Глава 12

                    Известия, пришедшие в столицу Шэн с границ, были тревожными. Сяо Линь не испытывал в жизни большего разочарования, чем в то время, когда читал донесение о сдаче перевала Цзя Е Цинъюем. О чем думал генерал Е?.. Вся его семья могла расплатиться жизнями за его слабость.       Но говорить об этом в любом случае было уже поздно. Над перевалом взвились стяги империи Цзин, а семья Е под покровом ночи бежала из Шэн, тем самым подтвердив подозрения императора в предательстве. Теперь сердце принца Линя тревожилось о его жене; к счастью, отец внял его мольбам и согласился пощадить Е Бинчан, перешедшую в семью мужа.       Столица гудела, вести о сдаче генерала Е разлетелись быстрее ветра; под гнетом осуждения народа Бинчан приходилось неимоверно тяжело — настолько, что она сумела убедить Сяо Линя позволить ей сопровождать его, когда он намеревался вести войска к перевалу, чтобы вернуть утраченные земли. Это решение нелегко ему далось, но все же иного выхода до тех пор, пока люди не успокоятся, он не видел.       Путь к перевалу Цзя предстоял неблизкий, и Сяо Линь не намеревался тратить время впустую.       Он должен оправдать доверие своего отца.       

***

      Когда разведчики Цзин доставили на перевал весть о выдвижении войска под предводительством Сяо Линя, Таньтай Цзинь только начал приходить в себя.       Е Цинъюй не мог скрывать тревоги; он знал Сяо Линя, как никто другой, знал его упорство. А еще теперь он увидел, каким способен быть Таньтай Цзинь, и их неизбежное столкновение с принцем Линем не сулило ничего хорошего. Тем более, сейчас, когда генерал мог описать состояние души императора Цзин как… ломкое. Иного слова подобрать не выходило; Таньтай Цзинь весь был, как хрупкий лед, — ударь, пусти сеть трещин, и он разлетится осколками, ранящими неощутимо из-за своего холода, но гранями пускающими кровь вплоть до гибели. И сколько жизней он унесет вслед за своей одной, оставалось только гадать.       Поэтому Е Цинъюй обратился к Пянь Жань с просьбой поискать в округе сильных демонов. Было ясно и без слов, куда рвется сердце Таньтай Цзиня; но к добру ли, к худу ли, его трезвомыслие по-прежнему оставалось с ним и воспрещало следовать этому зову, пока не отбита атака Сяо Линя. Таньтай Цзинь, как раненый дракон, готов был вцепиться в глотку любому, кто посягнет на то, что принадлежит ему — будь то женщина или захваченные территории. Сейчас для него не было разницы, на кого и по какой причине нападать. Он напал бы и без причины, но слишком хорошо владел собой для столь неосмотрительного срыва.       Следовало дать ему еще одну цель. И удача была на стороне Е Цинъюя — Пянь Жань смогла обнаружить на дне реки Мохэ дракона, окруженного энергией обиды. Это известие вызвало мрачное ликование их императора; гнев Таньтай Цзиня больше не был направлен на приближающегося с армией Сяо Линя, а плавно перетек в целеустремленность — и обе его цели были на реке Мохэ. Охваченный предвкушением из-за столь удачного совпадения, Таньтай Цзинь решил не ждать, рассудив, что даже в том случае, если он не успеет вернуться к перевалу, с силами дракона ему не составит труда отбить свое.       Е Цинъюй мог лишь с облегчением перевести дух. Катастрофы удалось избежать.       Генерал Е ожидал, что в первую очередь Таньтай Цзинь спустится на дно реки — это место было ближе, чем гряда, где император Сяо И устроил каменоломни, к тому же, ритуал пробуждения древнего демона вряд ли занял бы слишком много времени. Тем не менее, Е Цинъюю стало ясно, что он недооценил степень привязанности императора к Хуа Мэй; тот игнорировал необходимость заложить крюк и расставил приоритеты совершенно определенным образом, не испытывая ни малейших сомнений. Не нашлось безумцев, решившихся бы ему возразить.       Прежде ему доводилось слышать о природном даре племени Июэ, но лишь теперь Е Цинъюй получил возможность собственными глазами увидеть общение этого народа с птицами и животными. Часто вокруг Нянь Байюя вился соловей, а уж о чем каркали Таньтай Цзиню вороны, он и предполагать не решался. Зато понимал, кто был ответственным за памятный инцидент на свадьбе Бинчан и Сяо Линя, но поднимать этот вопрос не собирался. Дело прошлое, никто не погиб, и лучше произошедшее не ворошить, особенно сейчас, когда император не в духе.       Птицы кружили над войском, выдвинувшимся к реке Мохэ, постоянно, но на это никто, кажется, уже не обращал внимания. Е Цинъюй счел за лучшее привыкнуть к хлопанью крыльев и птичьей многоголосице.       Возможно, именно вороны и сороки, стаями разлетевшиеся по сторонам, подсказали наилучшее место для расположения войска, исключающее вероятность захода противника с тыла и находящееся близ конечной точки обозначенного маршрута — недалеко от указанного Пянь Жань примерного местонахождения древнего демона. Таньтай Цзинь, стоило отдать должное его собранности даже в такой тяжелой для него ситуации, не намеревался гонять армию впустую по берегам Мохэ и, оставив посты для наблюдения за её водами и послав за шаманами для ритуала пробуждения, сам взял лишь отряд Стражей теней и отправился к каменистой гряде. Е Цинъюй и Пянь Жань, не сговариваясь и не спрашивая позволения, решили его сопровождать.       Пыльная взвесь виднелась издалека. Казалось, она искажает звуки, обманывает зрение; жизнь на каменоломнях и рядом с ними кипела в адском котле, поэтому, должно быть, их приближение оставалось незамеченным вплоть до последнего поворота разбитой недавними дождями дороги.       Е Цинъюй невольно крепче сжал пальцы на поводьях, когда несущие стражу воины в таких знакомых серебристо-белых доспехах ощетинились мечами и копьями. К мысли о том, что теперь он добровольно надел черные доспехи Цзин, предстояло привыкать… но не сейчас. Прежде, чем он успел сказать хоть слово, молодой император, любую преграду воспринимающий как нечто, подлежащее немедленному уничтожению, во взрыве демонической ци сорвался с лошади, вклиниваясь между своим отрядом и стражниками, и обманчиво небрежным жестом послал разрушительную волну энергии.       Людей смело так легко, будто они были бумажными игрушками на ветру; укрепления с протяжным скрежетом выдержали удар, но многие опоры покосились или надломились. Таньтай Цзинь заложил руки за спину, идя к окованным воротам, запиравшим Диюй государственных преступников Шэн. Второй удар ему не потребовался — свободно окружающая его ци, которую он почти не удерживал под контролем, без прямого управления следовала желанию носителя уничтожать. Пянь Жань придержала Е Цинъюя, не позволяя подходить близко к императору, что было мудро, как он осознал спустя мгновение — ворота с треском обвалились с осыпавшихся ржавой пылью петель, когда Таньтай Цзинь был в чжане от них.       Когда Таньтай Цзинь был принцем-заложником, Е Цинъюй не имел достаточного представления о его личности и характере, потому намеревался относиться к нему так же, как и к другим людям, которых защищал по долгу службы и по личным убеждениям. Когда тот стал императором Цзин, генерал Е увидел в нем талантливого стратега, заботящегося о своем народе правителя и противника, достойного уважения. Сейчас… перед Е Цинъюем раскрывалось сердце Таньтай Цзиня. И разрушительного воздействия боли и отчаяния на него стоило бояться.       Разобравшись со стражей у ворот, Таньтай Цзинь больше не обращал внимания на воинов Шэн — с прибывающими для подкрепления мелкими отрядами справлялись Стражи теней. Все же охрана этого места, в первую очередь, должна была не выпускать никого изнутри, но не была способна отбить столь агрессивное нападение снаружи. Людей было больше, чем ожидал Е Цинъюй, — вероятно, император Шэн выделил дополнительные силы для стражи, но, тем не менее, не столько, чтобы это ударило по войскам, направленным к границам с Цзин. Неизвестно, предполагал ли Сяо И нападение Таньтай Цзиня непосредственно на каменоломни, но результат оставался кристально ясным — задержать его не вышло.       Шедшие накануне затяжные дожди размыли землю, исхоженную рабами; грязь чавкала под ногами, сапоги увязали в ней, но Таньтай Цзинь не обращал внимания ни на это, ни на волокущийся по глубоким лужам плащ, уже намокший почти до колен и цепляющийся за каждую неровность. Сердце с силой колотилось, и рука сама собой легла над ним, пытаясь успокоить сошедший с ума ритм. На краю сознания зудела тревожная мысль, отгоняемая лишь неимоверным усилием воли: что, если её здесь нет?.. Если что-то случилось?       