Глава 14

                    Ли Сусу чувствовала себя подавленной.       Из-за её незапланированного плавания вглубь и поперек реки Мохэ у неё першило в горле — тело Е Сиу хоть и было здоровым, но все же от такого неизбежно подхватило простуду, а духовных сил в нем было слишком мало, чтобы предотвратить последствия долгого пребывания в холодной воде. Ей даже не пришлось искать Сгинувший Нефрит — тот, можно сказать, сам вплыл ей в руки, — но артефакт, вобравший в себя силу убиенных, угнетал её.       Не менее угнетающим оказалось и то, с чем пришлось столкнуться немногим позже. Таньтай Цзинь, казалось, напрочь забыл о том, что пережил в Бренной жизни; все её попытки держаться ближе к нему пресекались, и, в конце концов, закончились птичником!.. От одного воспоминания о гусях у Ли Сусу холодели руки.       Тогда страх почти перекрыл осознание унизительности произошедшего, но совсем иначе дела обстояли при выдвижении войска к столице Цзин.       Ли Сусу почувствовала себя крайне неуютно под прицелом сотен глаз, косо посматривавших на неё, когда она, стоя в стороне, смотрела, как Таньтай Цзинь поднял на руки Фуя и перенес её через ступени в императорский экипаж, затем подал руку Хуа Мэй, помогая той подняться и пропуская вперед себя, и только потом скрылся внутри сам. Ли Сусу не успела никак среагировать — почти сразу послышался приглушенный приказ, и экипаж тронулся с места.       Взрослея в клане Хэнъян, она не уделяла большого внимания тонкостям приличий и традиций смертных; все же, в то время три мира были в хаосе, сотворенном богом демонов, и не было в порядке вещей спуститься с горы, чтобы понаблюдать за жизнью простых людей. Ли Сусу и вовсе никогда не покидала горы Чанцзэ — у неё просто не было в том необходимости. Клан давал ей все, в чем она нуждалась, а её помолвка с Гунъе Цзиу была делом решенным: дочь главы и первый ученик — разве они не союз, заключенный на Небесах? К тому же, с Гунъе-дашисюном её связывали очень нежные отношения, она совсем не возражала однажды выйти за него замуж.       Но судьба распорядилась иначе. Бог демонов разрушил клан Хэнъян, убил всех, кого Ли Сусу знала и любила, Гунъе Цзиу погиб в неравной схватке, а сама она с помощью Зеркала Прошлого перенеслась на пятьсот лет назад. Здесь, в этом времени и в этом теле, она оказалась женой Таньтай Цзиня, которому суждено отнять у неё все. До недавних пор Ли Сусу не слишком задумывалась над этой насмешкой мироздания, занятая поиском способа избавиться от злой сущности и её носителя, но теперь ситуация переменилась.       Бренная жизнь слишком многое поставила с ног на голову.       Теперь реальность, в которой Ли Сусу оказалась, была не сценой, не чем-то далеким, оставшимся в пятисотлетнем прошлом, — это было её настоящее. Её личность была неотделима от Е Сиу, её семьи и жизни. Люди вокруг жили здесь и сейчас, не зная о грядущем, которое она должна предотвратить, и сама она впервые ощутила все происходящее… близко к сердцу.       За месяцы, прожитые в генеральском поместье, Ли Сусу успела проникнуться жизнью обычного человека, усвоила ряд правил, познакомилась с обычаями, влилась в окружающее её общество и благодаря этому намного лучше, чем могла бы раньше, понимала подоплеку настроений вокруг.       Она — или Е Сиу? Имеет ли это значение? — была женой Таньтай Цзиня, и тот на глазах всего своего войска, людей, заслуженно почитающих его за способность вести их к победам, принимая участие в сражениях наравне с ними, явно, не таясь отдавал предпочтение другой женщине. Уделял ей время и внимание, пропускал вперед — вперед императора! — и держал подле себя. Ли Сусу была бы задета этим и прежде, поскольку это мешало ей в её планах, но после Бренной жизни подобное пренебрежение вызывало обиду на личном уровне. Тем более невыносимо это было теперь, когда она отчаянно нуждается в том, чтобы быть рядом с ним, и должна взрастить в нем любовь к себе. Но, как, кто ответит ей на этот вопрос, как ей приблизиться к нему, не будучи оттесненной главной помехой, а за ней и Пянь Жань, отчего-то точащей зуб на неё, и этой неизвестной женщиной, что коршуном следит за ней, не говоря уже о Страже теней, стоящей за каждым углом?..       Ли Сусу тосковала по тому времени, когда мнение простых людей вокруг неё ничего не значило и она могла сосредоточиться на своей задаче, не обращая ни на кого внимания. Вот только правила изменились, болезненно осознавала она, и игнорирование окружающих и их настроений будет только во вред.       Возвращаясь в столицу Цзин пешком, Ли Сусу чувствовала затылком каждый взгляд, останавливавшийся на ней, боролась с собой, чтобы не вспыхнуть от унижения, и страстно мечтала о привале, чтобы ускользнуть к какой-нибудь реке и хотя бы ненадолго скрыться ото всех. Досадно было так, что хотелось плакать.       В её положении опальной жены… что она может сделать, чтобы вернуться под крыло мужа и обрести симпатии людей под его началом?..       

