Глава 6

                    Поднимаясь на чердак посреди ночи, Хуа Мэй силилась вспомнить, что ей там понадобилось. Таньтай Цзинь нередко засиживался над свитками допоздна, но в такой глухой час и он уже должен третий сон видеть. Точнее, не видеть… Ох уж эта злая сущность. В любом случае, вряд ли её визит в предрассветные часы будет уместен, но предчувствие гнало её вверх по лестнице, а память изо всех сил пыталась вычленить воспоминание, объяснившее бы непонятный порыв.       Лишь обойдя книжные шкафы, загораживающие обзор на рабочее место принца, Хуа Мэй осознала, о чем так настойчиво толковало её подсознание — у Таньтай Цзиня был незабываемый урок заклинаний с Ли Сусу. Она закусила губу, подавляя улыбку, и подошла ближе.       Таньтай Цзинь среагировал на её появление моментально. Выглядел он так, словно всем сердцем жаждал просочиться сквозь стену за спиной, а на лице возникло странное, неловко-виноватое выражение. Оно и неудивительно, ведь сидел он связанный, вжавшись в оконную раму, и усердно делал вид, что на нем вовсе не лежит сладко посапывающая Ли Сусу.       — О, — только и сказала Хуа Мэй, чьи силы в основном были направлены на сдерживание смеха. Увы, смешок все же прорвался, и она прикрыла рот ладонью; впрочем, приподнявшиеся уголки глаз не менее явно говорили о её широкой улыбке.       Таньтай Цзинь посмотрел на неё так, словно она отобрала у него конфету.       — Кх… Кхм. Давно вы так?.. — осведомилась Хуа Мэй, беря себя в руки. Совесть пнула её по ребрам, напомнив не насмешничать над затруднительным положением принца.       — Примерно половину стражи, — неохотно пробормотал Таньтай Цзинь.       У Хуа Мэй напрочь отпало желание смеяться. Если он так долго в настолько напряженном состоянии, как же у него, наверное, спина болит!.. Ей показалось, что она чувствует фантомную боль между лопаток и в пояснице.       — Ты пробовал её разбудить?       — Она спит крепко, — он откинул голову назад и попытался выпрямить спину, что было непростой задачей — на него все еще давил вес Ли Сусу. Хуа Мэй покачала головой и подошла к шкафу, беря с дальней полки дополнительное одеяло.       — Не для неё я их сюда носила, — буркнула она едва слышно и вернулась к страдальцу у окна, расстилая то в паре шагов от него.       — Что ты делаешь? — Таньтай Цзинь вытянул шею, наблюдая за её действиями.       — Уж простите, третья госпожа, — Хуа Мэй подхватила ту под мышками и осторожно оттащила от принца. — Вам придется поспать на полу.       Облегченный вздох Таньтай Цзиня стал ей наградой за труды и пожертвованное одеяло. Хуа Мэй отволокла импровизированную постель вместе со спящей в сторону, а затем озадачилась веревкой, от которой безуспешно пытался избавиться принц.       — На ней нет узлов! — она бегло осмотрела веревку, для верности даже прощупала легшие внахлест петли.       — Это заклинание, — морщась, пояснил Таньтай Цзинь и повел плечами.       — Здесь даже нечем разрезать, — растерянно огляделась Хуа Мэй.       — Пережги, — спокойно отозвался он, указывая взглядом на свечу. Должно быть, нерешительность отразилась на её лице, поэтому добавил: — Если затянешь все петли, сможешь оттянуть одну достаточно, чтобы не задеть меня.       — Это сработает с заклинанием?       — Веревка вполне настоящая. Почему бы не попробовать?       Все еще внутренне сомневаясь, Хуа Мэй принялась за дело — поддергивала петли одну за другой, пока не удалось поместить руку между оттянутой веревкой и принцем, после чего для верности откинула его волосы за спину и поднесла свечу. Веревка тлела мучительно медленно, но поддавалась. Прошло, наверное, не меньше палочки благовоний, прежде чем повреждение оказалось достаточным, чтобы Хуа Мэй смогла перейти к менее травмоопасному способу и по волокнам перерезала её маленькими ножницами, которые по привычке носила с собой на случай непредвиденного шитья вместе с нитками.       — Фантазия третьей госпожи неистощима, не так ли? — отвлеченно спросила Хуа Мэй, снимая веревку. Таньтай Цзинь фыркнул.       — На свадьбе она воспользовалась заклинанием, чтобы отогнать воронов. Я хотел, чтобы она научила меня ему, но она отказалась и предложила другое.       — Вот это? — она махнула обугленным концом веревки.       — Нет, — он поморщился. — Этюд. Чтобы увидеть… прекрасные места этого мира.       — И как? — заинтересовалась Хуа Мэй.       — У меня не получилось, — скорбно ответил Таньтай Цзинь и подсел ближе к столу, повертев взятый с него талисман в руках.       Странно. Хуа Мэй припоминала, что принцу все же удалось использовать заклинание, когда… Ох, неужели своим появлением она помешала этому знаменательному событию?..       — Е Сиу сказала, что единственным правильным путем к бессмертию считается отказ от любви, — негромко заговорил Таньтай Цзинь, водя кончиком пальца по символам на талисмане. — Что ты думаешь об этом?       Хуа Мэй села напротив него и задумчиво взглянула в окно, где над горизонтом уже медленно светлело ночное небо.       — Отказ от любви бережет сердце совершенствующегося от соблазнов, ревности, горя, вины и скорби — всего того, что может толкнуть человека во тьму. Путь отречения позволяет сосредоточиться на создании киноварного зерна и достичь этого в более сжатые сроки, но… В чем тогда цель достижения бессмертия? Предполагается, что бессмертные защищают простых людей, но без любви к миру будет ли в их сердцах сострадание к его обитателям?.. — Хуа Мэй неловко улыбнулась. — Ах, но мои рассуждения наверняка поверхностны. Что я знаю о пути бессмертия? Простой служанке нечего и мечтать однажды взойти на гору Бучжао.       — Не говори так, — нахмурился Таньтай Цзинь и встряхнул исписанный листок бумаги. — Весь мир мир в клочке земли, душа летит за мыслью.       Хуа Мэй не сразу осознала, что последние слова были заклинанием, но когда символы слабо засветились, даже задержала дыхание в ожидании. Талисман выскользнул из пальцев принца и растворился за окном, изменив привычный вид сверху на подворье.       Теперь там, где только что были изогнутые карнизы, раскинулось озеро, заросшее лотосами.       "Душа летит за мыслью, в самом деле", — подумала Хуа Мэй с внезапной горечью, но это чувство быстро отступило.       — Я была там, — вырвалось у неё.       — В этом месте? — заинтересовался Таньтай Цзинь.       — Да, в детстве, — кивнула Хуа Мэй, глядя на нежные цветы.       В действительности, в её детстве, прожитом в этой жизни, ей не представилось возможности побывать на лотосовом озере. В такой поездке она была в последний день первой жизни, незадолго до того, как досмотрела дораму и переродилась в ней же. Тогда она только и думала о приближающемся финале, даже когда стояла на берегу и любовалась видами.       — Лотос воплощает собой три времени, — заговорила Хуа Мэй, опуская руку за окно и касаясь иллюзорной водной глади. — Его символизм сложен.       — Разве лотос не означает чистоту? — спросил Таньтай Цзинь и дотронулся до полупрозрачного лепестка.       — Безусловно. Но помимо этого он символизирует плодовитость, и духовное самосовершенствование, и сопереживание, и любовь… И начало нового цикла. Знаешь, где-то существовал обычай класть в гробницу лотос как знак возрождения, чтобы покойный пробудился в ином мире.       "Вот душа и улетела", — мысленно усмехнулась Хуа Мэй с иронией: "Следить за своими мыслями надо, следить".       — И, наконец, лотос — символ веры. Цветок зарождается на илистом дне водоема, растет, пробиваясь сквозь толщу песка и воды, и преодолевает все препятствия на пути к солнечному свету. Если вера человека сильна, он сможет пройти через страдания и сохранить чистоту души.       Хуа Мэй потянулась к бутону и сорвала его. Призрачный стебель легко оборвался, и, задумчиво повертев его между пальцами, она протянула его Таньтай Цзиню.       — Бутон лотоса — это настоящее, распустившийся цветок — будущее. Пройдет время, и все изменится. Ты расцветешь, несмотря на все преграды и испытания.       Таньтай Цзинь смотрел на едва раскрывающиеся лепестки в своих ладонях и верил. Он верил Хуа Мэй и искренне желал быть таким, как она говорит. До сих пор она оставалась единственной, кто видел в нем человека и учил быть человеком. Он не хотел лишиться этого и твердо намеревался хранить веру тому, кто не терял веры в него.       Хуа Мэй не знала, какие мысли одолевали Таньтай Цзиня, но видела улыбку, вначале лишь тронувшую уголки его глаз и только затем отразившуюся на губах. Чтобы он ни думал, какой вопрос бы ни решал, он явно пришел к какому-то ответу. Она могла лишь радоваться этому и надеяться, что и впредь сможет помогать ему найти ответы.       А пока, в это тихое время, они смотрели на иллюзорное озеро, на котором с рассветом расцветали лотосы.       

***

      Дрема, навалившаяся на Хуа Мэй, мигом исчезла, как только распахнулась дверь на чердак. Таньтай Цзинь как ни в чем не бывало сидел напротив со свитком, Ли Сусу все еще спала, так кому быть гостем?..       Ох.       Знакомая фигура в светлых одеждах стремительно вышла из-за стеллажей и замерла, сраженная открывшейся абсурдной картиной: сдержанно кивнувший в знак приветствия Таньтай Цзинь, у ног которого змеей свернулась обугленная веревка, явно заспанная служанка с по-совиному распахнутыми глазами и… да, вот эта спящая красавица, причмокивающая во сне и пытающаяся обнять несуществующую подушку.       Е Цинъюй — а это мог быть только он — наконец определился с первой жертвой своего праведного негодования.       — Е Сиу!       — А?.. — та вскинула голову, увенчанную покосившимися украшениями, и заозиралась, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Отец и бабушка ждут тебя, а ты не соизволила вовремя проснуться! Чунь Тао!       Из-за спины генерала Е выбежала служанка с крайне виноватым выражением лица.       — Проводи свою госпожу в зал предков. Я поговорю с ней немного позже.       На свое счастье Ли Сусу была еще достаточно сонной, чтобы просто выйти из комнаты, не задавая брату Е Сиу вопросов в духе "А ты кто?" и тем самым избежав еще больших неприятностей. Хуа Мэй припоминала, что Е Цинъюй заставит её стоять полчаса на коленях в зале предков с послаблением в виде соломенной подушки, но особого сочувствия не испытывала. В конце концов, Ли Сусу не торопилась отменить придуманное Е Сиу наказание и продержала Таньтай Цзиня на коленях больше дня. На льду.       