Глупости. Беда уже случилась, и виноват в этом был он.       Таньтай Цзинь не мог избавиться от кислого вкуса вины за то, что не предусмотрел опасность, грозившую Хуа Мэй. Он был непростительно наивен; полагал, что с ним или без него её сочтут слишком незначительной фигурой, чтобы уделить ей внимание. Ему давно надо было понять, что не бывает незначительных людей, когда дело доходит до манипулирования чувствами. Но он до сих пор не все чувства способен уловить и понять!.. И все же, это не умаляет его вины.       И только гаже и муторней становилось на душе от одной лишь мысли о том, что он давно безнадежно опоздал.       Неважно, здесь она или нет; поздно было уже тогда, когда ей вменили в вину его побег. С тех пор прошли месяцы — месяцы! — и это время лишь отягчает груз его ошибки.       Этому не может быть прощения. На что он смел надеяться?..       Сквозь шум крови в ушах Таньтай Цзинь смутно улавливал беспорядочную суету, затихающие яростные кличи охраны, сдающей позиции, испуганные крики рабов — изможденных, шарахающихся и от надсмотрщиков, и от нападающих. Остановившись на почти мгновенно образовавшемся вокруг него пустом пространстве, он процедил:       — Нянь Байюй.       — Ваше Величество, — Страж теней подлетел к нему, словно не погряз в сражении и только и ждал приказа.       — Отыщи того, кто управляет этим… местом.       Хотя его руки дрожали, ноги едва не несли его вслепую, а сердце заставляло беспокойно озираться, Таньтай Цзинь принудил себя стоять твердо. Ему не станет легче, если он будет метаться; больше пользы принесет, если он доверит верным воинам найти тех, с кого проще получить ответы.       Нянь Байюй свое дело знал хорошо, как и нетерпение своего господина; за палочку благовоний, когда стихли последние попытки сопротивления охраны, он приволок того, кто, надо полагать, был назначен Сяо И управлять каменоломней.       Ширококостный мужчина, виски которого уже посеребрили годы, еще сохранял остатки выправки, свидетельствовавшей о том, что некогда он служил в войске, но времена те давно прошли: появилась сутулость, взгляд утратил остроту, а руки — твердость, тело говорило о неумеренных возлияниях и иной невоздержанности. Едва успевая переставлять ноги за Нянь Байюем, он пытался стряхнуть руку воина с ворота своих слишком небрежно для этого времени суток запахнутых одежд, но не преуспевал и отчаянно изображал достоинство на лице с явными признаками тяжелого похмелья. Но напускная важность слетела с него, как шелуха, стоило ему завидеть Таньтай Цзиня. Тот внутренне скривился; моментально сменившееся выражение лица этого человека невольно напомнило ему главу У, ныне покойного — внешнего сходства было немного, но что-то в поведении вызывало стойкое ощущение, что нечто близкое к этому встречалось прежде.       Близость к границам империи не делала каменоломни уязвимыми, ведь все сухопутные подступы к ней располагались со стороны столицы и тщательно охранялись, а единственным незащищенным местом было побережье; но там мог пройти лишь небольшой отряд, а бурные воды реки Мохэ служили естественной преградой. Шансов на то, что кто-то проникнет сюда со стороны Цзин, было ничтожно мало; да и кому нужны изменники и предатели, которым судьба сгинуть здесь, принеся напоследок хоть какую-то пользу Шэн?.. Управляющий осоловело моргал, пытаясь осмыслить происходящее и примириться с реальностью, но полный разгром стражи и захват каменоломен явно не укладывался в похмельной голове. Однако еще не совсем пропитое чутье бывавшего в передрягах вояки подавало отчаянные сигналы — а, может, дело было в угрожающей ауре, окутывающей Таньтай Цзиня — и хотя на командире захватчиков не было императорских регалий, он не пропустил гравировку дракона на доспехе и косы племени Июэ. Не говоря уже о присутствии генерала Е, молчаливой тенью застывшего на почтительном расстоянии.       Вид этого человека вызвал в Таньтай Цзине глухую ярость. Весь гнев, что он испытывал на себя, грозил излиться на тех, кто попадет под горячую руку; ци покалывала кончики пальцев, готовая карать без разбора, и Таньтай Цзинь был вынужден бросить короткий взгляд в сторону. Е Цинъюй, внимательно за ним следивший, к счастью, смысл этого знака уловил вполне точно. Приблизившись, он сурово посмотрел на прищурившего пьяно-красные глаза управляющего.       — Стал цепным псом Цзин, предатель?.. — что бы еще он ни хотел продребезжать своим неприятным голосом, тычок Нянь Байюя прервал излияния, напомнив, у кого теперь главенствующее положение.       Е Цинъюй заставил себя размеренно выдохнуть. С подобным ему придется столкнуться не раз, он не имеет права жалеть себя. Выбор сделан — и сделан по совести. С этим ему жить. А сейчас он должен сосредоточиться на первоочередном.       — У тебя должен быть перечень всех рабов, чьим приговором стало нахождение здесь, — не размениваясь на ненужные слова, сухо проговорил он.       Управляющий выглядел так, словно с его языка готова была сорваться брань или насмешка, но, зыркнув на застывшего рядом Нянь Байюя, испытывать терпение захватчиков не рискнул.       — Откуда бы ему взяться?.. Отсюда все равно никто живым не выходил, императору и дела нет, кто тут гниет!..       Таньтай Цзинь на мгновение прикрыл глаза.       — Значит, пусть выведут всех, — отчеканил он, впиваясь злым взглядом в управляющего. Тот даже сжался от холодного голоса, обещавшего поистине кошмарную расправу за малейшее промедление. Пролепетав что-то утвердительное, управляющий суматошно замахал руками, ругаясь и подгоняя потрепанных охранников собрать всех рабов в одном месте.       Это заняло время.       Таньтай Цзинь наблюдал за тем, как стражники сгоняли рабов плетьми и пинками, и ощущал сковывающее по рукам и ногам оцепенение; его разум был словно не здесь, а запутался в туманной пелене, не принимая представшую глазам уродливую реальность. Он не мог даже потребовать не использовать хлысты. Все внутри мелко, изнуряюще дрожало, а в горле встал ком; сердце сжималось от вины так, что было трудно дышать.       Темные глаза шарили по растущей толпе перепачканных, согнувшихся, опускающих головы и жмущихся друг к другу тел, не находя среди пугливых лиц знакомых черт. С каждым мгновением Таньтай Цзинь все сильнее ощущал безжалостный холод, пробирающий все его существо до костей, до глубины души. Теперь и самому себе он напоминал ледяное изваяние, которое пойдет трещинами и осыпется крошевом от одного лишь сильного удара.       Безысходность накатывала волнами, унося самообладание. Только теперь, скребя кончиками пальцев доспех на груди, Таньтай Цзинь осознавал, что боль — не самое страшное. Боль подстегивает, вынуждает бежать от неё, искать выход и бороться. Холод — вот что намного хуже. Холод пронизывает, холод заставляет цепенеть — мертветь — перед обстоятельствами. Холод убивает надежду.       Лишь когда перед глазами заплясали черные мушки, Таньтай Цзинь понял, что перестал дышать. Если он пришел слишком поздно, если безвозвратно опоздал… есть ли смысл продолжать?..       С того момента, как он очнулся от беспамятства, поглотившего его после того, как Е Цинъюй раскрыл постигшую Хуа Мэй участь, Таньтай Цзинь всей душой стремился сюда — и с точно таким же рвением убегал от откровения своей служанки, расшифрованного Пянь Жань. Одна мысль о цветах белой акации терзала сердце, подкатывала к глазам слезами, а к горлу — исступленными рыданиями. Он не мог позволить себе думать о том, что Хуа Мэй, должно быть, вышивала эти цветы, зная, что сказать ему сокрытые в нежных лепестках слова не успеет. Она всегда понимала больше, чем он. Знала, что сказать и когда; но как быть, если времени нет?..       То время, которое Таньтай Цзинь укреплял свою власть и учился быть хорошим правителем, он украл у Хуа Мэй.       Если Небеса проявят милосердие, если вернут ему её… Таньтай Цзинь отдаст Хуа Мэй все свое будущее, весь отпущенный ему срок.       Без неё…       Без неё его сердцу так больно, что оно перестанет биться, лишь бы не испытывать этой муки.       Пусть она вернется.       Его сердце тоскует.       Его душа рвется к ней.       "Почему мы не можем быть вместе?.."       

