она уходит затем, чтобы вернуться, достаточно.       Она не бросит его, как Лань Ань.       Таньтай Цзинь успокоился и отпустил.       Ли Сусу на мгновение прикрыла глаза, когда Хуа Мэй прошла мимо неё. Она чувствовала себя… уязвленной, да. Причин тому не было; она не понимала, отчего её так задело явное доверие, выказываемое этой служанке Таньтай Цзинем. Но, ей казалось, чем ближе к богу демонов Хуа Мэй, тем дальше от него она сама — и тем дальше она от своей цели. Ли Сусу нужно то же доверие. Она должна уничтожить злую сущность и бога демонов.       — Ты хотела позавтракать со мной? — Таньтай Цзинь заговорил с ней холодно. Ничего не напоминало о том, насколько уязвимым она видела его в кошмаре; он был похож на ту человечную версию себя меньше полпалочки благовоний назад, но демонстрация этой его стороны предназначалась Хуа Мэй. Теперь он снова был привычно равнодушен. Ли Сусу закусила щеку изнутри. Она тоже заслуживает его открытости. Она не дала ему умереть; для него это разве ничего не значит?..       — Да, верно, — Ли Сусу собралась и взяла в себя в руки. Нельзя сдаваться только потому, что он доверяет Хуа Мэй больше, чем ей! Она еще завоюет его доверие и добьется своей цели! — Идем со мной.       Таньтай Цзинь неохотно последовал за ней.              Завтрак… оказался испытанием. Ли Сусу наблюдала, как Таньтай Цзинь вяло ковыряет палочками в чашке, и мысленно вздыхала. С чего ему быть здоровым, если даже птицы едят больше?.. Или он так себя ведет из-за неё?       — Таньтай Цзинь, — дождавшись, пока он поднимет на неё хмурый взгляд, она мило улыбнулась. — Ты заболеешь, если будешь так плохо есть.       — Тебя это разве не обрадует? — прилетело в ответ.       Ли Сусу возмутилась:       — Я твоя жена, конечно, я хочу, чтобы ты был здоров!       "Чтобы подольше было, кого мучить?" — задался вопросом Таньтай Цзинь, но озвучивать его не стал. Впрочем, его сомнение, похоже, отразилось на лице, потому что Е Сиу поджала губы и застучала кончиками пальцев по столику, явно раздумывая, что сказать еще.       Еще некоторое время последив за тем, как он мучает еду, она всплеснула руками.       — Все, хватит! Не хочешь, так и скажи. Лучше пойдем, прогулка по саду поднимет тебе настроение.       Несмотря на то, что Таньтай Цзинь всем своим видом демонстрировал недоверие к этой идее, она все равно подцепила его под руку и потащила на улицу.              Е Сиу почти волокла его за собой по саду. Таньтай Цзинь сдерживал шаг и испытывал странное чувство — ему хотелось испортить ей настроение за то, что она прогнала Хуа Мэй. Это желание было мелочным, но вид растрепавшейся и немного запыхавшейся Е Сиу немного удовлетворил его внутреннее недовольство.       И все же она не разозлилась на него, а продолжала внимательно заглядывать в глаза и улыбаться, будто это поможет ему прийти в хорошее расположение духа.       Появление Сяо Линя оказалось донельзя своевременным. Принц искал общества Е Сиу, и Таньтай Цзинь с готовностью оставил их — он не хотел ни впустую ходить следом за ней, ни говорить с Сяо Линем. Осадок после кошмара демоницы все еще не покинул его.       Их разговор был занимательным, и все же узнать о том, что принц Линь прежде защищал его только из-за его политического значения, было неприятно. Таньтай Цзинь нечасто обманывался в людях, потому что, как правило, не возлагал на них никаких ожиданий, но Сяо Линь был редким исключением — и совершенным разочарованием. Куда меньше его тронуло признание Е Сиу в её ненависти к нему; он, скорее, растерялся. Если ненавидит, то зачем пытается быть доброй? Это новое издевательство? Иначе, к чему такое противоречие?..       В любом случае, даже если их забота о нем не была искренней, Таньтай Цзинь верил, что все же он не совсем один.       Больше нет.       

