Глава 13

                    Даже зная, что должно случиться, Хуа Мэй была захвачена врасплох появлением Сяо Линя и Пан Ичжи. Благодаря усилиям Пянь Жань, перехватившей контроль над печатью, им не удалось прервать ритуал, но вот в создании напряженной обстановки они преуспели.       Цзинь успешно отвлекал внимание на себя, пока Пянь Жань вливала ци в печать; Хуа Мэй почти не вслушивалась в то, что он говорил, потому что в общих чертах помнила, о чем шла речь. Она была поглощена высматриванием Е Бинчан выше по спуску, но, видимо, та была слишком далеко, а шум воды отсекал любые звуки за пределами небольшого участка, где они находились. Можно было бы предположить, что Е Бинчан и вовсе не окажется поблизости, но Хуа Мэй в это не верилось. Та не упустила бы шанса увязаться за Сяо Линем, к тому же, все шло по настолько знакомому пути, что сомневаться не приходилось — в Бренную жизнь попадут все те же лица, что и по сюжету.       Пусть так. Анализируя происходящее, Хуа Мэй не видела иного выхода — Цзиню нужен тот опыт, что он получит в этом сне, и кроме того… ей было искренне жаль Мин Е, десять тысяч лет переживающего раз за разом трагедию своей жизни. Она желала ему освобождения, пусть даже дракон давно был мертв и лишь его сознание задержалось в этом мучающем его скоплении энергии обиды.       Вместо того, чтобы безуспешно пытаться помешать тому, что должно произойти, Хуа Мэй боком заняла стратегическое положение подальше от края пропасти, заодно забрав туда с собой Фуя и Цяо Хуэй. У неё не было ни малейшего желания случайно свалиться и застрять во сне Мин Е в роли какой-нибудь безымянной служанки, которую из ревности убьет Тянь Хуань.       Уж лучше остаться здесь и поразмыслить о насущном.       Ли Сусу, как и помнилось, рванула к дракону первой, стоило только Пан Ичжи объяснить суть происходившего явления и сказать, что того можно разбудить, проникнув в сон. Хуа Мэй невольно выпрямилась, когда Таньтай Цзинь медленно, шаг за шагом, будто завороженный, приблизился к замершему у края пропасти древнему змею. Он, находясь в каком-то трансе, потянулся к серебристой чешуе, но замер на середине движения.       Цзинь обернулся и нашел её взглядом. Словно спрашивал о чем-то без слов.       На миг Хуа Мэй растерялась. Почему он не двигается? Почему смотрит так странно — то ли ожидающе, то ли виновато?..       "На пути к перевалу Цзя нам нужно будет остановиться в одном месте".       Цзинь говорил об этом их спуске на дно Мохэ, и тогда в его голосе тоже прорывалось чувство вины. Выходит, он… переживает, что ей придется ждать? Что уходит, оставляя её здесь одну?       Хуа Мэй не сдержала нежной улыбки и бессознательно, по въевшейся в самые кости привычке прикоснулась к подвеске. Её случайное движение не осталось незамеченным — уголки темных глаз приподнялись, хотя губы не дрогнули.       — Иди, — одними губами шепнула она, и Цзинь, поколебавшись всего мгновение, вошел в Бренную жизнь.       Следом за ним почти сразу отправился Сяо Линь, обеспокоенный судьбой Е Сиу, а когда дракон с ревом взвился в воздух, разметав вокруг брызги водопадов, далекий протяжный крик подсказал, что Е Бинчан и в самом деле буквально приняла идею всюду следовать за мужем.       Теперь оставалось только ждать их возвращения.       — Это трое на одного… — пробормотал Пан Ичжи. — Уничтожьте Таньтай Цзиня!..       Его было почти не слышно из-за шума воды, но Хуа Мэй отточенным за последние месяцы слухом уловила эту фразу и бросила в его сторону обжигающий взгляд. Ученик Сяояо даже поперхнулся и больше ничего не добавил.       После установления над вновь свернувшимся кольцами драконом непроницаемого барьера невольным созерцателям этого зрелища ничего не оставалось, кроме как устроиться прямо на камнях и, недоверчиво поглядывая друг на друга, погрузиться в себя. Точнее, на это рассчитывала Хуа Мэй, но, похоже, не прочие спутники Цзиня и Сяо Линя.       Пянь Жань заинтригованно блестела глазами и таинственно улыбалась; Нянь Байюй слишком сосредоточенно смотрел вдаль, будто видел сквозь потоки воды и ему открылось невиданное доселе зрелище; генерал Е упорно игнорировал неотступно следующий за ним, нарезающим нервные круги по плато, пристальный взгляд Пан Ичжи; Цяо Хуэй мастерски сливалась с рельефом, отстраненно изучая статую женщины, у подножия которой проживал свой кошмар дракон. И только маленькая Фуя бесхитростно играла с пушистым воротником плаща Цзиня, не имея никаких вопросов, кроме того, когда вернется гэгэ и они поедут к маме.       Судя по обстановке… зря Хуа Мэй надеялась, что у неё будет возможность поразмышлять над перипетиями сюжета и тем, как из них выплыть.       — Итак, — лисица придвинулась к ней с предвкушающим выражением лица.       Неизвестно, заговорила она потому, что любопытство победило, или же оттого, что разговор Пан Ичжи с Е Цинъюем грозил перерасти в ссору, но все внимание стало принадлежать ей, и Хуа Мэй почувствовала себя неуютно. И все же… лучше бы им провести время ожидания тихо, без скандалов, которые могут осложнить и без того непростое положение.       — Малышка, расскажи, что же случилось после того, как я вас оставила? Было такое тихое утро, — будто жаловалась Пянь Жань, но в глазах её было только лукавство и ни тени обиды. — А потом ко мне зачастили гости. Не успела проводить генерала Е, — тот удушливо покраснел и отвернулся к статуе. — Как пришел Таньтай Цзинь. Пыталась сбежать, да он шустрый оказался. Думала, с хвостами распрощаюсь, а тут и ты за ним подоспела. Ты спасла мою шкурку, малышка, моя тебе благодарность, — лисица признательно склонила голову. — Не прошло и дня, как ко мне постучалась Е Сиу, мужа своего искала.       Пан Ичжи явно навострил уши. Е Цинъюй едва заметно повернул голову, но его интерес, по крайней мере, можно было объяснить родственной связью — все же, он предполагал, что сестра уехала в Цзин с семьей, и для него неожиданностью оказалась встреча с ней на берегу Мохэ. Одним Небесам известно, где неугомонная Сиу успела побывать… или не только им?       — Удовлетвори любопытство, — мило улыбнулась Пянь Жань, не собираясь говорить ничего свыше уже сказанного.       Хуа Мэй пожала плечами, пытаясь скрыть за этим движением неудобное ерзанье.       — Я полагаю, Цз… Его Величество мог бы рассказать больше, — тихо ответила она. — Поскольку у меня было не так много возможностей узнать о событиях, которыми обернулось то утро. Я знаю лишь то, что Его Величество отправился в Цзин тем утром. С тех пор… в первый раз я увидела его несколько страж назад. Что до меня, то бегство заложника стало моей ответственностью, когда третья госпожа… — Хуа Мэй запнулась. — То есть… больше подозревать было некого. Никто другой в поместье Е ему бы не помог. Меня осудили. Я ждала решения о моей судьбе… в том месте.       Пянь Жань сцепила пальцы, словно уже не была уверена в том, что хотела знать ответ на свой вопрос. Тем не менее, случайная оговорка Хуа Мэй заставила её глаза странно блеснуть. Озадаченный наклон головы Нянь Байюя тоже выдавал, что он услышал больше, чем на первый взгляд объясняли слова девушки.       Даже Пан Ичжи выглядел задумавшимся. Не от того ли, что застал Е Сиу не в бою с Цзинем, а стоящей за его спиной в ожидании начала ритуала?.. Ведь только Хуа Мэй известно, что та явно не была намерена простоять так все время и просто выжидала удачного момента для атаки талисманом.       — Генерал Е, — негромко проговорил ученик Сяояо.       Хуа Мэй беззвучно вздохнула. Похоже, конфликта не избежать; это читалось и в на мгновение сжавшихся кулаках Е Цинъюя.       — Ты хочешь спросить о моем предательстве? — молчание стало красноречивым ему ответом. — Пан Ичжи, ты присутствовал, когда я говорил с принцем Линем о ситуации на границах. Неужели не помнишь?       — Я помню, — сдержанно кивнул тот. — Помню, ты говорил, что верен Шэн и продолжишь защищать границы, но в глубине души надеешься на примирение и воссоединение. Я полагал, что твое сердце успокоится… со временем.       Е Цинъюй издал короткий смешок и обернулся, открывая ироничное выражение на лице.       — Имеешь в виду, когда Сяо Линь заменит своего отца на троне Шэн?       Крамольная мысль. Пан Ичжи, что бы ни хотел сказать еще, запнулся и ненадолго растерялся. Он, как никто другой, хорошо знал, насколько тяжело в последнее время Сяо Линю избегать подозрений своего отца в том, что принц замыслил завладеть троном. Говорить о подобном при дворе означало подписать себе смертный приговор, ведь шпионы Сяо И не дремали; но здесь, на дне реки Мохэ, где единственным их свидетелем был спящий древний дракон, можно было сорвать все маски.       — Все знают, — нерешительно начал Пан Ичжи. — Что решение императора о нападении на Цзин было… импульсивным.       — Продиктованным паранойей, — безжалостно перефразировал Е Цинъюй, не дав смягчить формулировку.       — Сяо Линь не желает продолжать это! — попытался достучаться ученик Сяояо.       — Сяо Линь не желает мира с Таньтай Цзинем, тебе стоит это признать, — генерал Е расправил плечи. Увидев то, как принц Линь сражался с императором Цзин, услышав его слова, обращенные к тому, он не сомневался в этом. — Не питая ненависти к Цзин, он при этом имеет личные счеты с их правителем и отступать не собирается.       — Брось, — Пан Ичжи расстроенно взмахнул руками. — Принц Линь отзовет войска, как только…       — Когда произойдет это "как только"? — Е Цинъюй мало понимал в придворных играх словами, но, когда дело касалось мира, был на редкость внимателен к неудачным обмолвкам и неправильно подобранным выражениям. — Не говори мне, что принц давно тайно готовит переворот. Я знаю его, он будет на страже власти своего отца так долго, как это представляется возможным, даже если это разрушит Шэн.       Еще никогда Е Цинъюй не позволял себе подобных речей. Даже половины сказанного им хватило бы, чтобы казнить не только его, но и всю его семью; он не боялся говорить сейчас, потому что уже получил приговор от Сяо И — не было ничего, что заставило бы его усердно избавляться от крамолы в мыслях теперь, когда письмо с недвусмысленной угрозой все еще хранилось в его рукаве безмолвным напоминанием о том, почему он принял свое переломное решение.       — Сяо Линь не намерен сражаться с Цзин, но не может примириться с Таньтай Цзинем. Он захочет посадить на трон Цзин правителя, с которым у него не будет личных счетов. В конечном итоге это выльется в кровопролитие, которое закончится либо тем, что Шэн подомнет под себя соседей, став империей-завоевателем, либо уничтожением Шэн. Потому что Таньтай Цзинь не станет сидеть сложа руки. — Е Цинъюй видел подобную развязку слишком ясно. Он успел составить мнение о Таньтай Цзине как о правителе, защищающем принадлежащее ему с остервенелостью дракона, и неплохо представлял, каким правителем будет Сяо Линь. Пусть он не страдает от паранойи, но жесткость Сяо И не чужда ему в принятии судьбоносных для империи решений, как и неспособность спустить с рук нанесенную обиду.       — И поэтому ты предал Шэн? — Пан Ичжи явно не видел того же и не понимал его.       Е Цинъюй покачал головой, признавая свое бессилие. Вероятно, должно пройти время, прежде чем тот сможет разглядеть то же. Но для этого Сяо Линю нужно стать во главе империи; если генерал правильно толкует сложившееся на границах положение, подобного исхода может и не произойти.       — Знаешь ли ты, почему моя семья бежала в Цзин?       — Задай вопрос посложнее, — махнул рукавом Пан Ичжи. — Конечно, после твоей сдачи император приказал бы их казнить.       Е Цинъюй дернул челюстью, неспособный принять такой легкий тон в отношении едва не свершившейся гибели всех дорогих ему людей, и рваными движениями достал из рукава помятый свиток, который мгновением позже бросил ученику Сяояо. Учитывая расстояние между ними, у бумаги не было шансов долететь, но тот подхватил её нитью ци и притянул к себе.       Развернул, вчитываясь в ровные столбцы иероглифов. Его взгляд надолго замер, и генерал даже знал, на чем именно.       "Казна пуста".       Под чем подразумевается отсутствие снабжения. Крепость бросили на произвол судьбы.       "Не удержишь перевал — казню всю твою семью".       Выбор без выбора.       — Это… — Пан Ичжи не нашелся со словами. Лишь молча свернул письмо и отправил его обратно генералу.       — Отец никогда бы не предал Шэн, — проговорил Е Цинъюй, пряча свиток. — Никогда не принял бы решение бежать от гнева императора. Честь превыше всего. Должно быть, я недостоин быть его сыном. Я поставил жизни людей за перевалом выше своей чести, выше преданности императору, не оставившему мне шансов на победу и в случае поражения грозившему истребить моих близких. Я не желал проливать крови воинов под моим командованием и пропустил Таньтай Цзиня через ворота перевала без сражения. Люди не пострадали, а моя семья… По приказу Таньтай Цзиня была вывезена из столицы в Цзин.       Пан Ичжи мелко вздрогнул.       — Ты благодарен ему, — глухо проронил он, понимающе кивая.       — Я отдам за него жизнь, — скупо ответил Е Цинъюй и вновь отвернулся к статуе, завершая разговор.       Цяо Хуэй задумчиво перебирала потрепанную ткань рукава, размышляя над услышанными чужими откровениями, и перевела взгляд на Хуа Мэй, чему-то едва заметно улыбающуюся. Еще раньше она получила некоторое представление о личности человека, которому её юная подопечная отдала свое сердце; теперь слова генерала лишь укрепили её в сложившемся мнении. Таньтай Цзинь, как и монеты, имел две стороны, остававшиеся частью одного целого. Император Цзин был расчетлив, дальновиден, способен проявлять жесткость и даже жестокость, когда это необходимо, и хорошо разбирался в людях, их слабостях и сильных сторонах; он умел быть благодарным, милосердным, сострадательным и хранил в своем сердце трогательную привязанность, подобные которой редко сопровождают людей его положения на жизненном пути. И, как и монеты, единовременно демонстрировал лишь одну свою сторону; одну для тех, кто не хотел знать его лучше и кому он сам не хотел позволять узнать себя, и другую — для дорогих ему людей, которым он доверяет. К своему непреходящему удивлению, Цяо Хуэй осознавала, что все спутники Таньтай Цзиня, последовавшие за ним под толщу реки, относились ко второй категории: от верного стража до лукавой лисицы.       — Не ожидала, — пробормотала она, невольно привлекая к себе внимание.       — …Цяо-цзе?       — Не ожидала, — повторила Цяо Хуэй, устремляя взгляд на Хуа Мэй. — Что тот человек, о котором ты иногда говорила, окажется самим императором Цзин.       Хуа Мэй не сдержала нежной улыбки.       — Когда впервые увидела его, он не был императором, — честно ответила она. — Он был… просто человеком, нуждавшимся в помощи. Откуда мне было знать, как все обернется.       Она не лгала, говоря так. Несмотря на оставшееся с ней с прошлой жизни знание, каким путем может пойти судьба этого мира, Хуа Мэй и подумать не могла, что однажды случайно наткнется на Цзиня в закоулках дворцовых переходов. И пусть её новая встреча с ним в поместье Е была ожидаема, она долгое время не верила по-настоящему, что способна оказать весомое влияние на происходящие события. Лишь после той свадьбы… она действительно начала понимать, что её поступки возымели последствия, внесшие непредсказуемость в ход истории.       Чего ждать теперь, признаться честно, Хуа Мэй не знала.       