Двери закрылись, и Хуа Мэй, стряхнув оцепенение, поспешила встать и поклониться.       — Глава Е, — на губы сама собой попросилась улыбка.       Е Цинъюй, секунду назад напряженный и возмущенный, успокоился и кивнул в ответ.       — Хуа Мэй. У тебя все ладится?       — Благодарю главу за беспокойство, у этой служанки все хорошо.       — Почему ты здесь?.. — он оглядел чердак. — Разве ты обычно не занята в прачечной?       — Вы правы, — Хуа Мэй покосилась на Таньтай Цзиня, деланно равнодушно просматривающего свиток и будто бы не вслушивающегося в разговор. — Однако у Его Высочества нет личной прислуги в поместье, поэтому я стараюсь помочь тем, что в моих силах.       Е Цинъюй нахмурился, по-новому оценивая окружающую его картину.       — Что за беспорядок. Кто допустил такое?.. Я решу этот вопрос. Принц Таньтай?       Таньтай Цзинь перевел спокойный взгляд на него и, поразмыслив недолго, тоже поднялся на ноги. Номинальный статус принца не обязывал его вставать в присутствии генерала Шэн, но в поместье наибольшее средоточие власти было в руках Е Цинъюя. Встать — это мелочь, не стоящая возможной натянутости в отношениях.       Е Цинъюй отсутствовал дома три года, защищая границы, и Таньтай Цзинь, прежде видевший его лишь на приемах в императорском дворце, не знал, каков генерал в быту родного поместья, оттого не торопился предполагать, что дома тот столь же праведен и принципиален, сколь на публике. Е Сиу тоже умела любезно улыбаться и быть вежливой, а вечерами ловко управлялась с плетью. Они все же родные брат и сестра, кровь не водица, и пока Е Цинъюй не докажет, что не намерен проявлять жестокость, доверять ему не стоит.       Казалось, неуместный жест вежливости слегка сбил генерала с толку. Он хмурился и явно переосмысливал то, о чем собирался говорить.       Хуа Мэй изо всех сил сливалась с обстановкой, чтобы её не отослали.       — Управляющий уже приносил мне первый отчет, и я слышал разговоры слуг, — наконец, заговорил Е Цинъюй, определившись с порядком решения вопросов. — Настоящая ситуация недопустима, я распоряжусь о выделении вам соответствующих покоев и прислуги.       — Мне достаточно помощи Хуа Мэй, — перебил Таньтай Цзинь, совершенно незаинтересованный перспективой терпеть слуг, прежде легко оскорблявших и унижавших его.       Е Цинъюй, если и был озадачен, виду не подал и кивнул, соглашаясь.       — Как пожелаете. Кроме того, я приношу извинения от имени сестры за её недостойное поведение, — он сложил руки перед собой и неглубоко поклонился. — Теперь, когда я дома, я займусь её воспитанием.       Прозвучало почти угрожающе, но недовольных этим предложением не было.       — Помимо этого, — Е Цинъюй свел брови и ненадолго замолк, формулируя вопрос деликатно. — Известно ли вам что-нибудь о недавнем инциденте с воронами во дворце?       О. Хуа Мэй помнила эту сцену, но в дораме она развивалась иначе — тогда Е Цинъюй выразил свои подозрения прямо и едва не спровоцировал открытый конфликт. Отчего теперь он заходит издалека?.. Связано ли это с тем, что сейчас они не в покоях Е Сиу, где Таньтай Цзинь бы мирно обедал среди богатой обстановки, а на чердаке, где в углу лежит свернутая постель, а личные вещи сложены на книжной полке?       — Не думаю, что смогу помочь, — тонко улыбнулся Таньтай Цзинь. — Когда началась суматоха, я скрылся. У меня не было оружия, чтобы отразить нападение.       Говорить не в свою очередь нехорошо, но…       — Когда вороны налетели, я сопровождала Его Высочество во дворе, глава Е, — вмешалась Хуа Мэй. — Принц спрятал меня, чтобы защитить.       Е Цинъюй медленно кивнул, принимая объяснение.       — Разве Сиу не была на церемонии? Отчего принц не оставался рядом с женой?       Что ж, лучшее оружие — это правда.       — Генерал Е, пусть мое почтение принцу Линю велико и он относился ко мне справедливо, гости на свадьбе не были столь же щедры и великодушны. — Таньтай Цзинь сцепил пальцы перед собой и опустил взгляд. — Я удалился, не желая испытывать их терпение и портить впечатление от праздника своим присутствием.       Теперь Е Цинъюй выглядел почти смущенным собственным вопросом и полученным ответом.       — Прошу простить, — кратко извинился он. — Я не имел намерения выдвигать необоснованные обвинения. Надеюсь увидеть вас на общей трапезе.       Поклонившись, генерал Е покинул чердак, направляясь, надо полагать, в зал предков.       — Буря миновала, — пробормотала Хуа Мэй, проводив его взглядом, и повернулась к Таньтай Цзиню. Принц хмурился и теребил край рукава, как делал всегда, когда что-то ставило его в тупик или он хотел что-то спросить, но не знал, с какой стороны подступиться. — Что такое?       — Он хорошо знает тебя? Почему ты ему улыбалась?       А?.. Хуа Мэй бестолково моргнула. И чем вызвано это насупленное выражение лица?       — Конечно, знает, — согласилась она и озадачилась еще больше, когда Таньтай Цзинь поджал губы, продолжая терзать рукав и отказываясь поднимать на неё глаза. — Я ведь говорила, что раньше жила на приграничных землях? Я была еще совсем юной, когда генерал Е спас меня и других жителей деревни от набежчиков. Он позаботился о спасенных людях, а меня отправил в поместье в услужение. Я обязана Е Цинъюю жизнью и нынешним устроенным положением. Я благодарна ему за проявленное участие, поэтому и улыбалась. Почему тебя это беспокоит?       — Ты благодарна ему? — лицо Таньтай Цзиня немного просветлело, и он наконец посмотрел на неё.       — Да? — полувопросительно ответила Хуа Мэй, все еще недоумевающая.       — И все?       — А чему еще быть? — пожала она плечами и направилась к оставшемуся после Е Сиу на полу одеялу, чтобы занять руки.       Таньтай Цзинь промолчал, но выглядел успокоенным и даже немного довольным.       — Сегодня весенний фестиваль, — вспомнила Хуа Мэй. — Вечером в поместье будет праздник, вся семья в сборе.       Никакой реакции на её слова не последовало.       — Что такое?       — Вся семья Е в сборе, — только и подтвердил Таньтай Цзинь, всем своим видом выражая намерение остаться на чердаке на весь этот день и ближайшие последующие.       Хуа Мэй, помедлив, кивнула и прижала к себе сложенное одеяло. Верно, семья Е, в которую принц входит как муж третьей госпожи, но фактически им не является. Что ему делать на празднике, на котором его никто не ждет?       Сегодня большая часть прислуги, кто не будет при господах, уйдет в город, отмечать Новый год со своими близкими. У Хуа Мэй никого нет в городе, а в поместье лишь с одним человеком она находится рядом постоянно.       — Мы… — она неловко замялась. — Если хочешь, мы могли бы встретить Новый год вместе.       Таньтай Цзинь смотрел на неё так долго и неотрывно, что она даже забеспокоилась. Но затем на его губах появилась улыбка, которой Хуа Мэй раньше не видела, — маленькая, несмелая и совершенно очаровательная. В груди что-то екнуло, и она поспешила отвести глаза.       — Хорошо, — тихо отозвался принц, а Хуа Мэй, чувствуя, как отчего-то начинает припекать уши, прочистила горло и пробормотала:       — Следует принять приглашение главы Е. Теперь, когда он здесь, должно стать лучше.       Таньтай Цзинь не стал говорить, что и сейчас ему не плохо. Прежде, когда он жил в императорском дворце, было намного хуже. Тогда за ним присматривала Ин Синь, и, хотя они обе не могли встать между ним и обидчиками, то, что они делали для него, пусть и было отчасти похоже со стороны, по существу разительно отличалось. Не потому ли, что Хуа Мэй заботилась о нем по собственному желанию, а не из-за обязанности быть подле него?.. В груди шевелилась забытая гордость. Раз узнав искренность, он больше не желал принимать подачки. Ему довольно и того, что дарит Хуа Мэй.       И Таньтай Цзиню все еще нужна сила. Их недавние разговоры напомнили ему — если продолжит позволять всему идти своим чередом, не сможет сберечь свое, когда что-то случится. А что-то с ним всегда происходит с самого рождения.       Чары хороши, но Е Сиу не хочет учить его чему-то полезному в защите. Демоническая же ци сама льнет к его рукам; глупо упускать такую возможность, когда она сама предоставляется ему.       Ему нужно найти демона.       Найти и стать сильнее.       

***

      Хуа Мэй не догадывалась о мыслях Таньтай Цзиня, но, тем не менее, представляла возможный курс его размышлений на данном этапе развития событий. Как ей помнилось, примерно в это время состоялась его первая встреча с Пянь Жань — и в её интересах позаботиться о том, чтобы лисице не оторвали хвосты. Пянь Жань — сильный союзник, лучше, чтобы не возникло нежелательных препятствий к их возможному будущему сотрудничеству с принцем.       "Лучше не терять его из виду в ближайшие дни", — мысленно заключила Хуа Мэй, пристраиваясь за Таньтай Цзинем, к которому уже спешила Ли Сусу, стоило ему выйти во двор.       — Таньтай Цзинь! — она прицепилась к его локтю, будто не замечая, как он слегка отклоняется корпусом от неё. — Сегодня в городе весенний фестиваль, пойдем. Если продолжишь сидеть на чердаке, совсем одичаешь!       Таньтай Цзинь потянул руку на себя, не отвечая.       — Идем-идем, — мило улыбнулась Ли Сусу. — Я собиралась купить все необходимое к празднику, поможешь мне.       Её взгляд упал на Хуа Мэй, молча наблюдающую за этой сценой из-за плеча принца. Улыбка стала почти извиняющейся.       — Ты можешь остаться. Чунь Тао нас сопроводит.       Вид у Чунь Тао, сопровождающей госпожу, был такой, будто ей предстояло нести все покупки на себе, без повозки. Таньтай Цзинь резко повернул голову к Ли Сусу, и Хуа Мэй внутренне нервно сжалась от предчувствия, что он скажет что-то импульсивное, но накалившуюся атмосферу разрядил голос Е Цинъюя.       — Сиу! — он подошел к ним, внимательно оглядывая открывшуюся его глазам картину. Ли Сусу выжала из себя еще одну любезную улыбку, и Хуа Мэй прикусила щеку изнутри, вспомнив, что только недавно должно было истечь её получасовое наказание.       — Цинъюй. Ты искал меня?       — Цзэюя, — покачал головой Е Цинъюй, нахмурившись. — Ты видела его?       — Он ушел в город не так давно, — пожала она плечами.       — Молодой господин занял у госпожи три ляна. Должно быть, опять пошел… — лицо вклинившейся Чунь Тао покраснело — и от того, что заговорила не в свою очередь, и от того, что стала жаловаться на одного из господ.       Судя по тому, как расправил плечи и посуровел Е Цинъюй, он прекрасно понял, куда ушел спускать деньги в таких количествах его брат.       — Я понял, — отрывисто ответил он. — Разберусь. Сиу, ты собралась на ярмарку за покупками с принцем Таньтаем?       — Верно, — та улыбнулась куда искреннее, чем раньше, когда стало ясно, что сердит глава семьи не на неё.       — Тогда возьмите с собой и Хуа Мэй.       — Что? — глаза Ли Сусу распахнулись, и даже хватка на локте Таньтай Цзиня ослабла от неожиданности заявления Е Цинъюя.       — Я поговорил с управляющим, что давно должна была сделать ты, — он строго свел брови к переносице. — В ближайшие дни принцу Таньтаю подготовят его личные покои и ваши общие. Не должно ему жить ни в девичьих комнатах, ни на чердаке.       "Ох, это ты еще его импровизированную комнатку в сыром продуваемом всеми ветрами сарае не видел", — тоскливо подумала Хуа Мэй, в душе полнясь благодарностью к Е Цинъюю.       — Кроме того, что это за непростительное упущение с отсутствием личной прислуги? С этого дня Хуа Мэй официально закреплена за принцем Таньтаем.       — Но, Цинъюй, — Ли Сусу издала растерянный нервный смешок, переминаясь с ноги на ногу. — Насколько мне известно, Хуа Мэй — простая прачка, её не обучали должному уходу за господами…       — Насколько тебе известно? — перебил Е Цинъюй, совсем потемнев глазами. — Мне известно, что все слуги в один голос твердят, что Хуа Мэй прекрасно справлялась с обязанностями и прачки, и личной служанки с тех пор, как принца Таньтая привезли из дворца. Прошло более полугода, и за это время ты не удосужилась проследить, чтобы твой супруг был обеспечен всем, что полагается ему по статусу. Раз ты не справилась с задачей, не вмешивайся, когда её за тебя исполнил я.       Хуа Мэй изо всех сил боролась с улыбкой, упорно пытающейся вылезти на лицо. Это так мелочно — радоваться, видя, как Е Цинъюй чихвостит Е Сиу, но ей было все равно! Есть в этом мире справедливость, вот, приехала с перевала Цзя и начала наводить порядок в поместье.       А вот Таньтай Цзинь даже не думал скрывать самодовольство.       — Премного благодарен генералу Е… за участие, — сдержанно улыбнулся он.       Ли Сусу выглядела так, словно её заставили тщательно прожевать лимон.       — Не стоит, это то, что должно было быть сделано давно, — коротко кивнул Е Цинъюй. — Хорошо проведите время.       Скомканно попрощавшись, он стремительно отправился к воротам, намереваясь, надо полагать, вытаскивать брата из игорного дома. Хм, там ведь Пянь Жань…       Развить эту мысль Хуа Мэй не успела, поскольку к ней прицепилась Чунь Тао со списком покупок, которые предстояло совершить и желательно вернуться засветло.       

***

      Во время фестиваля продвигаться по улицам в повозке не представлялось возможным — слишком много людей высыпало на ярмарку, покупая подарки, совершая последние приготовления к вечернему празднику дома и просто веселясь.       Как и Таньтай Цзинь, всегда живший в затворе, Хуа Мэй никогда не была на настолько оживленной ярмарке. В деревнях, где она жила раньше, рынок сводился к нескольким лавкам со скудным разнообразием товаров, а из поместья Е отлучаться в город ей до сих пор не доводилось.       Её внимание привлек голос Е Сиу.       — Возьми это.       Таньтай Цзинь недоверчиво посмотрел на предложенный ему мешочек с деньгами — довольно внушительный, надо заметить.       — Держи-держи, — Ли Сусу впихнула кошель ему в руки. — Если что-то понравится, купи себе.       Хуа Мэй слегка отвернула голову, потому что на этот раз не справилась с непрошеной улыбкой. Это что, попытка подкупа? И почему третья госпожа косо посматривает на неё?       "У нас что, соревнование за внимание Цзиня?" — устало подумала она: "Детский сад".       Но, казалось, так и было. Ли Сусу будто задалась целью протащить Таньтай Цзиня по всей ярмарке, посмотрев каждый уголок и показав ему. Его откровенно утомленный вид ничуть её не смущал. Хуа Мэй искусала себе губы, сдерживая усмешки, и не собиралась лезть. Во-первых, виснуть на другой руке принца ей не по статусу, во-вторых, ему с лихвой хватает и одной щебечущей на ухо барышни, а в-третьих, пока господа развлекаются — слуги следят за покупками по списку. Они с Чунь Тао уже несли связки небольших подарков, думая, как бы удержать все мелочи, пока не доберутся до повозки. Им пришлось изрядно побегать за принцем и госпожой — та углядела Е Цинъюя в компании красивой девушки и некоторое время следовала за ними. Хуа Мэй, заметив Пянь Жань и внимательный взгляд Таньтай Цзиня, провожавший её до конца улицы, снова сделала зарубку в памяти — постараться не допустить катастрофы в их первую же встречу.       Спустя стражу энтузиазм Ли Сусу переключился на сладости, предложенные ей Чунь Тао, жалостливо посматривающей на принца. Её маневр позволил ему отцепить третью госпожу от своей руки и держаться в нескольких шагах от неё.       Хуа Мэй незаметно поманила его к себе, и он шаг за шагом отстал от Ли Сусу.       — Ты хотел что-нибудь? — вполголоса спросила она. — Я могу поискать, пока ходим, подойдем туда позже.       Таньтай Цзинь покачал головой.       