***

      Хуа Мэй сдавленно охнула от внезапной короткой вспышки боли, пронзившей сердце. Прижав ладонь к груди, она восстанавливала сбитое дыхание, пока Цяо Хуэй обеспокоенно всматривалась в извечную пылевую завесу — особенно въедливую из-за недавних ливней.       В этот день они впервые решились прощупать почву для побега; для отвода глаз взяли тюки с грязным бельем и направились к реке, чтобы проверить, возможно ли уйти по побережью и отыскать если не брод, то узкое место русла реки. Момент был выбран неудачный — это стало ясно задолго до того, как они приблизились к Мохэ. Дожди размыли берега и были столь обильными, что уровень воды резко поднялся; уйти этим способом смерти подобно, ведь и прежде бурный поток стал совершенно непредсказуемым. Единственный их шанс был в том, чтобы дождаться засушливого периода — только так оставалась хоть какая-то вероятность успеха. Но до тех пор… смогут ли они вообще дожить?..       Для Цяо Хуэй любой день мог оказаться последним. Как только дело её мужа будет закрыто, в ней отпадет любая, даже самая призрачная необходимость. Сама Хуа Мэй за прошедшие месяцы превратилась в тень себя прежней: заострились черты, запали глаза, тело так ослабло, что даже дойти до мостков на реке было трудно, приходилось делать передышку, прячась за Цяо Хуэй и рискуя ими обеими. Не было сил корить себя за то, что не пытались сбежать раньше — это было попросту невозможно. Лишь в последнее время, когда вновь накалились события за пределами каменоломен, количество стражи стало непостоянным и можно было уловить просвет в пару дней. Этого было бы достаточно; если бы только они не были так слабы!..       — Не время сидеть тут, — пробормотала Цяо Хуэй. — Слышишь?       Хуа Мэй сделала пару размеренных вдохов, окончательно справляясь с собой, и вслушалась. Со стороны бараков доносился шум, скрадываемый течением реки, но короткие посвистывания хлыста она научилась отличать из всех звуков в совершенстве.       — Что делать? — по её лицу разлилась бледность.       Цяо Хуэй не ответила. И так было ясно — они между молотом и наковальней, никуда не деться. Придется определять, что есть меньшее зло: подвергнуться вероятному наказанию или наверняка утонуть в разлившейся Мохэ.       — Цяо-цзе…       Та медленно покачала головой.       — Если… если прибыла императорская гвардия, — глухо заговорила она, — то, должно быть, с новыми пленными или с приказами насчет старых. Хуа Мэй… если вернусь, может статься, что умру до заката.       Хуа Мэй ощутила ком в горле. Цяо-цзе знает, о чем говорит; сколько раз они уже переживали этот ужас, когда вламывалась гвардия и чьи-то жизни обрывались по приказу императора!.. Каждый раз как последний.       Но…       — Ты не переплывешь Мохэ… — прошептала она. Глаза покраснели, но были сухими — слезы давно не текли. Обо всем не наплачешься.       — Не хочу быть задушенной за то, к чему не имею отношения, — бледно улыбнулась Цяо Хуэй. — Броситься в реку… хотя бы мой собственный выбор.       — Я… — Хуа Мэй медленно поднялась на дрожащих от слабости ногах. — Пойду с тобой.       Выражение лица Цяо-цзе ясно говорило: "Не глупи". Но сама она ничего не сказала, потому что понимала это решение лучше, чем кто-либо. Для любого в этом месте появление императорской гвардии могло означать, что новый рассвет ему встретить не суждено. Кто-то влачил здесь свое существование месяцами, а кто-то отправлялся в новое перерождение через считанные дни. Все зависело от воли императора. Поэтому Цяо Хуэй не собиралась останавливать Хуа Мэй, убеждать её подождать лучшего момента — такого могло и не представиться.       — Идем, — только и сказала она, проходя мимо той.       Хуа Мэй поплелась за ней, устало отирая лоб.       У поворота оглянулась, чтобы убедиться, что их никто не заметил.       Замерла.       — Цяо-цзе!.. — голос Хуа Мэй сел.       Цяо Хуэй вздрогнула — не идут ли за ними? — но девушка указывала трясущейся от волнения рукой в небо.       Там, откуда доносился свист плетей и окрики стражи, кружила стая воронов.       — Прилетели на падаль, — негромко проговорила она. За несколько месяцев Цяо Хуэй успела привыкнуть к небольшой причуде Хуа Мэй — та всегда пристально рассматривала птиц, особенно воронов и сорок. Каждому их появлению радовалась, считала хорошим знаком. Ничего не менялось, птицы прилетали и улетали, но девушка не оставляла своей непонятной надежды.       — Нет! — Хуа Мэй посмотрела на неё почти отчаянно. — Не в этот раз, Цяо-цзе. Я знаю.       — Глупая ты!.. — в сердцах всплеснула руками Цяо Хуэй. — Что тебе эти птицы?.. Всякий раз чуть ли не бежишь за ними, будто ждешь, что у тебя крылья отрастут.       — Цяо-цзе! — взмолилась Хуа Мэй. — Нам нужно туда. Поверь мне.       — Это такие же вороны, как всегда, — утомленно отозвалась Цяо Хуэй.       — Нет. Я знаю… просто чувствую…       Глядя на Хуа Мэй, можно было подумать, что несчастная рассудка лишилась. Иногда Цяо Хуэй так и думала, но отмахивалась — кто из них не искал, за что зацепиться, во что верить? Но чаще задавалась вопросом: отчего вороны? В Шэн ворон считался недобрым знаком, в отличие от Цзин, где эта птица была символом императорской семьи. Однажды Хуа Мэй сказала ей, что ушла бы в Цзин, будь у неё такая возможность… Не поэтому ли?       Цяо Хуэй не верила в подобное. Но она видела непримиримую, упрямую надежду в глазах Хуа Мэй и не представляла, что станет той, кто погасит этот свет, отнимет то немногое, что придает им сил бороться с обстоятельствами дальше. Может, это и будет роковой ошибкой… но искреннему сердцу Хуа Мэй она бы доверилась.       Цяо Хуэй ничего не ответила, но решительно пошла обратно.       Подобраться незамеченными и сделать вид, будто там и были, не удалось — охранники, полуживые от страха, носились сами не свои и срывали бессильную ярость на рабах. Грешным делом напрашивалась мысль: не сам ли император пожаловал и своим появлением устроил такую панику?..       — Вы, две!.. — стражник разразился потоком брани, взмахивая кнутом, и Цяо Хуэй, ни мгновения не мешкая, резко толкнула Хуа Мэй в спину, заставляя упасть на колени и уйти из-под удара. Сама съежилась, прикрыв голову рукой, но боли, казавшейся неизбежной, не последовало.       Цяо Хуэй осмелилась приоткрыть глаза и покоситься на охранника. Тот весь спал с лица, мертвенно побледнел и все еще бестолково сжимал в пальцах рукоять кнута, охваченного золотистым с черными росчерками светом и зависшего без движения. Заозиравшись по сторонам, она замерла, будто оцепеневший от страха кролик, рассмотрев, наконец, в творящемся хаосе его источник.       Рабов сгоняли в нестройные шеренги перед отрядом людей в доспехах Цзин и специальной стражей, одежд которых Цяо Хуэй не узнавала. Но среди них всех выделялся молодой мужчина, окруженный поистине убийственной аурой. Он вскинул руку в препятствующем жесте, хищно согнутые пальцы были окутаны тем же светом, что остановил кнут прямо в воздухе. Темные глаза с залегшими под ними тенями смотрели остро, но не на неё и не на надсмотрщика; взгляд мужчины был прикован к коленопреклоненной Хуа Мэй, чье дыхание сбилось от неожиданности падения и она пока не подняла голову, пытаясь отдышаться и отогнать слабость.       Цяо Хуэй показалось, что её сердце подскочило к горлу. Память услужливо подбросила обмолвки Хуа Мэй, удивительным образом объясняющие то, что происходило здесь и сейчас.       "…боюсь, только грезы мне и остаются. Даже не потому, что я здесь… Он человек высокого происхождения…"       "Я бы ушла в Цзин".       И эти вороны.       Наконец смутно вспомнились рассказы о племени из Цзин, люди которого способны управлять птицами и зверями и общаться с ними. Цяо Хуэй, если и сомневалась до этого, теперь была почти абсолютно уверена — чего бы ни ждала так преданно Хуа Мэй, провожая глазами каждую пролетавшую над ними сороку, она дождалась.       