***

      Золотое сияние слепило, заставляя потеряться в пространстве; Таньтай Цзинь не сразу осознал, что стоит на каменном плато, и по одну сторону от него всполошившиеся спутники, а по другую — зависший в воздухе скелет дракона, чье сознание, излив свою десятитысячелетнюю боль, наконец обрело свободу.       Его разум пребывал в смятении. Отчасти Таньтай Цзинь все еще ощущал себя Мин Е; его сердце учащенно билось, рвалось к Сан Цзю…       Но её здесь нет. Он должен помнить об этом. Её нет уже десять тысяч лет, и сам Мин Е давно оставил этот мир.       Он — Таньтай Цзинь. А женщина, что смотрит на него странным взглядом, хмурясь и поджимая губы, не Сан Цзю, а Е Сиу. Совсем другой человек, не имеющий ничего общего с принцессой племени моллюсков реки Мохэ. Но все же… почему так сложно осознать реальность такой, какая она есть, не поддаваясь иллюзии Бренной жизни?       Сяо Линь заслонил собой Е Бинчан и Е Сиу, готовый к сражению. Смешно; разве похоже, что он собирается нападать?.. Ему понять бы, кто он сейчас и чьи чувства терзают душу — его собственные или же пережитые Мин Е.       Хуа Мэй озадаченно свела брови к переносице. Стоило засветиться потокам ци, вернувшим из Бренной жизни тех, кто вошел в Сон, она поспешно поднялась, но не рискнула приблизиться, опасаясь попасть под раздачу — она припоминала, что Сяо Линь нападет на Цзиня. И принц весьма недвусмысленно выразил свои намерения, но Цзинь…       Цзинь замер в полной растерянности. Одна его рука лежала над сердцем, как Хуа Мэй помнила еще по их встрече после долгой разлуки, а другая кончиками пальцев касалась виска, будто он не мог призвать мысли к порядку.       Странно. Разве не должен был он пытаться удержать Е Сиу?..       Мысль кольнула сознание, оставила кислый привкус на языке. Хуа Мэй сжала пальцы, сминая плащ Цзиня, все еще согревающий её. Хотелось посмеяться над собой. Раньше она могла думать о Ли Сусу и её миссии без этого чувства, но теперь… Она не назвала бы охватившее её ощущение ревностью, но и отрицать то, что испытала, не могла. Хуа Мэй не могла примириться с тем, что Ли Сусу приблизится к Цзиню, что станет изображать любовь, чтобы обманом пробудить в нем чувства к себе; одна мысль об этом обжигала и требовала вмешаться, не допустить, чтобы она получила желаемое.       Недавно она думала, как бы улучить время на поиски решения, как поступить со злой сущностью?       Хуа Мэй с кристальной ясностью осознала, что ей больше не нужно это время.       Пусть сущность останется. Она не сделает Цзиня другим человеком и не изменит её чувств к нему. Пусть спустя долгую жизнь он возродится богом демонов; лишь бы его сердце билось и в нем были чувства, была любовь — лишь бы он был счастлив в этой жизни и всех грядущих.       Хуа Мэй любит его любым.       Понимание этой, казалось бы, давно известной ей на каком-то глубочайшем уровне истины, заставило её ненадолго замереть, принимая её в своем сердце как тот путь, которому отныне она будет следовать.       Пан Ичжи, встревоженный накалившейся обстановкой, вмешался и использовал талисман перемещения, унося в мерцании ци Сяо Линя и сестер Е. Их исчезновение заставило Таньтай Цзиня встряхнуться, с большей четкостью осознать реальность, к которой он вернулся из Сна. Личность Мин Е больше не преобладала над его собственной; и хотя пережитый опыт все еще был слишком близок, Таньтай Цзинь наконец смог мыслить ясно.       Пустые глазницы скелета дракона заглядывали будто в самую его душу. Он замер в воздухе, на середине движения, а за ним высилось изваяние, в котором без труда угадывалась Сан Цзю. И после смерти Мин Е стерег её покой… Обрек себя на десять тысяч лет покаяния, едва не обратился демоном, поглощенный болью, которой обернулась его любовь. Дал им прожить Бренную жизнь, преподнеся бесценный урок.       "Мин Е… Почему ты выбрал меня?"       Мин Е не смог спасти Сан Цзю, и даже его жертва уже ничем не могла помочь. В том ли его урок, что, однажды свернув на тропу отмщения и тьмы, отравившей сердце, уже не вернуться назад? Что нужно бороться и оставаться верным себе, не ломаясь под гнетом безжалостной судьбы?..       Как бы то ни было, Таньтай Цзинь извлек совсем другой урок, вспоминая об ином поступке Бога Войны. Мин Е, готовый отдать жизнь в борьбе с богом демонов, отчаянно желал защитить Сан Цзю — и ради этого отослал её прочь, оставил в одиночестве. Его не было с ней рядом, и он не смог помочь тогда, когда был нужен ей более всего; никакие сожаления не вернули упущенного, никакая жертва не принесла бы ему её прощения.       Дракон медленно развеивался прахом, отдав последнее, что удерживало его здесь, — свою память.       — Цзинь…       Тихий голос вырвал его из охвативших разум мыслей. Таньтай Цзинь резко развернулся, наталкиваясь взглядом на медленно приближающуюся к нему хрупкую фигурку, тонущую в его плаще. Её глаза были единственным, что выделялось на бледном, уставшем лице; но они светились, как и прежде, и их тепло согревало его сердце.       Она была здесь, ждала его, как многие месяцы до этого. Он не опоздал. Он не Мин Е, но его "Сан Цзю" перед ним: добрая, немного наивная, искренняя в своих душевных порывах и… любящая его. Сам того не сознавая, Таньтай Цзинь снова прижал ладонь к доспеху над сердцем. Прежде он не понимал, отчего оно так бьется рядом с ней, отчего испытывало такую боль, стоило лишь допустить мысль, что они не увидятся, но, прожив жизнь того, кто точно так же учился любить, обрел ясность.       — Цзинь, что с тобой? — Хуа Мэй остановилась перед ним, и её взволнованные глаза смотрели прямо в душу.       "Я… люблю тебя?"       Горло сжалось, и Таньтай Цзинь лишь шагнул к ней, заключая в крепкие объятия, надеясь, что так сможет выразить хоть малую толику охватившего его чувства.       Он любит Хуа Мэй. От осознания этого щипало глаза, в горле встал комок, а сердце пело.       Дыхание Хуа Мэй сбилось. Уже знакомая боль охватила сердце и отступила так же быстро, как пришла. От внезапности этой вспышки она вздрогнула, что не укрылось от все еще обнимавшего её Цзиня.       — Хуа Мэй? — он отстранился, обеспокоенно глядя на то, как она потирает область над сердцем и слабо морщится. — Что с тобой?..       — В порядке, — бледно улыбнулась она. — Просто…       Просто — что? Хуа Мэй догадывалась, что эти боли — последствия ссылки. Её здоровье… Она не может прямо сказать Цзиню об этом, он и так винит себя. Разве может она отяготить груз, что и так гнетет его?       — Просто… я немного устала. Вернемся в лагерь?.. — надеясь сместить фокус его внимания, робко предложила Хуа Мэй.       Цзинь помедлил с ответом, сомневаясь, но все же кивнул. Здесь им больше нечего было делать; пусть он не получил сил древнего дракона, на его долю досталось нечто гораздо более ценное — опыт, давший ему большее понимание самого себя.       — Хорошо, — тихо ответил он, улыбнувшись ей уголками губ.       Поднимаясь к поверхности Мохэ, они не оборачивались.       