В одиночку он осматривался с куда большим интересом. Его внимание привлекали не выступления уличных артистов, а самые обыденные вещи, которые покупали люди: утварь, игрушки, ткани, украшения. Казалось даже, что он смотрел больше на людей, чем на предлагаемые товары; разглядывал улыбки, слушал смех, запоминал вещи, приносящие радость. Хуа Мэй почувствовала тепло в груди, наблюдая за ним, и решила не мешать.       Оглядываясь по сторонам и увидев, как Ли Сусу впереди застряла у прилавка с закусками, Хуа Мэй задержалась у лавки ювелира. Ноги гудели от долгой ходьбы, купленные госпожой подарки уже начинали оттягивать руки, и даже привычка к подобной нагрузке не спасала от подкрадывающейся усталости.       Склоняющееся к горизонту солнце — темнело рано, но чего еще ожидать от этого времени года? — играло в гранях камней и проскальзывало лучами по изящным изгибам оправ, подчеркивая блеск золота. Рядом с многочисленными изысканными шпильками, серьгами, браслетами и ожерельями Хуа Мэй не сразу обратила внимание на тусклый проблеск, но, увидев, больше не могла отвести глаз. Среди кричаще ярких и сдержанно элегантных украшений их сияние темным пятном оттеняла внешне скромная подвеска, но выполненная явно мастером своего дела и заслуживавшая немалой цены.       Было странно видеть в Шэн, где ворон и недобрый знак из суеверий, и символ империи Цзин, мир с которой снова стал неустойчив, украшения в форме этой птицы; должно быть, не стоит удивляться тому, что подвеска не привлекала желающих приобрести её. И все же, Хуа Мэй не могла не оценить детальной проработки каждого пера, чернения серебра, придавшего большей реалистичности птице, отчего казалось, что ворон впрямь расправил крылья в полете. Аккуратно оправленный камень в сердцевине, поблескивающий темно-стальным цветом, напоминал гематит, но Хуа Мэй недостаточно хорошо разбиралась в украшениях, чтобы знать точно. Скользнув взглядом по серебряной цепочке, она с сожалением вздохнула. Эта вещица живо напомнила ей Цзиня и прекрасно подошла бы ему.       — Ты в порядке?       Хуа Мэй обернулась с улыбкой.       — Все хорошо. Я просто смотрела… — она неопределенно повела рукой, но Таньтай Цзинь проследил сразу за её взглядом, неизбежно возвращавшимся к подвеске.       — Ворон? — спросил он, посмотрев на неё… оценивающе? — В Шэн такое не будет пользоваться спросом.       — Неважно, — Хуа Мэй пожала плечами. — Но, увидев его, я подумала о тебе.       Её глаза распахнулись шире, когда Таньтай Цзинь снял с пояса данный ему Ли Сусу кошель, до сих пор невостребованный.       — Что ты?..       — Тебе нравится, — спокойно ответил принц.       — Это недешевое украшение. — Хуа Мэй не знала, куда себя деть от неловкости. — И госпожа дала тебе деньги, чтобы ты купил, что хочешь сам…       — Я хочу это, — так же невозмутимо отозвался Таньтай Цзинь.       Она бессильно наблюдала за тем, как он рассчитывался с торговцем, возвращал изрядно похудевший кошель на пояс и снова повернулся к ней. А?..       — И я хочу, — с нажимом добавил Таньтай Цзинь. — Отдать это тебе. Прими.       Хуа Мэй казалось, что она получила пыльным мешком по затылку, — настолько её выбило из колеи происходящее. Она даже не сразу осознала, что принц, воспользовавшись её замешательством и отсутствием дальнейших возражений, потянулся к ней и, запустив руки под частично оставленные распущенными волосы, застегнул цепочку подвески на её шее. Ворон едва ощутимо лег на ворот одежд, и Хуа Мэй бессознательно прикоснулась к нему, бережно проводя кончиками пальцев по перьям. К щекам невольно прилила краска, уши заполыхали так, что, наверное, по сравнению с ними померк закат.       Таньтай Цзинь внимательно смотрел на лицо Хуа Мэй, подмечая смену выражений от оцепенения к смущению, рассматривая румянец, затопивший щеки, и призрак несмелой улыбки, но более всего его взгляд притягивали её пальцы, гладившие птицу — для кого-то зловещую, но ей напоминающую о нем. Ему самому хотелось улыбаться легко и свободно, в груди знакомо шевельнулось что-то мягкое, щекоча и разливаясь теплом, а сердце билось чаще обыкновенного — это ли радость видеть счастье другого человека от сделанного подарка?       Хуа Мэй сказала, что, увидев этого ворона, подумала о нем. Должен ли он чувствовать такое… воодушевление от этих слов? Такую радость?.. Должен или нет, Таньтай Цзинь не собирался отрицать это чувство и свое желание напоминать ей о себе и дальше.       К сожалению их обоих, Е Сиу тоже решила напомнить о себе и поторопила их продолжить прогулку.       Вечерело быстро. Солнце склонилось к горизонту, сумерки принесли с собой холод и облака, рассыпавшиеся снегопадом. Толпа рассеивалась, лавки закрывались; близился праздник и люди спешили домой, к семьям. Е Сиу в который раз перечитывала список, отмечая сделанные покупки и отложенные ради развлечений, а Чунь Тао, мужественно сдерживая вздохи, молча следовала за ней, нагруженная несколькими связками коробков и свертков разных размеров и тяжести, и иногда надуто поглядывала на Хуа Мэй, у которой уже половину вещей одну за другой отвоевал Таньтай Цзинь, несмотря на сопротивление и напоминания о статусах.       Когда Е Сиу, не отрывая глаз от бумаги, объявила, что им осталось посетить лишь лавку нарядов, и решительно направилась туда, сопровождаемая мелко семенящей вслед за ней Чунь Тао, Хуа Мэй обернулась, ища взглядом отставшего принца.       