***

      Вечером того же дня обитатели поместья Е провожали во дворец принца Линя и Пан Ичжи. Приближающиеся сумерки принесли с собой холод; Таньтай Цзинь не имел никакого желания выходить на улицу и присутствовать при прощании, любезностях, заверении в благодарностях, но Е Сиу настаивала, чтобы он был там, мотивируя это тем, что он "часть семьи". Это звучало ново, особенно если учесть еще совсем недавнее её к нему отношение, однако спорить могло выйти дороже ему самому, поэтому он ответил неохотным согласием. Е Сиу выглядела победительницей, а ему меньше беспокойства. Выйдет, постоит рядом, скажет пару нейтрально-любезных слов, если спросят, и уйдет. Простая задача.       Однако погода в самом деле портилась, и Таньтай Цзинь, даже рассчитывая не задерживаться на проводах, не собирался мерзнуть — и как же кстати оказалось то, что Хуа Мэй позаботилась о теплом ханьфу, испорченном молодым господином Е.       Он пришел незаметно, пока первая госпожа благодарила принца за спасение внучек, но напрасно полагал, что его присутствие так и останется мимолетным. Первым на него обратил внимание Е Цзэюй — точнее, не на него даже, а на вещь, которую он совсем недавно привел в негодность.       — Ты!.. — выпалил он, но поспешно замолк. Устраивать шум в присутствии принца, отца, бабушки и прочих домочадцев было не самым разумным решением.       И все же возглас Е Цзэюя заставил многих найти взглядами того, кто вызвал столь несдержанную реакцию. Е Сиу, до этого момента стоявшая подле бабушки, встрепенулась, одарила Таньтай Цзиня лучезарной улыбкой, которой пичкала его с утра, и почти торопливо подошла, подхватывая под локоть и прижимаясь сбоку.       — Таньтай Цзинь, зачем ты это надел? Я думала… — её взгляд упал на вышивку, закрывшую прорехи, и она замолкла.       — Это колокольчики? — вдруг выпалил Пан Ичжи, вытягивая шею. — Как интересно!       — Что такого? — слегка нахмурился Сяо Линь. То, что вышитые цветы привлекли столько внимания, стало неожиданностью.       — О, ничего-ничего, — несерьезно отмахнулся Пан Ичжи. — Но ты же помнишь, мой наставник увлечен изучением тайных значений цветов, он постоянно об этом говорил!..       — Я помню, — слабо улыбнулся принц, припоминая такую особенность почтенного мастера. — И что же?       — Колокольчик буквально значит: "Думаю о тебе".       Улыбка Е Сиу медленно сползла с лица, сменяясь смятением.       — Это пожелание добра, радости и жизнелюбия. Кроме того, — Пан Ичжи расплылся в совсем уж широкой улыбке. — Подаренные мужчине синие колокольчики символизируют верность, преданность, спокойствие и стабильность. Тот, кто вышил эти цветы, очень предан принцу Таньтаю!       Вряд ли Пан Ичжи имел в виду что-то, что могло бы вызвать последующую реакцию, но в воздухе повисло напряжение. Здесь никому не было дела до сердечных терзаний принца-заложника; слова о верности в первую очередь напоминали всем о его статусе и политическом значении.       — О, бросьте, — ученик Сяояо уловил изменившуюся атмосферу. — О чем бы вы ни думали, это просто цветы! Совершенно невинный жест.       За невинными жестами тоже стоят определенные намерения. Таньтай Цзинь не обращал внимания на косые взгляды и напускное спокойствие в выражениях лиц; он опустил голову и провел кончиками пальцев по вышивке, прослеживая нежные лепестки склоненных соцветий. В груди разлилось тепло при мысли о значении, вложенном Хуа Мэй в её труд.       "Думаю о тебе".       Внутри что-то трепетало, робко выглядывало из-под пепла несчастий, выпадавших на его долю с рождения, будто на некогда опустошенной пожаром земле пробился росток, готовящийся раскрыться первоцветом. Таньтай Цзинь не знал, что это за чувство, но хотел сберечь его.       — Таньтай Цзинь… — Е Сиу аккуратно положила ладонь на рукав, скрывая часть вышивки от его глаз, и он отдернул руку раньше, чем успел осмыслить это действие.       Он не хотел, чтобы она трогала эти колокольчики. Где-то на задворках сознания что-то кричало возмущенно, по-детски собственнически — "Мои цветы!" Таньтай Цзинь хотел смотреть на них все время.       Е Сиу выглядела опешившей, но быстро взяла себя в руки и изобразила улыбку. Слова, однако, не находились; и счастьем было, что Пан Ичжи, не переносящий тягостную или неловкую атмосферу поспешил её разрядить.       — Сяо Линь, не забыть бы украсить твою свадьбу большим количеством пионов!       Это сработало; взгляды присутствующих моментально скрестились на смутившемся принце, и даже Е Сиу, нервно покусывающая нижнюю губу, отвлеклась.       — Рано об этом говорить, — лаконично отозвался Сяо Линь и, пока речи Пан Ичжи не вызвали вопросов, ускорил свое отбытие.       Пока все отдавали дань вежливости приличиям, обменивались улыбками и добрыми пожеланиями, Таньтай Цзинь воспользовался возникшей суетой и ушел. Все равно от него там ничего не ждали, и ему сейчас не до Е Сиу.       Ворон сказал, что принц Линь намеревается просить императора о свадьбе с Е Бинчан.       Враги не живут под одним небом. Свадьба — прекрасное время, чтобы расквитаться. Хуа Мэй советовала тщательно взвесить, насколько он этого хочет и каковы будут последствия; что ж, он уже обо всем подумал.       Ему совсем необязательно мстить собственными руками.       