Мужчина, по-прежнему не отрывающий взгляда от Хуа Мэй, резко дернул поднятой рукой вбок и вниз; кнут вырвался из руки надсмотрщика, со звонким шлепком упав в грязь и подняв мелкие брызги из лужи. Стражник попятился, стоило этому человеку направиться в их сторону решительным шагом, но, как и раньше, внимание того обходило всех, кроме согнувшейся в три погибели девушки.       Та не решалась поднять голову, не зная, чего ждать, и он замедлился — будто запнулся — прямо перед ней. Цяо Хуэй догадывалась, что он обладает высоким статусом, но подозревать истину начала, как только он медленно опустился на одно колено, и вслед за ним преклонились и его сопровождающие, кто не сторожил согнанных в кучу охранников. На подобное выражение уважения все рабы отреагировали мгновенно, опасаясь накликать беду на свои головы; Цяо Хуэй, поспешно присевшей, показалось, будто порыв ветра пронесся по полю и пригнул травы к земле — так выглядело недавно полнившееся суетой пространство вокруг.       Таньтай Цзинь редко испытывал страх, но сейчас боялся, что его бешено колотящееся сердце не выдержит, когда он спустя столько времени встретится взглядом с Хуа Мэй. Как ему смотреть ей в глаза?..       — Прости меня, — сорвалось с его губ горячечным полушепотом, а кончики пальцев невесомо мазнули по исхудавшему запястью, запачканному при падении.       Девушка крупно вздрогнула. На миг её плечи приподнялись, словно она защищалась от слышимого голоса, не верила собственным ушам, но следом цунь за цунем приподнималась голова, открывая глазам побледневшее лицо с заострившимися чертами и потрескавшимися губами.       Слова застряли в горле комом. Таньтай Цзинь дышал шумно, тяжело, с усилием. Сейчас — что ему сказать ей? Что она скажет ему?..       Бескровные губы шевельнулись, складываясь в знакомое, плеснувшее кипятком на сердце:       — Цзинь…       Ошпаренное сердце пропустило удар, забилось с новой силой, гулко — каждый удар встряхивал почти безвольное тело, а, может, просто Таньтай Цзинь дрожал и не мог совладать с собой.       — Я виноват…       — Нет, — перебила она. Взгляд Хуа Мэй, до этого мига растерянный и затуманенный, заострился, стал жестче. Таньтай Цзинь однажды видел такое: давно, когда защитил её от приставаний принца Ляна, и она стряхнула с себя ужас, будто птица — воду с перьев, ради него, чтобы убедить его, что его дар — не уродство.       Теперь она снова отбрасывала свою боль, как нечто несущественное, чтобы он не чувствовал вины.       Таньтай Цзинь готов был возненавидеть себя за это.       Хуа Мэй потерялась в шквале эмоций. Оглушившая её надежда окислилась страхом разочарования; следом за тревогой, не дав ей отступить, на неё обрушилось неверие — разум осознавал то, что видели глаза, но сердце не справлялось, и этого было много, так много… Слишком. Цзинь был здесь — и сердце пело; оно пело — а душа рыдала, от пережитого, от облегчения, от радости. Все её существо смеялось и плакало так сильно, что горло саднило от потребности кричать — долго, до боли, на одной протяжной ноте, пока не станет легче. Её любовь горела в клетке ребер, горячими волнами разливалась по телу с каждым толчком крови в венах; она сгорит, если не зацепится в этом шторме за спасительную соломинку.       — Нет, — повторила Хуа Мэй. — Я никогда ни в чем тебя не винила.       Вдох Таньтай Цзиня, с которым он хотел возразить, оборвался с тихим звуком, будто он поперхнулся или всхлипнул.       Таньтай Цзинь был виноват всю свою жизнь. Во всем. Его рождение легло на него грехом, принеся гибель матери; в ней он был виновен перед родителями. Лань Ань и Ин Синь, пусть и предали, многим пожертвовали, выращивая его; их судьбы, жизни и надежды пошли прахом из-за него. Он был глубочайшим разочарованием каждого, кто оказывался хоть самую малость близок к нему. Конечно, исключения быть не могло. Из всех, кого он подвел одним своим существованием, Хуа Мэй пострадала больше кого бы то ни было, как бы он ни старался оградить её от печальной участи оказаться под ударом по его вине. Таньтай Цзинь не хотел причинять вреда. Но его желания ничего не значили, беда всегда приходила, не спрашивая.       Он научился принимать вину, жить с ней и терпеть последствия. Не размышлял о несправедливости, не жаловался на судьбу — просто шел своей дорогой, как бы трудна она ни была. Допусти он мысль о том, что не заслужил подобного, — запутался бы в сетях жалости к себе и не смог бы двигаться дальше.       Знать, что из всех людей Хуа Мэй никогда не винила его ни в чем, было ошеломляюще… Ошеломляюще мучительно. Потому что в этом единственном случае Таньтай Цзинь чувствовал вину за собой и простить себя так же легко, как она отпускала эту вину, не мог. Не посмел бы.       И все же… Небеса явили свое милосердие. Хуа Мэй снова рядом; он приложит все силы к тому, чтобы она оставалась с ним и впредь, и исправит свою ошибку. У него есть целая жизнь на это.       — Пойдем домой, — шепотом попросил Таньтай Цзинь, беря её руки в свои и помогая встать. То, как медленно она поднималась, вновь разожгло внутри сбитый другими чувствами гнев, но он заставил себя отсечь лишнее. Сейчас прежде всего нужно позаботиться о Хуа Мэй. Со всем остальным он разберется позже, когда убедится, что ей лучше.       Цяо Хуэй, как и все прочие рабы, и охранники, и обмерший управляющий каменоломнями, оставалась склоненной у земли. Понимание накатывало волнами, никак не желая улечься в голове. В этом месте было не так много возможностей узнать что-то о внешнем мире, но по обрывкам разговоров стражи, собственным воспоминаниям и тому, что произошло здесь за последние минуты, составить общую картину было нетрудно. Тот, к кому стремилось сердце Хуа Мэй, не мог быть никем иным, кроме как сбежавшим принцем-заложником Таньтай Цзинем, который добрался до Цзин и занял трон, став императором. И впрямь… человек высокого происхождения.       Но вовсе не его родословная так потрясла Цяо Хуэй. В годы юности она насмотрелась на императорский двор и лишний раз к этому осиному гнезду не приближалась; встречавшиеся ей придворные не сохраняли сострадательной натуры и способны были перешагнуть через многое, если это сулило им выгоду. Оттого-то она и пришла в смятение, увидев, как молодой император разыскал простую служанку и вернулся за ней. Это был уровень преданности, которого в жизни ей видеть не доводилось.       Каждое мгновение отчаянной и самоотверженной веры Хуа Мэй было оправданным.       Стоило Цяо Хуэй осознать это, она невольно сдвинулась с места, превращая неуклюжую позу в поклон, полный почтения.       Хуа Мэй не успела ни о чем попросить, хотя Таньтай Цзинь видел — она хотела. Он заметил её и её спутницу лишь после окрика охранника, слишком суматошно было вокруг, но прежде, чем остановил кнут, цепко выхватил поступок этой женщины. Кем бы она ни являлась, пока его не было рядом, именно она позаботилась о Хуа Мэй и тревожилась о ней вплоть до того, что готова была прикрыть собой. Таньтай Цзинь не мог оставить это без внимания.       — Поднимись, — негромко велел он.       — Цяо-цзе, — одновременно позвала Хуа Мэй. Обращение не ускользнуло от Таньтай Цзиня, лишь укрепив его желание воздать добром за добро.       Женщина медленно встала, не поднимая глаз, но открыв взгляду лицо с четко выраженными скулами и упрямым подбородком. Грязные разводы не позволяли рассмотреть её, смазывая черты, но острую, неканонную красоту все равно не удалось скрыть полностью. От неё веяло твердостью и решительностью; лишь немногие жесты выдавали натуру, которой не чуждо сострадание. Таньтай Цзинь был благодарен, что свою заботу она направила на Хуа Мэй, чье имя пусть и не означало "цветок сливы", но была она столь же хрупкой и стойкой, подобно этому цветку, распускающемуся зимой.       — Как твое имя?       — Эту зовут Цяо Хуэй, — правила предписывали стать на колени перед монаршей особой, но только что он сам велел ей встать, а о его статусе можно было только догадываться по поведению стражи — на нем не было никаких регалий, указавших бы на титул императора. Цяо Хуэй, напряженная от неопределенности, приняла решение ограничиться поклоном.       Она не осмеливалась взглянуть на его лицо, но тишина затягивалась, и Цяо Хуэй, закусив щеку изнутри, решилась поднять глаза.       Её дыхание сбилось.       Цяо Хуэй не любила встречи с придворными, потому что их лица с годами приобретали однотипные выражения нейтральности, льстивости, жесткости, равнодушия — и редко бывали подвижными, будто бы закостенели в прикипевших к душам манерах и пороках.       Лицо бывшего принца-заложника было живым. Черты все еще хранили следы тяжких дум, в уголках губ залегли тревога и сожаления, в тенях под глазами читалось сокрушение, но все это выцветало с каждым мгновением, сглаженное и согретое теплом оживших глаз: темных, внимательных, признательных.       — Прими мою благодарность, — он говорил тихо, но слова эти отозвались в ушах и сердце Цяо Хуэй грохотом. В это мгновение она как никогда полно осознала, отчего Хуа Мэй не находила себе места, так преданно ждала и так рвалась всей душой за реку Мохэ.       Он был чистым листом, незапятнанным и ничем не опороченным. Вся грязь двора, изливавшаяся на него из-за положения заложника, слетела с него как шелуха, отторгнутая, не принятая, вызвавшая лишь отвращение. Все его чувства были искренними, будь то гнев или участие.       Это сердце хотелось защищать от чужого лицемерия.       Цяо Хуэй взглянула на него, на Хуа Мэй, чье лицо впервые за последние недели расцвело румянцем, мысленно вздохнула и подумала: кому еще стоять на страже этих чистых душ? Ведь пока они смотрят друг на друга, могут и не заметить, как к ним подкрадется опасность.       Император Цзин чуть повернул голову в сторону и позвал:       — Пянь Жань.       К ним приблизилась ослепительно красивая женщина. Цяо Хуэй отчего-то почудились лисьи повадки в её движениях.       — Госпожа Цяо Хуэй отправится с нами, — коротко сказал он, не подразумевая обсуждений. Но, похоже, никому и в голову не пришло сомневаться в его решении. Женщина, названная Пянь Жань, лишь с интересом на неё посмотрела.       Отдав приказ, Таньтай Цзинь снова вернул все свое внимание Хуа Мэй. Взгляд упал на тонкую шею, напомнив о важном.       По выходу из беспамятства в крепости перевала Цзя Таньтай Цзинь обнаружил на своем запястье повязанную вокруг него цепочку подвески и с того момента постоянно тянулся к ворону, чувствуя, что не найдет покоя, пока тот не вернется к законной хозяйке, которой был подарен. Теперь, когда она наконец стояла перед ним, он скользнул пальцами под наруч, высвобождая птицу и сматывая её с руки. Глаза Хуа Мэй расширились, прикованные к подвеске; она резко вдохнула, и её ладонь метнулась к шее, с которой когда-то пришлось снять бесценный дар.       Как и в тот вечер почти полгода назад, Таньтай Цзинь надел подвеску, не отрывая взгляда от лица Хуа Мэй — тогда изумленного, а теперь полного щемящей нежности и тихой радости. Глядя, как она гладит кончиками пальцев перья ворона — точно так же, как в канун Нового года, — Таньтай Цзинь ощущал каждый удар своего заполошно бьющегося сердца и не знал, каким богам возносить молитвы за то, что ему был дан шанс найти её до того, как стало слишком поздно.       С мимолетным недовольством окинув взглядом её тонкую потрепанную одежду, он сам не заметил, как его руки потянулись к завязкам плаща и накинули согретую его теплом материю на её плечи. Этот жест, спонтанный и порывистый, заставил Хуа Мэй зарумяниться заметнее; она, все так же накрывая подвеску одной ладонью, придержала второй пушистый воротник и склонила голову, будто пыталась зарыться в него лицом.       Это некстати напомнило Таньтай Цзиню — а может, напротив, очень своевременно — о сцене, которую он однажды, словно бы целую жизнь назад, подсмотрел в садах императорского дворца Шэн. В то время он знал о чувствах ничтожно мало, самоуверенно полагая, что понимал их суть и был способен достоверно изобразить каждое по мере необходимости — как же глупо, как наивно!.. Но тогда он не мог сравнивать; мог лишь смотреть со стороны и тщетно пытаться осмыслить чужие жесты и слова, для кого-то понятные интуитивно, а для него представлявшие неразрешимую загадку.       Таньтай Цзинь живо вспомнил, как Сяо Линь накрыл своим плащом хрупкие плечи пришедшейся ему по сердцу госпожи Е Бинчан, как она приняла жест внимания: скромно опустив долу глаза, наклонив голову в выверенном жесте признательности, улыбаясь ровно так, как предписывают правила благонравным девушкам из высокостатусных семей. Что бы они ни чувствовала, это было надежно укрыто маской, соответствующей выбранной ей манере поведения. Все её подлинные желания оставались тайными.       Тогда он всего этого не понимал. Но с того момента, как Хуа Мэй, осторожно выбирая выражения, объяснила ему, что может быть спрятано от глаз посторонних за участием и мягкосердечием, Таньтай Цзинь стал намного внимательнее. Стал подмечать те мелочи, которые не видел раньше; даже если не все были ему понятны, игнорировать их он не мог.       И сейчас, глядя на Хуа Мэй, на плечи которой он возложил свой плащ, как когда-то Сяо Линь ухаживал за Е Бинчан, Таньтай Цзинь чувствовал разницу.       В то время, как Сяо Линь выражал намерение и интерес, сам он испытывал искреннее желание позаботиться, помочь, зная, что это не просто формальный жест, что это действительно нужно. Е Бинчан давала завуалированное согласие на ухаживания, а Хуа Мэй принимала заботу и без слов благодарила, невольными жестами выдавая, как желанна эта забота. Большего Таньтай Цзиню было не нужно — просто знать, что она ценит то, что он делает для неё. Хуа Мэй никогда не прятала от него своих чувств, старалась быть настолько понятной, насколько вообще можно понимать человеческую природу, — и за это он был признателен ей до пощипывания в глазах.       Хуа Мэй едва сдерживала слезы.       Её глаза оставались сухими, наверное, последние месяца два — невозможно плакать постоянно. От слез не становилось легче, и она берегла силы, выжидая ту лазейку, что позволит ей сбежать, и все еще надеясь, что, может быть, он узнает и придет. Время шло, она слабела, лазейки не было, и все, что оставалось ей — эта глупая надежда, беспочвенная и наивная.       Но Цзинь здесь, он перед ней, и в его глазах что-то, чего прежде Хуа Мэй не видела; ворон вновь с ней, греет её своими крыльями, а плащ лег на плечи приятной тяжестью, заменившей все пригибавшие её к земле тревоги. От плаща пахло костром, рекой, лошадьми, и под всем этим угадывался тонкий запах, принадлежащий самому Цзиню, — тот, которым она дышала, прижимая к себе темно-зеленое ханьфу, когда он ушел. Который её память хранила с отчаянной цепкостью, как единственную ниточку к теплу и уюту тихих вечеров, разговоров о вещах простых и сложных, к тому времени, когда разлука была далека и следующий день был постоянен и сулил новую встречу, новые беседы и новые поводы порадоваться.       Цзинь вернулся за ней. Её любовь пролилась крупными, чистыми слезами.       Хуа Мэй внезапно шагнула вперед, утыкаясь в нагрудный доспех, прижалась, обхватила Таньтай Цзиня руками так крепко, словно боялась, что он вдруг исчезнет, как видение, созданное мятущимся разумом. На мгновение он окаменел — как знакомо!.. Цзинь всегда озадачивался, сталкиваясь с появлениями привязанности, — но почти сразу расслабился. Только ощутив его руки на своей спине, Хуа Мэй смогла немного унять поток слез.       Пянь Жань за спиной Таньтай Цзиня еле слышно прочистила горло в сторону, но намек был прозрачнее некуда.       — Уедем отсюда, — стоило ему произнести это, как рядом тут же очутился Нянь Байюй, ведущий в поводу коня.       — Ваше Величество, — он склонил голову, не забыв бросить любопытный взгляд на девушку, которую надлежало спасти вместе с семьей Е. Не сразу, но Нянь Байюй вспомнил, что видел её прежде: следуя с Верховной жрицей за тогда еще принцем по ярмарке, где того неотлучно сопровождала молодая служанка, и в Новый год, прежде чем принц отослал её. Тогда он и представить не мог, что эта девушка так важна для его господина — настолько, что он оставил её, чтобы столкнуться с Таньтай Минланом и иными невзгодами в одиночку.       Нянь Байюй тихо вздохнул, навсегда запоминая, что порой подобная жертвенность может обернуться бедой. И как же милостивы Небеса, что не позволили своему избраннику испытать такую потерю.       Таньтай Цзинь поднялся в седло и, склонившись, легко подхватил Хуа Мэй, усаживая её перед собой. То, насколько малое усилие пришлось для этого приложить, ему не понравилось; это яснее прочего говорило о том, как трудно было ей здесь выживать. Несмотря на его тщательно подавляемую злость, сейчас первостепенно важным было не воздаяние тем, кто осмеливался поднять на неё руку; однако его готовность уйти не означала, что он все забудет… Свое получит каждый.       Недалеко от сорванных ворот Таньтай Цзиня нагнал генерал Е. Увидев Е Цинъюя, Хуа Мэй нашла в себе силы улыбнуться:       — Генерал… спасибо, — её пальцы легли на подвеску, ясно давая понять, к чему относилась благодарность.       Е Цинъюй только сдержанно кивнул, чувствуя, что никогда не смог бы признаться Хуа Мэй, что был слишком невнимателен в речах и едва не убедил императора в её гибели. И, что важнее, признаться в том, какими последствиями это могло обернуться. Впрочем, тихое покашливание Пянь Жань и ироничная усмешка в уголках её губ подсказывали, что Хуа Мэй еще может узнать о катастрофичном провале генерала Е в умении вести разговор.       — На пути к перевалу Цзя нам нужно будет остановиться в одном месте, — тихо заговорил Цзинь, и Хуа Мэй почудилась нотка вины в его голосе.       — Все хорошо, — полушепотом ответила она, успокаивающе кладя ладонь на его руку, придерживающую её.       "Только не уходи больше".       Таньтай Цзинь, казалось, уловил невысказанную мысль, потому что его хватка усилилась, а дыхание чуть участилось. Но он ничего не сказал, как и она.       Он просто самому себе напоминал дракона, свернувшегося вокруг своего бесценного сокровища.       

***

      Выбравшись из Пустынной Бездны, Ли Сусу была озадачена неожиданно теплой погодой и молодой листвой на деревьях. Они с маленькой Фуя пробирались по лесу, рассчитывая выйти к ближайшему городу, когда встретили нескольких охотников. Глядя на их удивленные лица, она запоздало поняла, что вопрос "какой сейчас месяц?" был не самым лучшим, но, с другой стороны, как еще ей об этом узнать?.. Как бы то ни было, они поверили, когда Ли Сусу солгала о том, что заблудилась в лесу, собирая травы.       — …Госпожа, не время собирать травы! — сокрушался один из охотников. — Сейчас неспокойно, лучше возвращайтесь домой.       — Что происходит в мире? — Ли Сусу изобразила самое невинное выражение лица, на которое была способна. Она чувствовала себя неловко из-за неведения о том, о чем, казалось, говорили все вокруг, и должна была это исправить. Тем более, ей еще предстояло отыскать бога демонов — теперь времени на промедление нет, Цзи Цзэ ясно сказал, что у неё меньше года на исполнение миссии.       — Вы не знаете… От границ лучше бы держаться подальше — в Цзин новый император.       — Таньтай Минлан? — осторожно уточнила Ли Сусу. Кажется, когда она вместе с Пянь Жань шла к Бездне, тот только пришел к власти. С тех пор прошло немногим меньше полугода, но это ведь считается, если речь идет о недавнем восхождении на трон правителя?..       — Что вы, — махнул рукой другой охотник. — Таньтай Минлан давно уж разлетелся пеплом. До сих пор только об этом и судачат, что в городах, что в войске.       — Что случилось?       — Говорят, когда принц-заложник сбежал, то попал в плен к старшему брату. Вскоре тот собрался казнить младшего на площади, но произошло необъяснимое — сами Небеса покарали тирана и ниспослали заложнику добрые предзнаменования. Таньтай Минлан хотел сжечь брата и сгорел сам, а Таньтай Цзиня освободили, и он взошел на трон.       Ли Сусу окаменела. Бог демонов был на волосок от гибели?.. И сейчас правит Цзин? Что ж, времени сокрушаться о том, что уже случилось, у неё нет. По крайней мере, теперь она точно знает, где его искать. Кстати…       — И что говорят о новом императоре?       Охотники переглянулись, один потер затылок.       — …Многие бегут в Цзин, — негромко признал он спустя минуту. — На приграничных землях ужас что творится. С тех пор, как наш император объявил Цзин войну, тяжко там стало. Сначала одержали несколько побед… но, по слухам, сам Таньтай Цзинь стал выходить на поле брани, управляя демонами, и все переменилось. Сейчас в Цзин спокойнее, чем в Шэн… Вы поберегите себя, госпожа, у вас и ребенок…       Они ушли, а Ли Сусу беспомощно взглянула на Фуя. Им предстоит добраться до Цзин и племени Июэ, путь небезопасный. Оставить Фуя в какой-нибудь семье?.. Это было бы выходом, но Ли Сусу нужно найти Лань Ань. Это не решение.       …Но медлить нельзя.       Проходя через город, Ли Сусу уже готовилась к дороге в Цзин, но её внимание привлекла почта. Она так внезапно ушла, пропала на несколько месяцев… Должно быть, её семья места себе не находит. Бабушка всегда так волнуется о ней, негоже заставлять её тревожиться. Написав короткое письмо, где вкратце пояснила, что отправилась в Цзин и что жива, здорова и невредима, Ли Сусу обратилась к управлявшему почтой мужчине:       — Не могли бы вы послать человека в столицу?       Тот, мельком взглянув на неё, открыл счетную книгу.       — Куда вам нужно доставить письмо, госпожа?       — В поместье генерала Е.       Её слова, в которых, на первый взгляд, не было ничего, что могло бы вызвать такую реакцию, заставили управляющего поднять голову и посмотреть на неё уже намного внимательнее, с изрядным беспокойством.       — Госпожа, не может быть, чтобы вы не знали. В поместье Е ваше послание никто не получит.       Ли Сусу похолодела. В уме сами собой стали возникать ужасные картины того, что могло произойти, пока её не было, но ни одна не была столь же ошеломляющей, как реальность, с которой пришлось столкнуться.       — Генерал Е Цинъюй сдал перевал Цзя императору Цзин несколько дней назад. Семья Е бежала в Цзин той же ночью, в Шэн они предатели. Наш император послал принца Сяо Линя с войском, чтобы отбить перевал.       Каждое слово отдавалось эхом в ушах Ли Сусу. Как же так?.. Цинъюй удерживал перевал столько лет, был верен Шэн всем сердцем; как могло случиться такое, что он даже не проиграл сражение — сдался без боя? Как это возможно?       "…по слухам, сам Таньтай Цзинь стал выходить на поле брани, управляя демонами, и все переменилось".       Происки бога демонов?.. Ли Сусу не сомневалась, что тому достало бы хитроумия, чтобы вывернуть ситуацию в свою пользу.       Отправлять письмо было бесполезно. Сдержанно поблагодарив управляющего за сведения, она взяла Фуя за руку и отправилась к переправе. Теперь к списку срочных дел добавились и поиски семьи.       По пути Ли Сусу продолжала наводить справки — у горожан, у лавочников, у крестьян, бежавших в город из приграничных деревень — и самую полезную подсказку ей дал раненый воин. Его доспехи были простыми, скорее всего, принадлежавшими обычному стражнику; сам он имел вид весьма потрепанный и потрясенный. Он посмотрел на неё странно, когда она задала вопрос, но указал в сторону, где остановилась армия Цзин. Что могло понадобиться Таньтай Цзиню южнее перевала Цзя по реке Мохэ?.. Ли Сусу и не подозревала, но, в любом случае, обязана была идти туда.       Где бы ни оказался Таньтай Цзинь, она теперь должна быть неразлучна с ним.       