Таньтай Цзинь обнаружился на углу улицы. Подойдя ближе и собираясь уже окликнуть его, Хуа Мэй замерла, увидев, что, вернее, кто так привлек его внимание.       — Купите фейерверки, — несмело предлагала пожилая женщина.       Солнце только село, но она уже выглядела замерзшей, будто стояла на этом месте с самого утра, и в её корзине было не так уж и мало — видимо, продажа не спорилась, а она все не уходила, хотя людей на улицах почти не оставалось.       Часть Хуа Мэй хотела немедленно вмешаться, она помнила, что в дораме сочувствие к этой женщине проявила Ли Сусу, а Таньтай Цзинь не был тронут, но что-то не дало ей поддаться первому порыву. Возможно, то, что она давно знает Цзиня, знает, что участие ему не чуждо; а, может, то, что сейчас он был первым, кто обратил внимание на пожилую женщину и подошел к ней. Отчего-то Хуа Мэй почувствовала, что сейчас не должна приближаться к нему, ему нужно пройти эту ситуацию самому.       Её сердце билось часто и гулко, а глаза пекло от невесть почему подступивших слез, когда Цзинь, немного неуклюже переложив все накупленное на одну руку, протянул женщине кошель с оставшимися деньгами, обменивая его на корзину. Она смотрела на него с неверием, пыталась вернуть избыток, благодарила, улыбалась ему; Хуа Мэй почти чувствовала смятение, читавшееся в приподнятых плечах Цзиня, неуверенном шаге назад, скомканном прощании и пожелании хорошего праздника.       Растерянно обернувшись и увидев её, Таньтай Цзинь на мгновение замер, а затем направился к ней, будто нашел маяк и теперь выбирался из бушующих волн таких сложных для него эмоций в безопасную гавань.       — Цзинь, — когда он подошел, Хуа Мэй ласково погладила его по плечу, стараясь заземлить прикосновением. Он хорошо откликнулся, сфокусировав внимание на ней и перестав выглядеть потерявшимся ребенком.       — Я… — неуверенно заговорил принц, нахмурился, запутавшись в словах. — Я…       — Помог той пожилой женщине, — закончила за него Хуа Мэй. — И поступил сострадательно. Цзинь, почему ты это сделал? Что ты почувствовал?       Она невольно ощутила себя психотерапевтом на приеме, но ведь если не задать вопрос прямо, разве же он задаст его себе сам? Люди не любят отвечать на сложные вопросы, а самые строгие судьи — это они сами, и солгать себе сложнее всего.       — Я с детства запоминал выражения лиц людей, — пробормотал Таньтай Цзинь. — Запоминал то, что они говорили и делали, когда расстраивались, злились, радовались и печалились. Только так, собирая воедино мимику, жесты и слова, я мог сделать выводы о том, какие чувства они испытывают. Но иногда люди не говорят о своих чувствах. Их лицо может остаться невозмутимым; руки не выдадут беспокойства или воодушевления, а слова могут лгать. Я запутывался. Сейчас… мне намного легче, с тех пор, как ты говоришь со мной. Я больше вижу, больше понимаю. У этой женщины на лице было отчаяние. Надежда. Ни один человек не будет стоять на холодном ветру целый день, если есть выбор этого не делать. Её бедность не исчезнет от моей помощи, но хотя бы ненадолго это облегчит её трудности. Е Сиу сказала, я могу потратить те деньги на то, чего хочу. Я знаю, как трудно той женщине. Моя жизнь сейчас устроеннее, чем у неё. Мне не жаль.       Хуа Мэй протолкнула воздух в легкие, вспомнив, что нужно дышать.       — Цзинь, — она шевельнула руками, раскачивая коробки и свертки. — Когда мы избавимся от этих вещей… я тебя обниму. Ты хороший человек. Добрый. И очень стремящийся понять людей, их беды и нужды; заботящийся о других, не только о себе. Если тебе суждено стать правителем… не теряй себя. Твоя империя будет процветать.       Таньтай Цзинь легко усмехнулся.       — Я заложник. Трон останется кому-то другому.       Улыбнувшись и не став его разубеждать, Хуа Мэй пристроилась рядом, пока они шли к лавке нарядов, с порога которой призывно махала рукой Чунь Тао.       Внутри Ли Сусу уже отобрала пару внушительных стопок свернутых одежд, подготовленных как подарки семье, и теперь на вытянутых руках придирчиво осматривала темно-зеленое теплое ханьфу.       — Иди сюда, — поманила она к себе Таньтай Цзиня. Тот равнодушно взглянул на протягиваемый наряд.       — У Е Цзэюя другой размер.       — Причем тут он? — удивление Ли Сусу казалось искренним. — Примерь. Ты должен выглядеть прилично, и твоя одежда слишком тонкая.       "Как своевременно спохватилась", — подумала Хуа Мэй, мысленно закатывая глаза. В дораме, как подсказывала память, Ли Сусу купила Цзиню одежду после собственных долгих размышлений, но теперь её не отпускало ощущение, что это только из-за того выговора, что устроил ей Е Цинъюй днем. Может, она ошибается, но события так накладывались друг на друга, что избавиться от подозрений было отнюдь не просто.       Ханьфу предсказуемо подошло Таньтай Цзиню, и Ли Сусу настояла, чтобы он оставался в нем. Что ж, против этого Хуа Мэй ничего не имела — на улице стало действительно холодно, а легкие одежды принца в такую погоду не сулили ничего, кроме простуды.       И снова этот косой взгляд с нотой соперничества.       