***

      Хуа Мэй была немало удивлена тому, что ей дозволили сопровождать Таньтай Цзиня во дворец на свадьбу принца Линя. Её последний разговор с Ли Сусу был, мягко говоря, натянутым; она догадывалась, что той не нравится её забота о Таньтай Цзине, и полагала, что Ли Сусу, однажды прогнавшая её, не захочет, чтобы она прислуживала принцу на свадьбе. И все же никаких попыток заменить её не было. Хуа Мэй могла лишь предполагать, не было ли это заслугой самого принца, не он ли настаивал на именно её присутствии. Увы, спросить не представилось возможности.       Зато теперь она почтительно держалась в нескольких шагах от Таньтай Цзиня, изредка замечая такую же тихую и предупредительную Чунь Тао, следующую тенью за своей госпожой.       Взгляд Хуа Мэй остановился на кисти, которую прокручивал в пальцах принц, оглядывающий собравшихся гостей. "Надо бы уйти с церемонии пораньше", — сделала она себе заметку, потому что, может, птичье возмездие минует её лично, но вот паникующая толпа — это отдельный вид опасности. Нужно покинуть замкнутое пространство до того, как давка создаст проблемы.       Е Сиу, как и помнилось по сюжету дорамы, не пожелала оставить Таньтай Цзиня в покое. Он смотрел на неё так долго и пристально, что Хуа Мэй, исподволь наблюдавшая за ними, задавалась вопросом, сколь же велик его счет к ней — прочих своих обидчиков он не удостаивал таким вниманием.       — … Прекрасный день. Собрались все видные люди столицы.       Ну да, прекрасный. Особенно для Таньтай Цзиня — зал, где оказалась толпа тех, кто над ним издевался. Хотя, если смотреть с точки зрения грядущей расправы…       — Одного не хватает, — лаконично отозвался принц.       Но ожидание продлилось недолго. Не заметить прибытие Сяо Ляна было не просто трудно — невозможно. Как невозможно изгладить из памяти и то, как никто не обратил внимания на то, как он приказал своей страже избивать старика и возбужденно хихикал при виде этого. Никто не реагировал ни на крики, ни на плач; когда принц Лян вошел, все улыбались ему и кланялись.       — Так-так, заложник Таньтай тоже тут!       Когда Сяо Лян обратил внимание на Таньтай Цзиня и направился к ним, Хуа Мэй не смогла подавить мелкую дрожь, вызванную воспоминаниями о последней встрече с ним.       — И третья госпожа Е! С тех пор, как ты вышла за заложника замуж, ты стала еще прекраснее, чем раньше, — он сально ухмылялся, оглядывая ту сверху вниз и обратно.       — Приветствую князя Уньина, — натянуто улыбнулась Е Сиу. Тот лишь посмеялся.       — Но постойте-ка, не обманывают ли меня глаза? Заложник, и твоя милая служаночка тоже тут!       В следующий момент совпало два действия: Е Сиу потянулась к локтю Таньтай Цзиня, а он сам шагнул в сторону. В результате, то, что он прикрыл своим плечом Хуа Мэй, одновременно выглядело так, будто он уклонился от Е Сиу, избегая её рук.       Принц Лян расхохотался.       — Ты все защищаешь её? Мало было в прошлый раз?       — В прошлый раз, — тонко улыбнулся Таньтай Цзинь, но глаза его смотрели цепко и недобро. — Это когда князь Уньина, ничуть не теряя стати и достоинства принца, убегал с визгом?       Хуа Мэй потрясенно уставилась на его спину. Ткнуть Сяо Ляна носом в его позорное бегство — это верный способ напроситься на драку! Единственным сдерживающим фактором может быть лишь то, что они на свадьбе принца Линя, и то, что услышали эти слова очень немногие — лишь Е Сиу и прихлебатели Сяо Ляна, не отходящие от него ни на шаг.       — Заложник, ты забыл свое место?.. — от шока и возмущения голос принца Ляна даже стал на тон ниже. — Я не забуду твоей наглости. Пусть из почтения к брату и его счастливому дню я не потребую расплаты сейчас, не жди, что я забуду об этой мерзкой клевете!..       Он развернулся и направился прочь, а Таньтай Цзинь провернул кисточку между пальцами.       — Прощайте.       Доведенный до кипения принц Лян даже не отреагировал на это, торопясь уйти и вылечить уязвленное эго лестью других гостей.       Хуа Мэй незаметно перевела дыхание.       Е Сиу честно пыталась сказать что-то утешительное, но, похоже, сама не ожидала от Таньтай Цзиня импульсивного ответа, столь несвойственного его обычному поведению. Хуа Мэй показалось, что та переключилась на беседу с Пан Ичжи с изрядной долей облегчения.       Таньтай Цзинь, казалось, заинтересовался предметом их обсуждения — защитной чешуей с груди дракона, однако не задержался послушать дольше. Е Сиу не заметила, но Хуа Мэй не отводила глаз от принца, поэтому, когда он двинулся к выходу, смекнула, что пора бы и ей уйти. Она не потеряет много, если пропустит свадебную церемонию Сяо Линя и Е Бинчан, в конце концов, в дораме её видела.       Проследовав за ним в сад, она увидела, как он идет к засохшему дереву, на ветвях которого сидели вороны — пугающе много воронов. Со стороны это выглядело завораживающе и зловеще. "Драматичной музыки за кадром не хватает", — мысленно посетовала Хуа Мэй, но, увы, это не сериал.       