***

      Являясь главой семьи Е, Е Цинъюй хорошо осознавал свою ответственность и то, насколько от его действий и решений зависит благополучие родных. Семья и долг; когда пришло время выбирать между ними, он предпочел пренебречь собой, но сберечь близких и людей, которые шли за ним. К сожалению, этот выбор сделал его недостойным сыном, но имело ли это такое значение, если все они были живы?..       Е Цинъюй знал, что поступил правильно, но, будучи прогнанным с порога дома, который подарил его семье Таньтай Цзинь, все равно испытывал боль.       Семья была в порядке, и люди не обходили третьей дорогой новое поместье — по Цзин широко разнесся слух о причине сдачи генерала Е, и тот подозревал, что за это нужно благодарить императора, заинтересованного в том, чтобы хорошая репутация Е Цинъюя в народе такой и оставалась. Тем не менее, все еще было кое-что, что смущало генерала, и этим фактором была его сестра: жена Таньтай Цзиня и в то же время будто бы совершенно посторонний ему человек.       Зная, что не должен вмешиваться в их отношения, Е Цинъюй все равно не мог не замечать, как император игнорирует свою супругу, и хорошо понимал причину: Сиу никогда не была ласкова с ним, и сменила гнев на милость лишь совсем недавно — очевидно, что Таньтай Цзинь не был склонен забыть о перенесенных по её воле тяготах так же, как он закрыл глаза на счеты со всем семейством. Было понятно и то, что он дорожил Хуа Мэй, заботившейся о нем; не просто дорожил, как Е Цинъюй осознавал, а испытывал чувство намного более глубокое. Как мужчина, генерал Е был способен понять выбор сердца Таньтай Цзиня, однако нынешнее положение Сиу могло отразиться на семье, и с этим он как глава должен был что-то сделать.       И кристально ясным это стало, когда, наблюдая за возвращением войска в столицу, Е Цинъюй увидел сестру в сопровождении экипажа императора.       — Сиу! — он окликнул её, чувствуя, что не может позволить ей оставаться с шествием до самого дворца. Женщина, одетая как подобает госпоже из знатной семьи, должна выглядывать из-за занавесей повозки, а не следовать за ней; простой люд все подмечал, и шепот уже гулял над головами.       Сиу встрепенулась и поспешила к нему.       — Цинъюй, пришел меня забрать? Таньтай Цзинь издевается надо мной…       — Сиу, — он перебил, не дослушав жалобу. — Это государство Цзин, не зови Его Величество по имени. И… чем жаловаться, лучше вспомни, сколько издевок от тебя он стерпел.       Е Сиу прикусила язык. Она все это понимала, но слишком устала от долгого пути и просто хотела немного участия. Ей стоило помнить, что Е Цинъюй всегда смотрел на факты и не стал бы ей сочувствовать, как бабушка, просто за то, что любит её. К тому же, настроение его явно было чем-то подпорчено.       — Что за рана у тебя на лбу? — обеспокоилась она. Теперь она меньше напоминала свою капризную версию и снова вела себя в духе последних месяцев.       Не желая раскрывать историю появления ссадины на лбу, Е Цинъюй просто отвел её к семье, надеясь, что там она забудет о своем вопросе. К тому же, бабушка уже истосковалась по любимой внучке, не должно заставлять её ждать, когда та наконец совсем рядом.       Ли Сусу, оказавшись в поместье, не обратила внимания, что он остался за порогом, охваченная радостью новой встречи с семьей. Бабушка причитала над ней, отец радовался и даже Цзэюй отыскал её позднее во дворе, чтобы поприветствовать. Не хватало только Бинчан, но по воле судьбы сестра была замужем за принцем Линем, и о том, как живется ей в нынешней ситуации, приходилось лишь гадать.       