Хуа Мэй искренне недоумевала — Ли Сусу что, пытается подарками перетянуть внимание Цзиня на себя? Изменить его представление о себе? Приблизиться, как делала по сюжету, чтобы постоянно держать его под присмотром? Весьма вероятно. Однако что-то переменилось неуловимо, но безвозвратно — Таньтай Цзинь не реагировал на её жесты так, как она помнила по дораме. Он смотрел на Ли Сусу устало, соглашался, будто не желая вступать в спор, и Хуа Мэй могла вспомнить лишь единственный случай, когда он был тронут подарком Е Сиу — тот раз, когда та прислала на чердак Чунь Тао с теплым верхним ханьфу, позднее порванным Е Цзэюем и затем вышитым ей самой колокольчиками. С тех пор реакции не было — как отрезало. Словно Цзинь вдруг стал лучше понимать мотивы чужих поступков и оставался равнодушен к тому, что шло не от сердца, а от корысти.       Так и теперь — он стоял, неуютно приподняв плечи, и странно тоскливо окидывал себя взглядом.       Рассчитавшись с хозяином лавки и попросив того прислать выбранные наряды в поместье Е, Ли Сусу направилась к выходу, но уже за порогом задержалась, заметив, как Таньтай Цзинь складывает свою старую одежду в удручающе маленький сверток, с трудом удерживая его вместе с другими покупками.       — Эта одежда давно непригодна, — сказала она таким тоном, будто считала его действия напрасной тратой времени и усилий. — Выброси её, у тебя теперь есть новая.       — Нет, — рука Таньтай Цзиня сильнее прижалась к ребрам, притискивая ком вытертой ткани почти к сердцу.       — Что за глупость, — пробормотала Ли Сусу, закатив глаза. — Какой смысл хранить тряпье?       Хуа Мэй озадаченно свела брови и присмотрелась к свертку повнимательнее. Тонкая белая ткань, потрепанная накидка… Это было то ханьфу, которое она помогла Цзиню отстирать и заштопать в его первые недели в поместье Е. То, на котором она вышила мелиссу.       Цзинь хочет сохранить его?..       В сердце горячо кольнуло. Голова сама собой опустилась, глаза нашли серебряную цепочку; ворон был спрятан под воротником, но словно грел её одним своим существованием.       — Госпожа, — протянула жалобно Чунь Тао, отвлекая внимание на себя. — Уже давно стемнело, дома вас ждут к празднику. Не пора ли возвращаться?       — Да, верно, — решительно кивнула Ли Сусу, выкинув из головы мысли о, как ей казалось, несущественном, и поспешила по заснеженной улице.       К этому времени стало совсем безлюдно, лишь изредка можно было заметить припозднившегося человека, спешащего домой. Они были на полпути к поместью, когда небо расцветили первые вспышки фейерверков.       Зрелище завораживало. Снег кружился и сверкал во всполохах загорающихся в небе цветов, искры щедро рассыпались под облаками, гасли одни — и их в то же мгновение сменяли сотни других: золотых, красных, синих, зеленых. Стало светло, как днем, ярко — до пятен перед глазами и выступивших слез.       Хуа Мэй отвлеклась от созерцания фейерверка, ощутив, как её потянули за локоть. Таньтай Цзинь пристально смотрел на неё, ожидая, когда её внимание будет принадлежать ему.       — Что такое?       Цзинь потупил взгляд и потеребил рукава.       — Я не умею читать мысли, Цзинь, — терпеливо улыбнулась Хуа Мэй, приободряя его. Принц с усилием натянул ткань рукава, уставившись на него так, будто тот его чем-то оскорбил.       — Ты… можешь что-нибудь вышить? Пожалуйста?..       Хуа Мэй изо всех сил постаралась удержать лицо и не приоткрыть рот в изумлении. Выходит, он так ерзал в этом ханьфу, потому что… хотел, чтобы она вышила его? И вцепился в старое — из-за вышивки же?..       Уже не в первый раз за этот долгий день её затопило теплом изнутри, но теперь она отчетливо чувствовала их — нежность и привязанность. Это Таньтай Цзинь, какой он есть, — рожденный со злой сущностью, способный поглощать силы демонов, просчитывающий месть и умеющий запугать одним взглядом. И в то же время — ищущий ласки, заглядывающий в глаза по-детски открыто, любознательный и трепетно привязанный к жестам внимания.       Хуа Мэй отдавала себе отчет, что эту мягкую, уязвимую сторону он не покажет всем и каждому, но… как можно даже не пытаться увидеть в нем это светлое, незащищенное, тянущееся к теплу? Её сердце билось часто, как у маленькой птицы, и дыхание в груди спирало от невозможности выразить всю испытываемую нежность к нему — не богу, не демону, а прекрасному в своей противоречивой природе человеку.       — Хорошо, — невнятным шепотом сорвалось с губ, и для верности она кивнула, соглашаясь на неуверенную просьбу.       Плечи Таньтай Цзиня расслабленно опустились, и, подняв голову вверх к полыхающему в небе фейерверку, он улыбнулся. Было в этой улыбке что-то спокойное и счастливое; Хуа Мэй не могла отвести глаз, впервые видя на лице Цзиня такое чистое выражение, не отягощенное беспокойными мыслями и прежними переживаниями.       Сердце сжалось в отчаянном желании сохранить этот миг, забыть о заботах и просто ловить момент незамутненной радости. Но… фейерверк отцветет, осыпавшись искрами с ночного неба, праздник пройдет, и бег времени продолжится.       Ночь уступит место дню. Что принесет с собой этот грядущий день?..       Но пока… ночь властвует над Шэн.       Солнце еще не взошло. У них есть время.