***

      Ли Сусу стоило некоторых усилий отговориться от опеки Сяо Линя. Похоже, Бренная жизнь оказала на него сильное влияние, и отчасти он все еще воспринимал себя как Сан Ю, а её — как его младшую сестру Сан Цзю, невинную и добросердечную, которой присмотр старшего бы не помешал. Как бы ни была приятна такая забота, Ли Сусу не могла отделаться от мысли, что предназначалась она не совсем ей.       Жизнь Сан Цзю оставила её в смятении. Любовь уничтожила добро в сердце принцессы моллюсков, оставив только выжженную пустыню жажды отмщения; она отдала всю себя этому чувству, и в итоге от неё ничего не осталось — только память, упорно хранимая Мин Е, память о безвозвратно ушедшем. Поневоле Ли Сусу начала лучше понимать заветы о том, что единственным правильным путем к бессмертию является отказ от любви.       И все же, было кое-что, что не отпускало её с момента пробуждения.       Сгинувший Нефрит.       Еще только спускаясь под воду, Ли Сусу, как ей показалось, заметила краем глаза пурпурный отблеск на ладони статуи, но метания дракона, похоже, сбили артефакт. Нефрит считался утерянным, но почему бы ему не оставаться все эти десять тысяч лет на дне реки Мохэ, под стражей Мин Е, энергия обиды вокруг которого отпугивала все живое на ли вокруг?       Теперь это место никто не хранит, и лишь вопрос времени, когда артефакт будет кем-то учуян.       Ли Сусу он пригодится намного больше, чем кому бы то ни было; тело Е Сиу слабое, и сил в нем немного, а ей потребуется подспорье в её задаче. Пусть использование артефакта такой неслыханной мощи опасно, она, по крайней мере, просто сохранит его, если события не сложатся так, что ей придется прибегнуть к его могуществу.       Она должна вернуться на дно Мохэ и найти Сгинувший Нефрит, а после — разыскать Таньтай Цзиня и добиться его чувств к себе.       Сон должен ей в этом помочь. Хотя Таньтай Цзинь питает какую-то привязанность к своей служанке, все же пройденный Мин Е путь, все пережитые им эмоции не оставили его равнодушным. Будь это не так, в груди Ли Сусу не переливалась бы серебристым сиянием слеза, убивающая душу.       

***

      Пянь Жань вот уже второй день наблюдала презанятнейшую картину: превращение императора в наседку, служанки — в необъявленную, но очень явную фаворитку, и жены в… птичницу.       Началось все спустя несколько страж после возвращения в лагерь. Пока сворачивались позиции и готовилось отступление обратно к перевалу, Таньтай Цзинь черной тучей навис над лекарями, немедленно вызванными с походного лазарета к Хуа Мэй. Той явно было неуютно, но она мужественно стерпела, снисходительно списав его тревожность на долгую разлуку и её и в самом деле болезненный вид. Ближе к вечеру каким-то мистическим образом ей удалось его убедить — увы, Пянь Жань не была свидетелем тому разговору, лишь мельком уловив пару случайных фраз, когда проходила мимо лекарского шатра — в том, что она не нуждается в круглосуточном присмотре и, как и прежде, не собирается никуда уходить. Похоже, Таньтай Цзинь слегка расстроился от такого ограничения своей деятельности по окружению её заботой, но быстро взял себя в руки и направил свой энтузиазм на подчиненных. Вот тут-то Пянь Жань пришлось отвлечься от наблюдения за сладкой парочкой, поскольку, ввиду того, что дракон оказался лишь отпечатком прожитой им когда-то жизни, императору все еще нужны были демоны, а лучше неё их никто не искал.       Когда она вернулась из окружающих лагерь лесов, ситуация приобрела новый, весьма интригующий поворот — спустя почти сутки после встречи на берегу Мохэ Е Сиу решила почтить супруга своим возвращением к нему под крыло. Пянь Жань была непередаваемо счастлива, что вовремя явилась и не пропустила это незабываемое зрелище, потому что выражение лица Таньтай Цзиня описывало состояние деловито вьющей гнездо птицы, к которой вдруг в это самое будущее уютное гнездышко забралась наглая кукушка.       Кукушку выпнули, гневно на неё почирикали, развернулись хвостом и продолжили остервенело вить гнездо.       В смысле… Женушку отослали, связанную по рукам с подозрением на одержимость, возмутились её бесцеремонностью и вернулись к сосредоточенному обеспечению комфорта Хуа Мэй: поиску одеял, пристальному наблюдению за нервничающими от такого внимания поварами и периодическими визитами к уже озирающимся по сторонам лекарям.       Пянь Жань не веселилась так уже лет семь.       В наблюдении за этим развлечением к ней присоединилась Цяо Хуэй. В лагере ей было объективно нечем занять себя, пока слишком занятый порывами заботы император не определил её положение, и она держалась знакомых лиц, оставаясь либо рядом с Хуа Мэй в то время, пока с ней не было Таньтай Цзиня, либо — а это была большая часть времени, учитывая сложившееся положение дел, — с Пянь Жань. Кроме того, кому-то нужно было приглядывать за Фуя, но девочка предпочитала быть поближе к знакомым ей Стражам теней.       