Е Цинъюй провел остаток дня, бродя по столице без определенной цели. Глаза скользили по людям, спешащим по своим делам, то и дело выцепляли семьи — крепкие, дружные, а пальцы сжимали кувшин с вином. Генерал Е выплескивал свои ярость и разочарование в сражениях, ранее ему не приходилось пить, чтобы заглушить тоску в сердце; но столица была тихой и мирной, и бился он только с демонами в своей душе.       Отпить он не успел — кувшин оказался в ловких руках отыскавшей его Пянь Жань раньше этого.       — Не пей, если раны душевные, — посоветовала она.       — Пянь Жань, — Е Цинъюй не ожидал её появления рядом с собой и оттого растерялся.       Лисица же, казалось, не считала его терзания поводом для расстройства.       — Ты взрослый мальчик и ростом вымахал, — заметила она. — Неужели не проживешь без отца и бабушки? Вот меня выставили из дома, стоило мне обрести свою форму. Не о чем тут плакать.       Е Цинъюй отвернулся, скрывая повлажневшие глаза. Пянь Жань верно подметила его состояние, но ошибочно истолковала — его тоска по прежним отношениям с семьей тяготила, но в действительности его тронула её своеобразная попытка утешить, замаскированная под насмешку.       — Я наконец-то вернулась в столицу, и настроение прекрасное, — она поравнялась с ним, заглядывая в лицо. — Почему бы нам… не прогуляться?       Дыхание перехватило, и, кажется, это было воспринято как вздох в попытке подобрать слова для вежливого отказа.       — Ну, что? Ночной рынок столицы Цзин ведь не уступает рынку в Шэн? Давай сходим.       Пянь Жань увлекла его за собой, не собираясь слушать возражений, но Е Цинъюй и не думал отказываться. Её появление облегчило груз на сердце, и теперь то билось легко и радовалось их новой встрече.       У лавки с тканями лисица остановилась, и Е Цинъюю пришлось бороться с неудержимым смущением, когда лавочник предположил, что они женаты. Смущением — и тайным волнением, потому что эти слова отозвались внутри теплом и желанием, чтобы они стали не просто догадкой. Генерал Е заслужил уважение мужчин и склонность женских сердец, однако прежде ни одной красавице не удавалось поколебать его покой и сосредоточенность на долге, но Пянь Жань проникла в его мысли и осталась там, насмешливо улыбаясь и дразнясь.       Её же мысли были явно далеки от безмолвных надежд Е Цинъюя.       — Взгляни, — она указала на ткани, которые, как им было объяснено, прибыли со сбежавшими из Шэн людьми. — Его Величество решителен, но щедрый правитель. Многие из-за войны лишились дома, но куда больше бежало от тирании в Шэн. Его Величество уже издал указ о милости к военнопленным и помощи беженцам, их учат читать, писать и плести, чтобы заработать на жизнь. Ты сомневаешься в своем выборе? А я говорю тебе откинуть все сомнения. Тебе лучше всех известно, какой тиран император Шэн. Война закончится, и жизнь людей в Шэн наладится. Я решила обосноваться здесь, потому что Его Величество — неплохой человек.       Пянь Жань устремилась дальше по улице, а Е Цинъюй следовал за ней.       Нет, он не сомневался в своем решении. Даже если отринуть все мысли о семье, долге и чести, занимавшие его разум ранее, если просто посмотреть, как живут люди вокруг, разница между Шэн и Цзин бросалась в глаза. Казалось, Таньтай Цзинь был намерен дать людям под своим правлением ту безопасность, которой был лишен большую часть сознательной жизни, и уже только это побудило бы сердце Е Цинъюя хранить преданность этому императору. Он и не колебался, хотя слова отца о предательстве все равно скреблись на душе.       И… Пянь Жань решила остаться в Цзин. От этого генерал забывал о тревогах, лишь радуясь возможности видеть её, быть рядом, нести службу и помогать людям.       Е Цинъюй надеялся, что однажды она впустит его в свое сердце.       