***

      Сяо Линя сбивали с толку донесения разведчиков. Перемещения Таньтай Цзиня не имели смысла; какой маневр он задумал, отправляясь с небольшим отрядом дальше на юг от перевала, оставив при этом войско на выгодных позициях? Лишь когда ему доставили сообщение о нападении на каменоломни, он догадался о причине этих странных передвижений по карте и мог только сквозь зубы проклинать сложившуюся ситуацию.       Когда его отец выносил решение по делу служанки, которая помогла заложнику бежать, Сяо Линь вступился за неё, рассчитывая уговорить императора изменить меру наказания с казни на заключение в дворцовых темницах. Это представлялось хорошим ходом, если предположение о доверительных отношениях Таньтай Цзиня с этой девушкой было верным. Скорее всего, так и было; подвеска в виде ворона — символа императорской семьи Цзин — говорила сама за себя. Девушку можно было использовать, чтобы влиять на заложника, и Сяо Линь приложил все силы к тому, чтобы донести это до забывшегося в ярости отца. Это удалось лишь отчасти; в конечном итоге, император принял решение отослать её с глаз долой на окраину Шэн, откуда не было возможности сбежать. Не такой уж ценной она была, если погибнет, так тому и быть — подобным образом рассуждал император. Более Сяо Линь не мог влиять на приговор. Девушку сослали и забыли о ней на месяцы. Как знать, жива ли она еще?..       Этого не знал ни Сяо Линь, ни — наверняка же — Таньтай Цзинь. Однако нападение на каменоломни ясно сказало, что кто-то доложил ему о местонахождении служанки, оказавшейся настолько важной и ценной, что ради неё новоявленный император Цзин совершил подобную вылазку. Впрочем, нужно ли думать, кем был этот "кто-то"? Кто, кроме генерала Е, мог сообщить Таньтай Цзиню эти сведения? Девушка была прислугой в его поместье, и он защищал её гораздо отчаяннее самого принца. Очевидно, что, как только представилась возможность, Е Цинъюй исправил то, что считал несправедливым приговором.       Свое же отношение Сяо Линь не мог определить точно. Ему недоставало решимости возражать отцу слишком рьяно — в последнее время тот чересчур часто стал задавать вопрос, не желает ли принц занять его место, — но и столь печальной судьбы той девушке он не желал, какова бы ни была ситуация. Неизвестно, нашел ли её Таньтай Цзинь или же за прошедшие без малого полгода она скончалась в заключении; теперь нужно решать вопрос с дополнительной охраной каменоломен, гневом отца, который непременно последует за новостями, как только они дойдут до столицы, и, как будто всего прочего было мало, с войском Таньтай Цзиня у реки Мохэ. Пройти к перевалу мимо армии Цзин не выйдет, придется давать бой, а с теми позициями… Сяо Линь предчувствовал, что это сражение закончится в духе всех предыдущих за последние месяцы.       — …Когда ты задумываешься, морщишь лоб. Не состарься раньше времени, — в его размышления ворвался шутливый голос Пан Ичжи. Друг появился как нельзя кстати, разбавив своим присутствием напряженную обстановку.       — Эти донесения… — Сяо Линь махнул рукой на несколько развернутых свитков на столе. — Не знаю, что и делать.       — Везде все равно не успеешь, — мудро заметил Пан Ичжи, бегло проглядывая бумаги. — Выбери одну цель и двигайся к ней.       Сяо Линь усмехнулся. Если бы это было так просто.       — И я знаю, с чего тебе начать, — Пан Ичжи, что бывало для него редкостью, в один миг растерял прежний веселый тон, призванный вырвать принца из мрачных дум, и посерьезнел. — Я проверил, нет ли поблизости расположения войск Цзин чего-то, что стоило бы такого хода, учитывая, что некоторое время армия просто стоит и не предпринимает никаких действий.       — И что же? — Сяо Линь перенес все внимание на друга. Пан Ичжи нечасто проявлял подобную инициативу, значит, дело действительно более чем серьезно.       — В лесах и предгорьях нет ничего, — ученик Сяояо нахмурился. — Я даже подумал, что что-то пропустил, но нет — зато обнаружил кое-что в самой реке. На дне Мохэ спит древний демон! Если Таньтай Цзинь пробудит его…       Говорить дальше было не нужно, Сяо Линь представлял последствия. Могущество древнего демона станет для императора Цзин подспорьем, которое окончательно сметет сопротивление Шэн, и тогда одним Небесам известно, чем все это закончится. Этого нельзя допустить.       — Я остановлю Таньтай Цзиня. Мы не можем сидеть сложа руки, но и вести туда войско неразумно. Мы с тобой проберемся туда тайно.       Уходя в спешке, Сяо Линь не заметил, как следом за ними поспешила хрупкая фигурка в светлых одеждах.       

***

      Судьба никогда не была милосердна к Е Бинчан.       Она была из знатной семьи, но дочерью наложницы; красива, но неяркой, простой красотой; мастерица на все руки, но не от таланта, а от долгих и упорных трудов ради придания себе большей ценности. Вот только ценности не слишком-то прибавлялось. В конце концов, даже главной женой ей стать не удалось — лишь наложницей. И хотя Сяо Линь обещал ей, что место его жены будет ждать её, Е Бинчан не могла смириться с несправедливостью судьбы.       Её сестра получала все, что хотела, лишь за то, что была рождена от первой супруги. Её любила и баловала бабушка, её всегда опекал отец, и даже братья уделяли ей больше внимания, чем старшей сестре — бледной тени в сравнении с яркой и привлекающей взгляд Е Сиу.       Е Бинчан казалось, что в последние несколько лет её положение стало выправляться, даже посмела надеяться, что привязанность принца, пусть необъявленного наследным, но имеющего все шансы на это, наконец поставит её на столь же высокий уровень, избавит её от необходимости быть осторожной в каждом слове, даст уважение. Как могла она быть такой наивной, что всерьез верила в это?.. Она так и осталась дочерью наложницы со всеми вытекающими неутешительными перспективами, а Е Сиу, даже выйдя замуж — смешно сказать! — за принца-заложника, продолжала быть украшением и любимицей семьи.       Теперь, когда побитый морозом вороненок встряхнулся и расправил черненые крылья, Е Сиу наверняка не упустит своего. Эта мысль горчила и заставляла бессильно сжимать кулаки. Чем она хуже? Почему даже унизительные выверты судьбы для сестры в итоге несут лишь благо?.. А Е Бинчан остается лишь следовать за Сяо Линем, неотступно, постоянно напоминая о себе и вечно тревожась о том, что, привыкнув к ней, он возьмет другую наложницу или, хуже того, жену. Тогда её положение вообще ничего не будет стоить; оно уже висит на волоске с тех пор, как семья бежала в Цзин после предательства Цинъюя. У неё никакой опоры, отпускать Сяо Линя никак нельзя.       Даже если придется рискнуть своей безопасностью, Е Бинчан пойдет за ним. Если вдруг ему придется спасать её от беды, так он хотя бы будет помнить о её присутствии в своей жизни и его внимание останется прикованным к ней.       Это единственное, что она может сделать, чтобы не завянуть забытым цветком.       