Таньтай Цзинь не торопился, но не было похоже, чтобы он растягивал удовольствие или что-то в этом роде. Скорее… он выглядел почти скучающим. Будто просто раздавал заслуженное — ангел мести, бесстрастный судья и исполнитель. Не было злорадства, не было торжества; была только объятая темной ци рука, по счету отсыпающая метафорические монетки — плату за причиненную несправедливость.       Когда почти вся стая сорвалась с дерева, Хуа Мэй незаметно перевела дыхание, только после этого осознав, что задерживала его. С секунды на секунду праздник обратится хаосом, и только здесь по-прежнему царило спокойствие, будто в глазу бури.       Карканье воронов слышалось где-то вдалеке, словно за ватной преградой; Таньтай Цзинь смотрел их глазами и находил своих жертв. Пока кисть оставляла небрежные красные росчерки на списке имен, Хуа Мэй медленно приблизилась. Она не чувствовала неуверенности или страха перед ним, только странную робость перед проявленной властью — куда ближе к уважению, чем к боязни. И все же, трудно было сказать, что прочел на её лице Таньтай Цзинь, обернувшись к ней с уже знакомым, но по-прежнему напрягающим немигающим взглядом.       Не зная, что сказать, Хуа Мэй перевела глаза на лист бумаги, закрепленный на дереве — теперь исчерканный и сослуживший свою службу. Нетронутым осталось одно имя, один человек, и она ничуть не удивилась, прочитав иероглифы, собравшиеся в имя Е Сиу. Должно быть, того немногого, пусть и не вполне искреннего участия было достаточно, чтобы он придержал возмездие и решил присмотреться поближе.       На сердце было до странного спокойно. Хуа Мэй не видела смысла побуждать Таньтай Цзиня искать неискренность намерений Ли Сусу. В конце концов, сама она не так много и может, в то время как во власти третьей госпожи улучшить условия его жизни гораздо быстрее и эффективнее, чем делает она. Но все-таки… нужно однажды дать ему подсказку. Хуа Мэй не хотела, чтобы все дошло до шипов в сердце, и рождающееся противоречие логики и душевных порывов заставляло её быть осторожной в своих мыслях и решениях как никогда прежде.       — Ты отомстил, — наконец проронила она, поняв, что Таньтай Цзинь в таком же тупике и пока не нашелся, что сказать.       — Осуждаешь?       Кому-то — например, Ли Сусу, если вспомнить о её предположениях и попытке разговора с Хуа Мэй — его тон показался бы враждебным, но Хуа Мэй, за месяцы общения с принцем-заложником научившаяся различать полутона в интонациях его речи, распознала нечто, похожее на настороженность. Она покачала головой и сделала несколько шагов к нему.       — Нет. Ты ведь спрашивал меня раньше о мести, и я отвечала искренне. Теперь, когда ты это сделал, что чувствуешь?       Таньтай Цзинь опустил голову и слегка поморщился в неопределенном выражении.       — Как ты и сказала мне, удовлетворение от мести мимолетно. Нет чувств. Только ощущение… закрытого вопроса. Это ли называют чувством выполненного долга?       Хуа Мэй снова посмотрела на колеблемый ветром листок бумаги, немного потерявшись с ответом.       — Все они выживут, — задумчиво проговорила она, вспоминая итоги этого дня. Да, все будут жить; наиболее серьезно пострадал принц Лян, лишившийся глаза. Но, принимая во внимание все побои, унижения и издевательства, он отделался сравнительно легко. Это далеко не худшее, учитывая способности и богатую фантазию Таньтай Цзиня.       — Я жив, — лаконично отозвался Таньтай Цзинь. — Их смерти мне не нужны, довольно и страха.       Не просто страх. Его обидчики не знают, кто был причиной нападения, а потому не будут испытывать страх перед ним. В конце концов… за годы пренебрежения и насмешничества они отделались легким испугом — немного побегали от птиц, да и только. У Е Цзэюя даже шрамов не останется.       На губах Хуа Мэй сама собой расцвела улыбка, и она повернулась лицом к Таньтай Цзиню, чтобы говорить с ним прямо:       — Взгляни на меня. Цзинь.       Принц, отозвавшись на просьбу, перевел глаза со списка имен на её лицо и озадаченно сморгнул, услышав непривычное обращение. Хуа Мэй только теперь запоздало осознала, что, как он до недавнего времени оставался в неведении того, как её зовут, так и она до сих пор не обращалась к нему по имени — даже по полному, не говоря уже о сокращенном. Справившись с волной смущения, вызванной внутренним откровением, она продолжила:       — Послушай и запомни, что я скажу. Что бы тебе ни говорили в прошлом, что бы тебе ни вменяли в вину в будущем, всегда помни одну истину — ты не жесток. Ты не чудовище.       Взгляд Таньтай Цзиня окрасился знакомой жадностью. Он смотрел так прежде, когда она говорила об их матерях, когда истово желал верить тому, что слышит. Хуа Мэй сейчас испытывала то же, лишь с одной поправкой — она хотела, чтобы он поверил, и потому позволила себе дерзость, потянувшись к его руке и сжав его прохладные пальцы в своей ладони.       — Ты не святой. Ты не должен принимать все удары судьбы, склоня голову; не должен терпеть неоправданно ужасное отношение, полагая, что так написано на роду или это воздаяние. Ты имеешь право защищаться. Смирение со злом не сохранит тебе жизнь, и от покорности лучше не станет. И то, что ты защищаешь себя, не делает тебя чудовищем. Ты не жесток, потому что знаешь, где пролегает черта между взвешенным и заслуженным возмездием и необузданным срывом гнева и обиды. Я могу быть спокойна за тебя.       — Ты хочешь меня оставить? — выпалил Таньтай Цзинь. Уголки его глаз покраснели, а брови дрогнули к переносице, пальцы, казалось, похолодели еще сильнее.       Хуа Мэй запнулась в замешательстве. Разве она сказала что-то, что могло натолкнуть его на такой вывод?..       Таньтай Цзиню же казалось прозрачным тайное значение услышанного. Он, возможно, испытывал трудности с пониманием чувств, но всегда был внимателен и наблюдал за людьми — их встречами, знакомствами, общением, прощанием и расставанием. Прощаясь со своим учеником, учитель мог бы сказать, что научил того всему, что знал, и более в наставничестве нет нужды; двое равных могли бы расстаться, убедившись, что трудности другого человека решены и помощь более не требуется, — они спокойны, зная, что выполнили свой долг, сделали все от них зависящее, и могут идти дальше.       Но Таньтай Цзинь не хочет, чтобы Хуа Мэй уходила!.. Он все еще плохо понимает, ему все еще нужны объяснения, и участие, и терпеливые маленькие улыбки, предшествующие разговорам, после которых ему легче понять себя и других!..       Хуа Мэй взволнованно нахмурилась, замечая, как углубилось и участилось дыхание принца, на щеках расцвел лихорадочный румянец, а губы подрагивали, словно он порывался заговорить, но не знал, с чего начать. Таньтай Цзинь вырвал у неё свою руку, вместо этого схватив её за плечи почти до боли цепко; Хуа Мэй хотела попросить его ослабить хватку, но слова умерли на губах, стоило увидеть его глаза, блеснувшие искрами — и лишь через мгновение до неё дошло, что это переменчивое в колеблемых ветром ветвях сухого дерева солнце так отразилось в выступивших, но так и не сорвавшихся слезах.       Лань Ань ушла, когда стало слишком трудно заботиться о нем. Ин Синь считала, что он сломал ей жизнь, и мечтала уйти тоже. Что с ним не так?! Почему все рано или поздно хотят оставить его? Это из-за его трудного характера? Непонятного поведения?..       — Это из-за того, что я отомстил? — догадка сорвалась с губ горячным полушепотом; по мере того, как крепла уверенность, креп и голос. — Я больше не стану!.. Я не… Я не хочу, чтобы ты уходила!       Хуа Мэй в бессильном потрясении приоткрыла рот, впервые теряясь абсолютно и не зная, какие слова подобрать. Голова совершенно опустела, и только отрывистые обещания Таньтай Цзиня судорожно метались по её черепной коробке, рикошетя и сталкиваясь друг с другом. Почему… почему он решил, что она отказывается от него?.. Что в её действиях или словах заставило его так подумать?       — Мне еще нужно… чтобы ты говорила со мной. Все, что ты делала: зонт, лекарства, еда, одеяла… вышивка, — Таньтай Цзинь путано вываливал все, что подбрасывала смятенная память, пытаясь найти самое важное. Она не может уйти, но он совсем неспособен отыскать в себе то, что заставит её остаться. Никто не оставался. Никто не видел в нем ничего, ради чего стоило бы задержаться рядом.       Хуа Мэй неловко подняла руки, уже частично онемевшие от чрезмерно сильной хватки, и положила ладони на локти принца, стараясь заземлить его ответным прикосновением, дать хотя бы призрачную опору. Но он, похоже, расценил её жест как попытку без слов деликатно попросить его об освобождении. Слова вдруг сорвались с губ сами собой, собрав в себя все, что до этого мелькало перед внутренним взором.       — Мне нужна помощь!       Отчаянное восклицание раненой птицей взметнулось к такому чистому сегодня небу, безучастному, как и всегда. Солнце не остановило свой ход, ветер по-прежнему гонял сухие листья, вороны парили в вышине, а время текло своим чередом, но будто мимо них.       Хуа Мэй заставила себя сделать вдох. От слов Таньтай Цзиня, от вложенной в них мольбы все внутри сжималось, горло перехватило; она испытывала боль. Боль колола сердце, волнами прокатывалась по сознанию, а в глазах собрались слезы, но она не могла сморгнуть их и хоть на миг прикрыть веки — не тогда, когда всем, что она видела перед собой, была очередная попытка Таньтай Цзиня вырасти над собой и понять себя.       — … мне нужна ты!..       Что-то будто разбилось в звонкой тишине сада, опустившейся вслед за последним криком, — Хуа Мэй показалось, что это было её сердце.       — Цзинь, — губы непослушно сложились в имя, а пальцы неловко погладили его локти, но он мотнул головой, отказываясь отпустить.       