***

       Ли Сусу возвращалась во дворец в смешанных чувствах. В памяти засели слова Е Цзэюя, рассказавшего о преследовании семьи солдатами Шэн и том, что они не смогли бы добраться до столицы Цзин, не выдели Таньтай Цзинь воинов для сопровождения. И безопасность, и новый дом — все было милостью императора, и Е Цзэюй впервые на её памяти выглядел усовестившимся. Он не понимал, почему, несмотря на всю перенесенную боль от их рук и слов, Таньтай Цзинь не срывал свою обиду, а устраивал их со всем удобством и почетом.       Не понимала этого и Ли Сусу, но все же испытала благодарность. Даже если за милостивым отношением что-то стоит и есть какой-нибудь мотив, она разберется с этим позже. Главное, что семья в порядке, все живы и здоровы.       "Может, поблагодарить его?" — внезапно подумалось ей: "Всем приятно, когда их хорошие поступки замечают, Таньтай Цзинь не может быть исключением".       Вечер был тихим и мирным, и по счастливому стечению обстоятельств стража у императорских покоев менялась, что позволило Ли Сусу проскочить внутрь.       — Таньтай Цзинь!..       Она замерла, сделав лишь несколько шагов от порога. На её прибытие Таньтай Цзинь отреагировал, резко дернув руками и спрятав под широкими рукавами то, что в них держал. Рядом с ним — не через стол, не на положенном почтительном расстоянии, а так, словно читала через плечо свитки на столе — сидела та женщина, что теперь почти все время находилась неподалеку от Хуа Мэй. Цяо Хуэй, вспомнила имя той Ли Сусу. Почему она так близко к Таньтай Цзиню?..       — Что тебе нужно? — взгляд темных глаз пронизывал насквозь, и Ли Сусу невольно поежилась. И как прикажете влюблять его в себя, если он источает холод, как глыба льда?       Заставив себя преодолеть внезапную робость, она взбежала по ступеням к императорскому рабочему месту и села напротив, мило улыбаясь. Цяо Хуэй хранила невозмутимое молчание, а Таньтай Цзинь выпрямился, продолжая неотрывно смотреть ей в глаза. Немигающий взгляд вызывал мороз по коже, но Ли Сусу не имела права сдаваться.       — Таньтай Цзинь, спасибо.       — За что?       — Спасибо за такой подарок — хорошее отношение к моей семье, — улыбка Ли Сусу стала искреннее при воспоминании о родных. Бог демонов, казалось, отвлекся от своих дел достаточно, чтобы слушать её со вниманием, и она подумала, что этот момент как нельзя лучше подходит, чтобы выразить чувства более явно.       Ли Сусу привстала на коленях и перегнулась через стол, рассчитывая поцеловать Таньтай Цзиня в щеку, но болезненно сомкнувшаяся на локте хватка дернула её назад прежде, чем она достигла цели. Охнув и потирая пострадавший от острых ноготков локоть, она подняла голову и столкнулась с пристальным, даже немного неприязненным взглядом Цяо Хуэй, только что не давшей ей приблизиться к богу демонов.       Решив, что это Таньтай Цзинь, вероятно, так берег свое личное пространство, Ли Сусу повернулась к нему и обиженно спросила:       — Я твоя жена, разве я не могу просто поблагодарить тебя?       Вместо ответа Таньтай Цзинь коротко глянул на двери:       — Нянь Байюй!       Страж теней сразу же вошел.       — Куда смотрит охрана? Почему она здесь?       — Виноват, — Нянь Байюй покаянно опустил голову.       — Выведи её.       Хватка Нянь Байюя на другом локте Ли Сусу, к счастью, была бережнее, чем у Цяо Хуэй, но было все равно досадно. Уже удаляясь от дверей в императорские покои и дуясь на несправедливость судьбы, она подумала, что, наверное, все-таки поспешила с поцелуем. Стоит прощупать почву с чем-нибудь менее личным.       Может, приготовить ему завтрак?..       Пока Ли Сусу строила планы на грядущий день, в покоях императора снова воцарилась мирная атмосфера тихого вечера.       — Ваше Величество, продолжим? — Цяо Хуэй ничего не сказала о только что произошедшем, и её собеседник также не собирался обсуждать это.       Таньтай Цзинь кивнул и убрал в стороны рукава, поднимая ранее спрятанные пяльца. Как успела убедиться Цяо Хуэй, император оказался способным учеником и не останавливался на полпути; его первые попытки вышивать становились все лучше с каждой новой.       — Как вышить эту линию? — тихо спросил он, проводя кончиком пальца по границе перенесенного на ткань рисунка.       Цяо Хуэй сдержанно улыбнулась, чувствуя почти материнскую гордость, и принялась объяснять.       