***

      По берегу реки Мохэ гулял холодный ветер, но Хуа Мэй впервые за несколько месяцев не замерзала. Глядя на то, как шаманы подготавливались к ритуалу, она даже не развивала мысли о том, что совсем скоро Цзиню предстоит Бренная жизнь, лишь мимолетно вспомнив об этом. Ей наконец было спокойно и тепло, Цзинь стоял рядом — что еще ей нужно?..       Как оказалось, у затейницы-судьбы было свое видение о том, какие встречи являются уместными и в какое время им быть.       По сюжету, насколько смогла вспомнить Хуа Мэй, Ли Сусу объявилась уже после начала ритуала пробуждения, пытаясь его прервать; видимо, она очень спешила, потому что по побережью стремительно шла знакомая фигура, едва притормаживая ради семенящего следом ребенка.       — Ну, надо же, выбралась, — пробормотала Пянь Жань, заставив стоящую рядом Цяо Хуэй покоситься на неё, а затем пристально воззриться на приближающуюся девушку.       — Сиу? — Е Цинъюй нахмурился в непонимании. — Разве она не в Цзин с семьей?       — Не знал об этом, — не моргнув глазом, соврал Таньтай Цзинь. Конечно, с тех пор, как Пянь Жань намекнула на путешествие Е Сиу в Бездну, он был осведомлен о том, что той дома не сиделось.       Хуа Мэй невольно поежилась, сильнее закутываясь в плащ Цзиня. Её движение и попытка встать полубоком, ближе к Цзиню, не остались незамеченными.       — Что с тобой? — он перенес свое внимание в одно мгновение.       Хуа Мэй не решилась ответить. Ей было трудно сохранять прежнюю манеру поведения по отношению к Е Сиу, потому что память предательски подбрасывала картины того вечера в поместье Е, когда её осудили, а следом — месяцы заключения. Но, если Цзинь узнает об этом, ситуация может осложниться; стоя на берегу реки Мохэ, под водами которой в Бренной жизни застрял Мин Е, она не может допустить, чтобы что-то вышло из-под контроля. Цзиню нужно увидеть жизнь Бога Войны. Это очень важно не только с точки зрения чувственного опыта, но и понимания, кем был бог демонов. Однажды Цзиню неизбежно придется столкнуться с собственной сущностью, ему нельзя лишиться подсказок, которые даст Бренная жизнь.       — …Я немного замерзла, — после недолгого молчания тихо ответила Хуа Мэй. Е Цинъюй был напряжен — он-то прекрасно понимал причину её скованности, но прояснить ситуацию не решался, правда, по другим причинам.       Наконец, Е Сиу оказалась в нескольких чжанах от них.       — Таньтай Цзинь!.. — все время, пока шла, она не отрывала от него глаз и теперь запнулась и застыла на ровном месте, рассмотрев окружающих его людей. Её взгляд замер на Хуа Мэй.       Ли Сусу показалось, что вся кровь бросилась к лицу — так стало его припекать, а руки похолодели. Знакомая досада разлилась на языке мерзкой горечью.       Это насмешка судьбы!.. Она стоит здесь, рядом с Таньтай Цзинем, в его плаще, и её рука вновь касается подвески-ворона. Ли Сусу никогда не имела ничего против этой слишком сострадательной для своего же блага служанки, но теперь она никак не может позволить ей отвлекать внимание Таньтай Цзиня на себя! До падения барьера Бездны осталось меньше года; меньше года на то, чтобы добраться до сердца бога демонов, и эта служанка будет лишь помехой. Она уже мешает!..       Ли Сусу заставила себя выровнять дыхание и успокоиться. Она подумает, что можно сделать. Хуа Мэй, похоже, в самом деле обладает ценностью для бога демонов, иначе тот бы не разыскал её. Нужно найти способ отстранить их друг от друга… тогда Ли Сусу откроет себе дорогу к исполнению своей миссии.       Если Таньтай Цзинь и хотел ей что-то ответить — вряд ли, она видела это по его насмешливому выражению лица, — он смолчал. Но тишина не продержалась долго; малышка выглянула из-за её платья, осмотрела собравшихся и радостно воскликнула:       — Нянь-дада!..       Тот, к кому она обращалась, спал с лица и неуверенно шагнул вперед.       — Фуя?..       Ли Сусу недоуменно переводила взгляд с одной на другого. Мужчина, очевидно, был хорошо знаком девочке, а его одежда некоторыми деталями напоминала её — должно быть, он из племени Июэ. Тогда, наверняка, он знает и Лань Ань…       — Фуя, где ты была?       — Плохой человек сбросил меня в глубокую яму, — поведала девочка, теребя бусины на поясе. — Такой подлый, со шрамами.       Глаза Таньтай Цзиня чуть заметно расширились. Имя девочки уже отозвалось в памяти, а раскрытые ей обстоятельства напомнили о словах Лань Ань, чья дочь пропала. Действительно ли она верила, что Таньтай Минлан вернет ей Фуя? Ведь совершенно очевидно, что он не собирался этого делать и избавился от мешающего ребенка.       — Ты дочь Цзин Лань Ань? — мягко спросил он.       Фуя перевела любопытный взгляд на незнакомца, назвавшего её маму по имени. Его косы ясно говорили, что он часть племени, но она видела его впервые в жизни. И все же, Нянь-дада рядом с ним, другие Стражи теней тоже… Это должно что-то значить.       — Да, — радостно подтвердила она. — Ты знаешь мою маму?       Ли Сусу насторожилась. Она видела обеих нянь Таньтай Цзиня в кошмарах, насланных демоницей, и знала, что Ин Синь предала его, а Лань Ань ушла и не вернулась еще в его детстве. Затаил ли бог демонов обиду? Зачем ему Фуя?..       Таньтай Цзинь тепло улыбнулся и присел, чтобы быть с девочкой на одном уровне.       — Твоя мама вырастила меня. Она заботилась обо мне, когда я был ребенком.       Малышка просияла и от воодушевления даже вышла из-за Е Сиу, за чьей юбкой пряталась все это время.       — Значит, ты мой гэгэ?       Таньтай Цзинь не совсем к этому выводу её подводил, но… Удивленно сморгнув, он понял, что эта идея не вызывает у него отторжения. Быть младшим братом не принесло ему никакой радости… может быть, как старший он будет лучше?..       — Ты можешь так ко мне обращаться, — помедлив, согласился он и протянул ей руку.       Фуя, проигнорировав непроизвольно попытавшуюся её придержать Е Сиу, подбежала к нему и бросилась на шею, рассудив, что держаться за руки хорошо, а обниматься еще лучше. В племени у неё было много друзей, но она, случалось, грустила от того, что у них много братьев и сестер, а у неё нет. А ведь хотелось!.. Но теперь у неё есть старший брат! И Нянь-дада здесь, только отчего-то бледный очень.       — А ты знаешь, где мама, гэгэ?       — Знаю. — Таньтай Цзинь поднялся, держа Фуя на руках. — Когда мы закончим здесь, вернемся в столицу Цзин. Там ты встретишься со своей мамой.       Ли Сусу не нашлась, что сказать. Маленькая наивная Фуя выглядела такой счастливой, обнимая "гэгэ" за шею, — Таньтай Цзинь воистину демон, так легко захватил доверие малышки! Она была готова поклясться, что, пока девочка водила ладошками по его косам, он посмотрел ей в глаза и на мгновение ласковая улыбка сменилась циничной усмешкой.       — Красивый ворон! — вдруг воскликнула Фуя, отвлекшаяся на людей рядом со старшим братом. Хуа Мэй тепло улыбнулась ей.       — Твой гэгэ подарил его мне.       — О! — глаза Фуя округлились и восторженно заблестели. — Ты хорошая, — детская логика была забавной. — Ты его невеста, да?       Хуа Мэй недоуменно сморгнула, пытаясь провести эту цепочку умозаключений. Ли Сусу почудилось, что у неё сейчас сведет челюсть, настолько кисло стало во рту.       — Нет, — жестковато улыбнулась Ли Сусу, привлекая внимание малышки. — Я его жена.       Повисшее напряжение можно было рубить мечом, а слегка расстроенное "О…" Фуя едва не стало последней каплей.       — Рассвет, — одним словом Пянь Жань развеяла натянутое молчание, хотя по выражению её лица было видно, что она не прочь и дальше понаблюдать за развитием событий. Цяо Хуэй прищурилась, глядя на Е Сиу, и, казалось, делала какие-то выводы в уме.       — Пора, — кивнул Таньтай Цзинь, и лисица подала знак шаманам, ожидавшим у берега приказа начать ритуал.       Здесь, над водой, Ли Сусу не знала, как остановить его, к тому же, её сердце все еще пребывало в смятении. Ей нужно как следует обдумать, что делать дальше; не годится пускать все на самотек.       Хуа Мэй не знала мыслей Ли Сусу, но понимала, что той теперь нужно. Должно быть, она побывала в Бездне, раз Фуя здесь, и там нашла ответы на интересующие её вопросы. Хуа Мэй и раньше не знала, как быть со злой сущностью, но больше нет времени откладывать размышления об этом на абстрактное "потом", чтобы не стало поздно. Ей придется найти какое-то решение.       Они думали об одном и том же, но совершенно по-разному, спускаясь в глубины реки, где, застряв в десятитысячелетнем сне, их ждал первый ключ.       На дне Мохэ, свернувшись вокруг раковины моллюска, спал древний дракон.