На утро другого дня Таньтай Цзинь отправил Е Цинъюя в столицу, чтобы тот проверил, как устроилась на новом месте его семья, и проследил за подготовкой к возвращению императора. Генерал принял приказ, лишь раз беспокойно глянув в сторону шатра, где оставалась его сестра, но говорить о ней с Таньтай Цзинем не решился. В конце концов, их ситуация всегда была странной: после свадьбы того отдали в дом семьи Е, и он жил при них, не имея фактически ничего, но это никак не отменяло того, что формально Сиу после замужества перешла в семью супруга. Теперь, что бы ни происходило, это между ними двумя, и Е Цинъюй чувствовал, что не должен вмешиваться в их отношения.       Вскоре после его отбытия Таньтай Цзинь сопровождал решившую подышать свежим воздухом Хуа Мэй, а Пянь Жань, лучась удовлетворением от новой миссии, вручала Е Сиу метлу и убеждала её войти в птичник. Лисица не могла понять, почему та упирается и верещит, ведь гуси — очаровательные птицы. Её самые примитивные инстинкты пели при взгляде на всех этих птиц — и на тех, что кружили в воздухе, и на тех, что предназначались в еду.       Не отказав себе в удовольствии пару минут посозерцать, как Е Сиу, нервно дергаясь от каждого шагнувшего к ней гуся, пытается обойти их и собрать в корзинку снесенные яйца, Пянь Жань направилась на поиски императора. Это было нетрудно — требовалось всего лишь найти место, которого сторонились лекари.       — Спешу сообщить, твоя женушка возится с птицами, — довольно щурясь, донесла до сведения Таньтай Цзиня весть Пянь Жань.       Глаза Хуа Мэй слегка округлились, и она растерянно взглянула на императора.       — Пойдем, — отозвался тот, и, поддерживая свою служанку под локоть, направился к птичнику, откуда даже на таком расстоянии слышались повизгивания вперемешку с гусиным гоготанием.       Пянь Жань присоединилась к импровизированной свите в лицах Нянь Байюя и Цяо Хуэй, следовавших в двух шагах за правителем.       Цяо Хуэй было искренне интересно, понимает ли Таньтай Цзинь вторую сторону своего поведения. Она успела убедиться, что император Цзин наделен острым умом, но имеет ли силу его расчетливость, когда его поступки диктуют чувства? Потому что прошло совсем немного времени, а взгляды, направленные на него и его спутников, уже не скользящие, а внимательные и цепкие.       — …Он объявляет фаворитку, — пробормотала она чуть слышно, так, что только Пянь Жань уловила тихие слова.       — Понимаешь, да? — прищурилась та.       И в самом деле, как еще можно было толковать происходящее? О, расчет не покидал помыслов молодого императора ни на мгновение!.. Даже поглощенный своим вниманием к Хуа Мэй, он не переставал следить за окружением и тем, какие настроения вокруг него.       Таньтай Цзинь очень трезво оценивал людей и влияние, которое он способен оказать на их мнение. Несмотря на небесные знамения, сопровождавшие его восхождение на трон и снискавшие благоговение простого люда, в войске к нему относились с некоторой настороженностью, не зная, чего ожидать от правителя, почти всю жизнь проведшего заложником в соседней империи. Выходя в авангарде, а порой и вовсе сражаясь своими силами в тех боях, что сулили колоссальные потери, он завоевал уважение среди простых солдат. Его стратегии и тактические решения дали ему доверие командующих. За прошедшие несколько месяцев Таньтай Цзинь закрепил свою репутацию в народе Цзин и продолжал следить за ней, не допуская нежелательных перемен.       У Е Сиу не было подобного подспорья. В Шэн до недавних пор почитали её отца и младшего брата, о ней же самой по всей империи ходили слухи как о вздорной девице, известной капризностью и вспыльчивостью. Пока между Шэн и Цзин сохранялся шаткий мир и шла торговля, сплетни успешно разносились с обозами по обоим государствам, поэтому мало было в Цзин тех, кто не знал, что любимая дочь прославленного генерала Шэн, некогда одержавшего победы в судьбоносных битвах, поставивших Цзин на колени перед соседней империей, — избалованная и невоздержанная особа, чье воспитание оставляет желать лучшего.       Иными словами, никакой хорошей репутацией она не обладала ни в одном из государств, а вот скандальных слухов о ней было предостаточно.       Среди своего войска Таньтай Цзинь провел почти полгода; стоит им вернуться к городам, пойдут разговоры: и о новом правителе, и о прошедших сражениях, и — как же иначе! — о делах сердечных. И сейчас мало кто не наблюдал, исподволь или явно, за тем, как генеральская дочь Е Сиу, на которой был вынужден после безобразного скандала, ей же спровоцированного, жениться их император, метет птичник и ночует в шатре на краю лагеря; а подле Таньтай Цзиня, опираясь на его руку, находится неизвестная девушка из Шэн, которая, однако, появилась в лагере накрытая плащом императора, и на шее её ни много ни мало — подвеска с символом правящей семьи Цзин.       О девушке той щедро поделились рассказами те Стражи теней, что сопровождали в Шэн Верховную жрицу и на протяжении некоторого времени постоянно присматривали за принцем-заложником, по чью душу Сяо И стал посылать убийц. По всему выходило, что та была служанкой в семье Е и, по скупым словам Нянь Байюя, которого удалось подпоить и расспросить, не было в поместье никого, кроме неё, кто отнесся бы к их императору с добротой и участием. Те же, кто присутствовал при атаке на каменоломни Шэн, в подпитии живописали такие картины, что волосы в пучках шевелились, и все рассказы сходились на том, что Таньтай Цзинь ради этой девушки чуть половину войска Шэн не смел одним ударом.       