То, что сказал Таньтай Цзинь, заставило Хуа Мэй впервые осознать кое-что важное. Все это время, заботясь о нем, кормя, излечивая раны, составляя компанию и стараясь улучшить условия его жизни в поместье Е, она никогда не воспринимала себя по-настоящему частью его жизни. Где-то в глубине сознания она в своем представлении переставала существовать в его жизни, когда пришло бы время ему вернуться в Цзин. Хуа Мэй почему-то никогда не думала, что принц мог бы желать сохранить её присутствие рядом с собой, и искренне полагала себя чем-то преходящим, временным облегчением, которое могло бы принести пользу в перспективе, помогая Таньтай Цзиню сейчас. В конце концов, кто она такая здесь? Просто прислуга, единственное преимущество которой заключается в знаниях о возможном будущем этого мира. Она не воспринимала себя значимой фигурой, способной на подвиги и героические поступки; она была той, кто нуждается в защите, а не дарует её; она не была кем-то сильным и ценным, вроде семихвостой лисы; и уж точно не была ученицей клана бессмертных, в чьих силах использовать древние артефакты или хотя бы создавать талисманы. В рамках этой истории разве она не является просто-напросто частью массовки?..       Похоже, все это время Таньтай Цзинь думал иначе.       — Цзинь, пусти, — прошептала Хуа Мэй, чувствуя, как нещадно жжет в глазах.       — Нет.       Ответ был категоричен. Таньтай Цзинь цеплялся за неё так, словно думал, что её унесет ветром или она убежит.       — Я не сбегу, — вымученно улыбнулась она, и от улыбки одна слезинка все-таки скатилась по щеке, провожаемая обеспокоенно-внимательным взглядом принца. — Просто… дай мне поднять руки.       Медленно, будто ему приходилось прикладывать усилие, чтобы расслабить пальцы, Таньтай Цзинь разжал хватку и неохотно опустил руки. Хуа Мэй не сдержала вздоха от покалывания, вызванного восстанавливающимся кровотоком, но не позволила себе концентрироваться на несущественном, вместо этого сосредоточившись на принце.       Таньтай Цзинь сейчас больше всего напоминал хищного зверя перед броском. Казалось, если она хотя бы скользнет взглядом в сторону или шагнет назад, он кинется удерживать её, не воспринимая никаких уговоров. Она и предположить не могла… что он может считать её присутствие настолько ценным.       Хуа Мэй осторожно подалась ближе к Таньтай Цзиню и положила ладони на его щеки.       — Цзинь… У меня не было намерения оставить тебя. Если я сказала что-то, что заставило тебя так подумать, — прости, я этого не хотела.       Натяжение ткани платья на талии подсказало, что Таньтай Цзинь все равно нашел возможность вцепиться в неё, совсем не изменившись в лице и так же настороженно внимая ей.       — Прости и за то, что до этого дня недостаточно понимала, насколько это важно для тебя. — Хуа Мэй хотела упомянуть так вовремя возникших в памяти Лань Ань и Ин Синь, но прикусила язык, вспомнив также, что ей не должно быть многое о них известно. — Поэтому я хочу пообещать тебе. До тех пор, пока я нужна тебе, пока ты хочешь, чтобы я была рядом с тобой, — я буду. Даю тебе слово. Добровольно я тебя не оставлю.       "Уйду, если прогонишь", — осталось несказанным, но висело в воздухе над ними обоими.       Убедившись, что она услышана, Хуа Мэй поддалась порыву и обняла Таньтай Цзиня. Судя по тому, как обвились вокруг неё его руки, он ничуть не возражал.       Хуа Мэй пока не думала о последствиях своего обещания. Да, её роль и влияние на историю оказались больше, чем она предполагала, но стоит ли рассматривать происходящее как часть сюжета? И можно ли вообще называть их жизни сюжетом? Они живут, дышат, чувствуют боль и радость — они реальны, так с какой стати упрощать их до образов персонажей, следующих предписанному развитию событий?..       И все же сюжет, как он есть, напомнил о себе глухим стуком упавшего на толстый ковер твердого предмета. Хуа Мэй вздрогнула, её руки соскользнули с плеч Таньтай Цзиня, а сам он, отпустив её, резко обернулся и пристально всмотрелся в затянутые бумагой окна.       Ладно, он не мог знать, но Хуа Мэй должна была помнить, что все это время за стенкой сидела защищенная драконьей чешуйкой Е Бинчан и грела уши!..       Таньтай Цзинь решительно направился к дверям, а она, не зная, что еще делать, последовала за ним.       Е Бинчан сидела на полу и смотрела на него глазами перепуганной лани. И все же, несмотря на страх и нагнетаемую летающими вокруг воронами обстановку, ей хватило самообладания метнуться взглядом к Хуа Мэй, замершей поодаль. Вороны резко закаркали, заставив её судорожно дернуться и отпрянуть; кажется, Таньтай Цзиню не понравилось проявленное к его служанке внимание.       — Эт-то был ты, — заикаясь, пролепетала Е Бинчан, и на глазах Хуа Мэй воплотилась почти в первозданном виде сцена из дорамы, не хватало только тревожной музыки, но её вполне заменяло беспокойное сердцебиение.       