***

      Жизнь Лань Ань перестала быть простой и мирной с тех пор, как двадцать лет назад она отправилась в столицу Цзин вместе с принцессой Июэ. Точнее сказать, переломным моментом в её судьбе стало рождение принца, унесшее жизнь его матери; начиная с той ночи, её жизнь была неразрывно связана с этим ребенком, о котором она обещала заботиться своей госпоже.       С горечью Лань Ань признавала, что не сдержала данного обещания. Хотя она сбежала в племя ради помощи ему, для мальчика она навсегда осталась той, кто бросила его, и — ей приходилось быть честной с самой собой — она даже думала не возвращаться. Допускала эту мысль и себе же ужасалась; этот окончательный выбор в итоге сделала не она, а Таньтай Минлан, приславший ей письмо с вестью об её пропавшей маленькой дочери.       Пока жизнь Фуя зависела от переменчивой милости охваченного паранойей принца Цзин, Лань Ань не была вольна выбирать, как поступить. Она разыскала его, того, кого покинула в том же возрасте, в каком теперь её дочь; он так вырос и изменился, но все же узнал её. Лань Ань не знала, стоит ли этому радоваться, ведь, выходит, все эти годы он не отпускал памяти о ней.       Понять, что на сердце Таньтай Цзиня, никогда не было просто. С рождения он смотрел на мир равнодушно; те, кто причинял ему боль, не вызывали в детском сердце ненависти, а те, кто старался позаботиться о нем, не получали привязанности. Они… не отличались в его глазах. Это пугало Лань Ань, пугало Ин Синь, видевших в подобном безразличии неправильность, но как исправить её, они не знали. Вопросы ребенка не заканчивались, а дать ответы было слишком сложно.       Повзрослев, Таньтай Цзинь не стал понятнее. Годы оторванности от людей сформировали его отличающимся от большинства, ход его мыслей был нестандартен; он мог следовать правилам общества и выдерживать нужное лицо и поведение, но не потому что это было нормой для него, а потому что он научился притворяться, чтобы получать желаемое, и в разных ситуациях примерял разные маски. Под этими масками… какой скрывается человек? Лань Ань никогда не знала этого — если даже сердце ребенка скрывала броня, то как ей понять взрослого с грузом неизвестного ей жизненного опыта на плечах?       Таньтай Минлан пал жертвой собственной жажды крови, и когда императорская стража, быстро определившая преемственность власти, арестовала её и Ци Шуана, Лань Ань полагала, что вскоре будет казнена за предательство. Но Таньтай Цзинь снова обманул ожидания. За арестом не последовало ни казни, ни заключения в темницах — прошла едва ли неделя её пребывания в камере, когда за ней пришли и сопроводили в отдельный павильон дворца, уединенный и лишенный возможности покинуть его тайно. Ей только сообщили, что молодой император решит её судьбу позже, а до тех пор ей приказано оставаться в выделенных ей покоях и не испытывать терпение государя.       Шли месяцы, а Таньтай Цзинь так и не изъявил свою волю. Лань Ань вела тихую жизнь, не привлекая внимания, надеясь на то, что если у неё останется призрачный шанс выжить, однажды все-таки отыскать дочь или любые следы её.       Это утро начиналось так же, как и десятки до него; ничто не сулило изменений в ставшем привычным ходе времени, проводимого под домашним арестом, поэтому появление Нянь Байюя стало неожиданностью и вызвало тревогу пополам с готовностью принять судьбу.       