Болтливые кумушки с кухонь, может, и любят байки о любовных треугольниках, а бывалым воякам по вкусу пришлась история о борьбе за единственную дорогую сердцу женщину.       Хуа Мэй понятия не имела, что за глаза её в одночасье сделали главной героиней эпоса вдохновенных сказаний, которые только и ждут, когда их перескажут семьям, друзьям, девушкам в чайных домах и обсудят с соседями.       А вот Таньтай Цзинь, похоже, имел и всецело был этим доволен.       Не только из-за чувства собственности, подозревала Цяо Хуэй. Молодой император манипулировал представлениями людей и создавал Хуа Мэй репутацию не просто случайного интереса, за красивые глаза оказавшегося в милости правителя, а женщины, в самых тяжелых обстоятельствах упорно поддерживавшей его на пути к трону, — в чем, собственно, ничуть не кривил душой. И даже Нянь Байюй — Цяо Хуэй была почти уверена в этом — "напился" не случайно.       Таньтай Цзинь восхищал ровно в той же степени, что и пугал.       Его тихий смех вырвал её из размышлений, заставив обратить внимание на открывшийся вид — по птичнику, то и дело взвизгивая, от гусей шарахалась Е Сиу. После того, как Нянь Байюй, понявший безмолвную просьбу взглянувшего на него Таньтай Цзиня, свистнул и птицы скопом побежали на неё, та заверещала совсем уж оглушительно.       Цяо Хуэй прикусила щеку изнутри, признавая за императором еще и чувство юмора; Пянь Жань же не скрывала веселья, наблюдая за суетой в птичнике.       Хуа Мэй смотрела с жалостью… на гусей.       — Цзинь, — нерешительно позвала она. — Ты же… понимаешь, что я могу сделать это быстрее, не пугая птиц?       Тот оборвал смех и повернулся к ней, обеспокоенно глядя.       — Ни за что! — возмущению в голосе Таньтай Цзиня не было предела. — Ты не будешь заниматься этой работой.       Это прозвучало, наверное, слишком категорично и импульсивно, но Хуа Мэй, долгое время имевшая дело с неполными и не всегда правильно передающими испытываемые чувства формулировками мыслей Цзиня, все же смогла довольно точно понять причину столь яркой реакции. Дело было не в том, что её отстраняли даже от далеко не самой сложной работы или считали пока неспособной выполнять привычные обязанности, а в том… Цзинь пытался определить другой статус для неё?       Хуа Мэй терпеливо улыбнулась. У них еще не было возможности обстоятельно поговорить обо всем случившемся, и этот разговор, с ясностью понимала она, с каждым мгновением становился все более нужным. Что-то явно изменилось в отношении Цзиня к ней, и, должно быть, она слишком устала, чтобы сразу определить, что именно, и это заставляло её теряться в догадках.       Она была вполне счастлива, оставаясь его служанкой. Ей не нужно особое отношение или награда. Хуа Мэй хотела бы просто оставаться рядом с ним, и не так уж важно, в каком качестве. Ведь… разве есть шанс, что император ответит на чувства служанки?.. Даже если не принимать в расчет статусы, никогда по-настоящему не имевшие для них значения, в ночь их расставания Цзинь признал их друзьями; это уже было значительным шагом для того, кто только учился чувствовать и различать эмоции. Любовь отнюдь не так проста. Когда он будет готов испытать её?..       В одном Хуа Мэй была уверена: когда бы это время ни пришло, той, кто вызовет в Цзине любовь, точно не должна стать Ли Сусу. И если её собственное чувство останется безответным… она готова это принять, если Цзинь будет счастлив.       Сейчас она не станет с ним спорить, однако им все еще нужно поговорить, и лучше бы не откладывать этот разговор надолго.       Таньтай Цзинь, не получив возражений, посчитал вопрос временно исчерпанным, хотя смутно ощущал недосказанность.       Его возмущенный возглас заставил Ли Сусу на мгновение забыть о гусях и обернуться на голос.       Страх перед огромными гогочущими птицами потерялся, захлестнутый стылой волной унижения. Бог демонов смеется над ней — неважно, она всегда знала, что жестокость в его натуре. Но он… привел свою служанку полюбоваться на её мучения? Разделить с ним его радость?..       Ли Сусу стало трудно дышать от перехватившего горло негодования. Но не легче было и осознание того, что пока она здесь пытается не сойти с ума среди этих ужасных птиц, рядом с Таньтай Цзинем находится не та, кто должна. Времени в обрез, она не может тратить его на птичник!.. Ей нужно… ей нужно обдумать, как действовать дальше. Сан Цзю была мила с Мин Е, вела себя почти с детской непосредственностью — почему бы не попробовать эту тактику на Таньтай Цзине?..       Эта мысль только успела оформиться в голове Ли Сусу, как один из гусей взлетел, нацелившись прямо на неё. Она многое могла перенести, но это слишком!..       Выражение лица Таньтай Цзиня всего на мгновение показалось Хуа Мэй усовестившимся, когда Ли Сусу, не выдержав приближения птицы, рухнула в обморок. Впрочем, если Цзинь и стушевался, то совсем ненадолго, и дал знак Нянь Байюю вынести императорскую супругу из птичника.       — Найди лекарей, пусть осмотрят её, — нахмурившись, приказал он. Нянь Байюй, удерживающий на руках Е Сиу, кивнул и поспешно ушел.       Таньтай Цзинь испытывал некоторое смятение. Если бы он наблюдал за событиями Бренной жизни со стороны, они едва ли оказали бы на него столь сильное влияние, но ему пришлось буквально прожить каждое чувство Мин Е. Где-то в глубине его сознания Е Сиу была неразрывно связана с Сан Цзю и сожалениями об упущенном времени. Они не были одним и тем же человеком, но, может быть, разница между ними не так велика?..       — …Цзинь?       Он мелко вздрогнул, возвращаясь в реальность, и повернул голову, сталкиваясь с внимательным и чуть обеспокоенным взглядом Хуа Мэй.       Неважно. Будь Е Сиу хоть сестрой-близнецом Сан Цзю, сам он не Мин Е. И его "Сан Цзю" не принцесса, не богиня, не демоница, не госпожа в поместье, а простая служанка, которая, невзирая на уязвимость своего положения, заботилась о нем всеми силами. Хуа Мэй шла на риск, страдала из-за этого и все равно… все равно любила. Таньтай Цзинь ничего так не хотел, как воздать ей за все те добро, тепло и участие, которыми она так щедро одаряла его, не ожидая ничего взамен от того, кто не умел чувствовать, просто помогая ему и лишь от одного этого чувствуя себя счастливой. Давно ли она полюбила его? Давно ли осознала свои чувства, что подарила ему распустившимися соцветиями белой акации?       Таньтай Цзинь всем сердцем желал ответить ей тем же.       — Все хорошо, — улыбнулся он, бережно увлекая её обратно к жилой части лагеря.       Спустя всего стражу Цяо Хуэй получила от одного из Стражей теней сообщение, что император ожидает её в собственном шатре. Она не была удивлена этому; в конце концов, её спасение точно не входило в планы Таньтай Цзиня, и было лишь вопросом времени, когда будет решаться её дальнейшая судьба. Цяо Хуэй думала, что готова ко всему, но…       Вид императора, сосредоточенно разглядывающего мотки лекарских шелковых нитей, разложенных прямо на карте, с которой небрежно сдвинули флажки, обозначавшие расположение войск, лишил её дара речи.       Потому что молодой правитель явно не ревизию припасов проводил, если только глаза не обманывали Цяо Хуэй и он действительно пытался продеть нить в ушко иглы.       — …Ваше Величество? — запоздало выдавила подобие приветствия она.       Таньтай Цзинь отложил иглу, поднял голову и посмотрел на неё, как ей показалось, с изрядной долей облегчения.       — Госпожа Цяо Хуэй, — он едва ли обратил внимание на положенные условности при общении с императором. — Прошу принять… мои извинения, что не прояснил нынешнее положение дел раньше.       Цяо Хуэй нервно сжала в кулаках края рукавов. Она знала, как полагается вести себя при дворе, но с Таньтай Цзинем привычные правила не работали — он в упор их игнорировал, заставляя теряться в неизвестности, что будет принято, а что вызовет гнев. Стоило отдать ему должное, подобный подход сбивал с толку и оттого позволял услышать больше правды, выданной вольно или невольно, но Цяо Хуэй совсем не нравилось испытывать его на себе.       — Хуа Мэй дорожит вами, — между тем продолжал он. — И я видел ваше к ней отношение. Поэтому спрашиваю: что держит вас в Шэн?       Цяо Хуэй не пришлось долго думать над ответом.       — Ничего, — после непродолжительного молчания ответила она. — Я была замужем, но муж, вероятно, уже встретил свою смерть в императорских темницах. Вернуться к семье не могу; не хочу навлекать на них опасность, да и не ждут меня там. Если Ваше Величество позволит, я бы осталась рядом с Хуа Мэй. Во всем мире она сейчас единственный человек, которому я нужна, а у меня нет никого, кроме неё.       Таньтай Цзинь некоторое время пристально рассматривал её лицо, будто изучал каждую черту и разбирал отразившиеся в них эмоции.       — Хорошо, — наконец, кивнул он. — Я считаю это уместным. Меня волнует здоровье Хуа Мэй; она не говорит, но я вижу, что ей нужен отдых. Присматривай за ней.       Последние слова можно было толковать по-разному, но интонация, с которой они были сказаны, не оставляла никаких разночтений — только искреннее волнение и забота. Тишина затягивалась, и Цяо Хуэй уже подумала, что ей стоит откланяться, как Таньтай Цзинь снова заговорил, на этот раз тише, словно испытывал смущение:       — Цяо Хуэй, — от неё не укрылось менее официальное обращение. Словно то, что она пожелала остаться рядом с Хуа Мэй, в его глазах превратило её из чужака в кого-то, близкого к доверенному лицу. — …Ты обучена вести хозяйство?       Вопрос сбил её с толку, но она все же весьма озадаченно ответила:       — Я росла в доме чиновника, рожденная от наложницы, и была воспитана, как подобает молодой госпоже из уважаемой семьи.       Таньтай Цзинь помолчал. Снова посмотрел на разложенные перед ним шелковые нити. Глянул исподлобья на неё.       — Научи меня… вышивать.       Цяо Хуэй, потрясенно застывшая и сомневающаяся в своем слухе, отстраненно подумала, что с этим императором все порядки и традиции можно смело отбросить, и гори оно все огнем.       От его непосредственности ничто не спасет.