Таньтай Цзинь ничем не навредил Е Бинчан. Прежде она не переходила ему дорогу и не причиняла боли, да и Сяо Линь защищал его, пусть даже это было лишь ради сохранения шаткого мира между Шэн и Цзин, поэтому он удовлетворился и её страхом, возвращая оброненную чешуйку. Страх удержит её рот на замке.       — Д-да… Я никому не скажу, — Е Бинчан снова бросила быстрый взгляд на Хуа Мэй.       Под этим взглядом было неуютно. К тому же, Хуа Мэй не могла забыть, что новоявленная наложница Сяо Линя слышала, по меньшей мере, часть их разговора. Е Бинчан отнюдь не глупа и ориентирована только на себя, она будет искать личную выгоду и безопасность везде и в чем угодно; если она, подслушав их, сделает вывод, что Хуа Мэй может быть использована как слабость Таньтай Цзиня, то, несомненно, будет готова это сделать. Собственная безопасность, конечно, беспокоила и её, инстинкт самосохранения еще никто не отменял, но помимо здравых опасений за свои жизнь и здоровье Хуа Мэй тревожилась о возможной реакции Таньтай Цзиня, случись с ней что-то нехорошее. Прежде она не думала бы над этим долго, потому что не знала, насколько для него важно её нахождение рядом с ним, но после вспышки, которую видела сегодня, не могла не задуматься.       Обычно Таньтай Цзинь сдержан и склонен тщательно планировать свои действия, однако ситуация в корне меняется, если оказывается затронуто что-то, что он считает своим, или кто-то, кого он воспринимает как близкого человека. Хуа Мэй пока затруднялась определить, к какой категории она относится в представлении принца, но факт оставался фактом — к одной из них точно относится. А Таньтай Цзинь, приведенный в бешенство, смертельно опасен для других, не говоря уже о той опасности, которую он представляет сам для себя. Хуа Мэй до сих пор не разобралась, что в её словах спровоцировало его сегодня, но что-то повело его по нисходящей спирали за считанные секунды. Нельзя позволять ему такие падения — она помнит, что в состоянии болезненной одержимости и горя он способен пойти на самосожжение.       Однако чрезмерная осторожность ничего не даст, только породит ненужные риски. Сдувание пылинок бесполезно, и крайняя степень отчаяния неслучайно называется крайней. Хуа Мэй не стоит зацикливаться на этом, чтобы самой не посеять нежелательные мысли. Пусть даже Таньтай Цзинь склонен к впадению в крайности, ей достаточно сглаживать углы и удерживать его, когда наступает критический момент. До сих пор она справлялась с этим, продолжит и впредь — в конце концов, она обещала ему это и намерена сдержать слово.       — Куда ты смотришь, Бинчан? — почти ласково спросил Таньтай Цзинь.       — Н-никуда!.. — украшения на её волосах затряслись от дрожи, объявшей тело. — Я не скажу!       Она побледнела так, будто рухнет без сознания, если он продолжит сверлить её своим наводящим страх немигающим взглядом еще хоть несколько секунд.       "Так до инфаркта её доведет", — подумала Хуа Мэй, вздохнула и сделала пару шагов к ним.       Е Бинчан, конечно, та еще стерва, но пока на её счету только нити любви Пянь Жань, о которых, кстати, нужно позаботиться и вернуть настоящей хозяйке. Кроме того, не мешает помнить о том, что если бы Сяо Линь уделял ей больше внимания и был ей стеной, защищающей от опасностей, мысль о предательстве даже не посетила бы её хорошенькую голову. Другой вопрос, как бы донести эту важную идею до принца.       — Цзинь, — негромко позвала Хуа Мэй, и тот чуть повернул голову, не отрывая глаз от Е Бинчан, но показывая, что слушает. — Она обещала молчать. Обо всем увиденном и услышанном. Не так ли? — та судорожно закивала. — Кара следует за совершенными преступлениями, верно?       Она не видела лица Таньтай Цзиня, но догадывалась, что тот улыбнулся.       — Верно. Бинчан, нам же не придется… возвращаться к этому вопросу?       Изящные подвески невесты, чью свадьбу превратили в ад, зазвенели, когда она замотала головой, обливаясь слезами.       — Не придется…       — В таком случае, — Таньтай Цзинь поднялся с колена, на которое присел перед ней немного раньше. — Желаю вам с Сяо Линем всего наилучшего.       Он действительно выглядел довольным, когда обернулся. Последовав за ним, когда он прошел мимо, Хуа Мэй уже за порогом услышала-таки глухой стук — похоже, Е Бинчан все же лишилась чувств от пережитого стресса. И нельзя забывать, что где-то неподалеку Е Сиу, которая ищет Таньтай Цзиня.       — Кажется, я слышала голос третьей госпожи, — соврала Хуа Мэй, желая подготовить принца к этой встрече. Тем более, ветер действительно донес торопливый перестук легкой походки.       — Я найду тебя позже, — произнес Таньтай Цзинь коротко и непререкаемо. Хуа Мэй сочла за лучшее не спорить и скрылась с глаз прежде, чем Е Сиу нашла их.       Ну, не мешать же ей спасать его от воронов, которых он же контролирует?..       