Нянь Байюй не сказал ничего свыше того, что император требует её к себе, и молча провожал знакомой, но полузабытой дорогой к тронному залу. Когда он распахнул двери, Лань Ань из-за его спины еще не видела помещения, но смех, звеневший в воздухе, знала так хорошо, что к глазам подступили слезы.       Открывшаяся её глазам картина заставила Лань Ань замереть посреди зала и забыть, как дышать. На троне, на котором некогда величественно восседал Таньтай Уцзи, а следом за ним, сгорбясь и наклонившись вперед, будто бы высматривал в зале добычу Таньтай Минлан, теперь с достоинством расположился Таньтай Цзинь. Он разительно отличался от прежних правителей уже только статью, унаследовав утонченную изящность матери, а не широкоплечую фигуру отца, в которой чувствовалась сила и уверенность; а собранные в косы волосы как ничто другое говорили, что он признавал в себе королевскую кровь Июэ. Сложись судьба иначе, Лань Ань мечтала бы увидеть восхождение принца кровь от крови их племени, но сейчас её взгляд неумолимо опускался с его светлого лица на малышку, сидящую на коленях императора и увлеченно пытающуюся играть с подвесками на его мяньгуани.       Таньтай Цзинь, хотя ему явно причиняли неудобство руки девочки прямо перед лицом, не осаживал её и всем своим видом демонстрировал благодушие и долготерпение.       — Фуя!.. — ахнула Лань Ань, прижимая ладонь ко рту и не зная, чего в её возгласе было больше: счастья от встречи с дочерью, которую она отказывалась считать потерянной, или страха перед обстоятельствами этой встречи.       Малышка встрепенулась и повернулась на родной голос.       — Мама! — радостно воскликнула Фуя, захлопав в ладоши, и быстро глянула на мягко улыбающегося ей Таньтай Цзиня.       Больше всего Лань Ань хотела, чтобы дочь подошла к ней и держалась подальше от императорского трона Цзин и того, кто его занимал. Каждый правитель, сидевший на этом месте, проливал кровь её племени. Таньтай Уцзи, женившись на принцессе Июэ, повел её по пути к смерти; Таньтай Минлан ненавидел её племя и нещадно убивал тех, кто имел несчастье попасть ему под руку; а Таньтай Цзинь одним своим рождением унес жизнь своей матери.       Лань Ань протянула дрожащую руку к дочери, но та, ерзая на коленях императора, неловко развернулась и обхватила его шею в тесных объятиях.       — Ты говорил, что мама ждет в столице, и мама пришла! — раздался чуть приглушенный детский щебет. — Спасибо, гэгэ!       Стоило последним словам взвиться к сводам зала, Лань Ань содрогнулась, поднимая неверящий взгляд на Таньтай Цзиня. Мягкая улыбка, блуждавшая на его губах, как только он заметил её внимание, превратилась в жесткую усмешку.       Она не могла произнести ни слова, глаза туманились от слез. Фуя разжала руки и, соскользнув с коленей Таньтай Цзиня, подбежала к ней.       Ноги не держали Лань Ань. Она опустилась на колени рядом с дочерью.       — Мама, не плачь, — нахмурилась та, стирая ладошками влажные следы.       — Это от счастья, милая, — найдя в себе силы выдавить улыбку, уверила её Лань Ань. — Я очень по тебе скучала.       Шелест одежд и шуршание подвесок заставили её перевести глаза на поднявшегося с трона императора, спускающегося к ним.       — Мы вернемся в племя? — спрашивала между тем Фуя. — Но Нянь-дада здесь… И мы не сможем взять с собой гэгэ…       — Нет необходимости, Фуя, — голос Таньтай Цзиня звучал звонко, легко, обещая решение всех затруднений. — Нянь Байюй проводит тебя в павильон, где вы с матерью будете жить. Ты сможешь навещать меня, тебе нравится?       Малышка просияла и закивала. Нянь Байюй, повинуясь знаку от императора, подошел к ней, и Фуя вприпрыжку последовала за ним, увлеченная перспективой жить во дворце рядом с гэгэ.       Больше Лань Ань не имела сил улыбаться, лишь расширившимися глазами следя за приближением Таньтай Цзиня. Его темные глаза искрились весельем.       — Лань Ань, — он остановился в нескольких шагах и заложил руки за спину. — Ты была права.       — О чем Ваше Высо… Величество говорит? — непонимающе свела брови она.       Таньтай Цзинь медленно растянул губы в улыбке. Уголки их подрагивали.       — Фуя… чиста и прекрасна. Совсем не похожа на меня.       Лань Ань прижала трясущуюся ладонь к сердцу, ужаленная возвращенными ей словами.       — И как же иронично, что в этом невинном сердце нашлось место для кого-то, столь мрачного и непонятного. Она так легко сочла меня своей семьей…       — Принц… Ваше Величество… — Лань Ань не знала, о чем пытается просить. Но каждое слово причиняло ей боль, бередило вину, с которой ей удалось примириться и сжиться за долгие годы; теперь она горела, опаляя саму душу.       — Лань Ань. — Таньтай Цзинь смотрел жестко, свысока и… все еще уязвленно. — Я способен понять твое стремление защитить и вернуть Фуя любой ценой, даже если заплатить пришлось моей жизнью. Ты отказалась от меня, и я не стану оспаривать твое решение. Тебя и меня по-прежнему ничего не связывает… но Фуя, по её воле, моя мэймэй. От меня ей не будет угрозы.       Лань Ань плотно сомкнула веки, чувствуя, как катятся по лицу слезы. Облегчение в её сердце тесно соседствовало с болью. Это ли угрызения совести? Её вину не искупить, и прошлого не исправить. Как она сказала однажды Таньтай Цзиню, пока Небеса не одарили её дочерью, он был ей сыном. Он жив, здоров и сам теперь распоряжается своей жизнью, но она потеряла его навсегда.       Но… по крайней мере, у Фуя все еще есть её старший брат.       — Но не думай, что я забуду о твоем предательстве, — он упрямо двинул головой, и это заставило Лань Ань вспомнить, каким они с Нянь Байюем нашли его в Шэн.       Там, в поместье Е, Таньтай Цзинь был похож на пойманную в силки птицу. Здесь и сейчас, в тронном зале Цзин, Лань Ань видела в заострившихся чертах лица хищного дракона.       — Ты не вернешься в племя Июэ. Останешься при дворе, там, где я смогу быть в курсе всех твоих действий. На Фуя этот запрет не распространяется; когда она вырастет, если пожелает, сможет жить в племени, ей не запрещено и навещать там своих друзей.       — Благодарю Ваше Величество за милость, — обессиленным полушепотом выговорила она.       — Лань Ань, — Таньтай Цзинь помедлил. — Говорят, предал однажды — предаст дважды. Ты бросила меня ребенком; ты же, спустя двадцать лет, отдала меня в руки Таньтай Минлана, зная, что меня ждет лишь мучительная смерть. Не совершай… третью ошибку. Я не буду милостив даже ради Фуя.       Не в силах ответить сразу, Лань Ань кивнула и склонилась до земли.       — …Милость императора… безгранична.       