***

      Таньтай Цзинь действительно отыскал Хуа Мэй позднее. Хотя, справедливости ради, искать и не пришлось — она ждала на чердаке, куда по сложившейся традиции принесла еду. Все поместье полнилось стенаниями Е Цзэюя, прислуга носилась кто без дела, а кто по поручениям старших господ и капризам молодого господина. Хуа Мэй нетрудно было ускользнуть на островок спокойствия, которым и был чердак. Все равно, кроме них двоих туда толком никто не приходил.       Принц выглядел чем-то озадаченным, но не торопился задавать вопрос, поэтому она решила дать ему время, расставляя чашки и передвигая свитки, опять заполонившие все свободное пространство.       Расчет оказался верным. Вскоре Таньтай Цзинь отложил палочки и пристально на неё посмотрел, явно готовясь изречь что-то неожиданное и ставящее в тупик.       — Что такое любовь?       Хуа Мэй порадовалась, что не успела донести чашку чая до рта, и поставила её на стол. Верно, ей стоило бы помнить, что именно после инцидента с воронами Ли Сусу впервые огорошила его тем, что якобы любит. Таньтай Цзинь расценил её заминку по-своему и добавил деталей:       — Е Сиу сказала, что любит меня. Я спросил у неё.       — Что она ответила? — осторожно поинтересовалась Хуа Мэй. Она припоминала, конечно, но спросить все равно не помешает.       — Что любовь — это когда ты хочешь, чтобы любимый человек жил, хочешь быть с ним, волнуешься, когда его нет рядом, а когда вы вместе — сердце поет.       Нет, Хуа Мэй положительно завидует его памяти. Она при всем желании не запомнила бы дословно!..       — Что ж, тогда… почему ты спрашиваешь у меня?       — Я хочу знать, что думаешь ты, — ответил Таньтай Цзинь, обезоруживающе прямо глядя ей в глаза. — То, что она сказала, верно?       Хуа Мэй постаралась проигнорировать табун мурашек, промчавшийся по позвоночнику. Быть моральным компасом, быть тем, чье мнение априори принимается к рассмотрению и чьим словам верят и доверяют — это вызывало отнюдь не гордость и не осознание собственной высокой ценности. Это пугало грузом ответственности за другого человека. И лишь то, что она понимает эту ответственность и готова нести её, примиряло Хуа Мэй с этой ношей.       — Да, отчасти, — кивнула она после недолгих размышлений.       — Отчасти? — Таньтай Цзинь чуть склонил голову набок. — Она в чем-то солгала?       — Нет. Отчасти, потому что любовь — это сложное чувство. Каждый человек видит его по-своему, чувствует по-своему. Вероятно, такой любовь видит она.       Принц помолчал, усваивая полученный ответ.       — А какой её видишь ты?       Серьезно? Впрочем, к его дотошности она привыкла. Хуа Мэй задумалась, на этот раз надолго.       — В чем-то я согласна с предыдущей трактовкой. Однако считаю, что это вторично. Это внешние проявления любви, а не её суть.       — И в чем, по-твоему, суть? — Таньтай Цзинь наклонился ближе, готовый ловить каждое слово.       Хуа Мэй очертила кончиком пальца кромку чашки, подбирая слова, которые выразили бы смутное ощущение, которому она прежде не пыталась дать определение.       — Мне кажется, что любовь… похожа на обмен. Равный обмен, направленный на улучшение, которому нет конца, потому что любовь безгранична. Радость видеть счастье любимого человека. Это как… — она попыталась найти пример. — Дарить подарки.       — Дарить подарки? — Таньтай Цзинь, всю жизнь видевший, как другие обмениваются подарками, но не получавший их сам, не понимал.       — Да. Можно подарить кому-то что-то, просто потому что того требуют приличия, или из-за чьей-то просьбы, или чтобы что-то получить. А можно подобрать такой подарок, который ты знаешь, что понравится тому, кому ты даришь. И когда ты видишь радость этого человека, на душе теплеет и ты радуешься сам. Когда я думаю о любви, я представляю что-то похожее, — улыбнулась Хуа Мэй. — Заботиться о любимом человеке, вкладывать душевное тепло в то, что делаю для него, поддерживать его — и становиться счастливее от осознания, что с ним все хорошо благодаря мне.       Таньтай Цзинь медленно кивнул, запоминая.       С половину стражи они провели в уютной тишине, не мешая друг другу, пока взгляд Таньтай Цзиня не упал на сложенное верхнее ханьфу, спрятанное на дальней полке. В памяти всплыли слова Пан Ичжи о значении колокольчиков, и на душе стало теплее. Он вспомнил вопрос, который сначала хотел задать ученику Сяояо, но затем передумал и придержал при себе, чтобы задать его другому человеку.       — Хуа Мэй.       — Хм? — она подняла голову от свитка с историческими хрониками.       — Насколько хорошо ты знаешь язык цветов?       Девушка немного неуверенно пожала плечами.       — Однажды я жила с одной старой женщиной, которая обучила меня рукоделию. В молодости она работала в столице, вышитые ей наряды пользовались успехом, но с годами она утратила ловкость рук и в конце концов, была вынуждена переехать на окраину, ведь удерживаться в столице ей стало не по средствам. Однако её знания остались при ней. Она научила меня тому, что помнила.       — Где она теперь? — Таньтай Цзинь чуть свел брови. Хуа Мэй печально улыбнулась.       — Её больше нет. Она прожила долгую жизнь. Я рада, что смогла облегчить последние годы. Ты… хотел спросить о цветах?       Вопрос на мгновение показался Таньтай Цзиню неуместным в свете поднятой печальной темы, но он рассудил, что все равно заговорил об этом. Отступать теперь будет бессмысленно.       — Знаешь ли ты, что означает примула?       Хуа Мэй удивленно приподняла брови:       — Первоцвет? Хм… Дарящий примулу говорит этим "Я не могу жить без тебя" или "Мы никогда не расстанемся".       Таньтай Цзинь застыл. Его руки подрагивали.       — На языке цветов примула значит преданную и искреннюю любовь, — не заметив его состояния, с улыбкой договорила Хуа Мэй.       Я не могу жить без тебя.       Мы никогда не расстанемся.       — Спасибо, — деревянным голосом поблагодарил Таньтай Цзинь.       — Обращайся, — легко отозвалась девушка, возвращаясь к изучению свитка.       В том сне… он подарил примулу Хуа Мэй. И примула расцвела на груди его мертвой жены напоминанием о данном обещании.       Таньтай Цзинь пытался читать, но перед глазами было только лицо Хуа Мэй, давшей сегодня слово, что не оставит его.