***

      К тому моменту, когда Ли Сусу осилила приготовление чего-то, съедобного не только по вкусу, но и хотя бы отдаленно по внешнему виду, время больше соответствовало обеду, нежели завтраку. В этот раз удача снова была на её стороне: Нянь Байюй, которого она мельком заметила в дворцовом саду, шел куда-то с Фуя, а Таньтай Цзинь пока отсутствовал в своих покоях, и некому было запретить ей войти.       Она едва успела поставить короб с завтраком-обедом на стол и открыть его, когда в покои вошел их хозяин и замер почти у порога, заметив её.       — Снова ты? — он звучал недовольно, но откуда Ли Сусу знать, может, после встреч с советниками он всегда не в духе?..       Собравшись с силами, она улыбнулась.       — Таньтай Цзинь, ты так много работаешь… Я приготовила тебе обед, попробуй.       Если до этого он смотрел на неё с усталым раздражением, то теперь что-то изменилось. Ли Сусу внутренне напряглась, когда, сцепив руки за спиной, Таньтай Цзинь плавно перетек к центру комнаты — очень уж это напоминало ей змею, подобравшуюся для атаки.       — Ты пытаешься провернуть тот же трюк второй раз, но я не глупец, чтобы поверить снова.       Ли Сусу застыла, тщетно пытаясь понять услышанное, но его слова были бессмысленны. Если только… речь не шла о чем-то, что сделала Е Сиу?       — Что? — бестолково переспросила она.       — Когда-то давно ты спросила, есть ли у меня достоинство. По правде, не думаю, что у тебя самой оно есть.       — Не понимаю, — Ли Сусу сжала спрятанные под рукавами пальцы в кулаки. — О чем ты говоришь?       — Отшибло память? — насмешливо вздернул бровь Таньтай Цзинь. — Я напомню. Год назад твоя сестра Е Бинчан встретилась с принцем Линем на пиру в императорском дворце Шэн. Они гуляли вдвоем, а ты желала их разлучить и добыла снадобье под названием "Любовная ярость". Хотела дать его Е Бинчан и принцу Ляну, чтобы они провели вместе ночь и твоя сестра была опозорена. Но неожиданно принц Лян столкнулся со мной… — он ненадолго замер, явно вспоминая ту встречу. — Сразу после этого у меня закружилась голова. Появилась ты и обняла меня. Я случайно съел отравленное пирожное принца Ляна, но очень странно, что пирожное для твоей сестры досталось тебе. О той ночи во дворце узнали многие, у твоего отца не было выбора, кроме как поженить нас.       С каждым его словом Ли Сусу испытывала все большее желание куда-нибудь исчезнуть отсюда. Всякий раз, когда она узнавала что-то о выходках Е Сиу, ей было стыдно, как за себя. В памяти всплыли и картины из Бренной жизни; неудивительно, что Таньтай Цзинь избегает её — два воспоминания о близости с женщиной и оба по одному сценарию.       — Так расскажи, что ты сделала с едой на этот раз?       — Ничего, — выдавила она, уже понимая, что её ответ ничего не изменит. — Я просто хотела сделать тебе приятное. Позаботиться.       — Позаботиться?       Ли Сусу бросила взгляд на его лицо. Судя по недоверчивому выражению, вряд ли Таньтай Цзинь думал что-то хорошее, а выслушать еще один поток унизительных замечаний было последним, чего ей хотелось.       — Ничего не говори, — она поджала губы. — Я уже поняла, что ты не ценишь доброго отношения.       Таньтай Цзинь протяжно выдохнул и отступил в сторону, указывая на двери.       Что ж, попытка приготовить еду тоже оказалась провальной. Ли Сусу от разочарования не знала, куда себя девать. Кто ж виноват, что до бога демонов так трудно достучаться?..       — Ты кое-что забыла, — прозвучало ей вдогонку, и Ли Сусу, полыхая щеками, вернулась, чтобы забрать остывший обед и затем уйти восвояси, так ничего и не добившись.       Ей придется подумать еще. Нельзя останавливаться, неудачи не могут преследовать её вечно.       В конце концов, она точно найдет действенный способ.       

***

      После разговора с Пянь Жань Е Цинъюй стал с удвоенным вниманием следить за положением дел и решениями императора. Каждый день он мог убеждаться в том, что не ошибся в своем выборе; и самой показательной, должно быть, была реакция Таньтай Цзиня на его слова, сказанные в ответ на заданный вопрос.       Неизвестно, что в первую очередь ожидал услышать император, но Е Цинъюй почувствовал западню, как только услышал:       — Генерал Е. Ты вырос при дворе, скажи: кто из нас лучше — принц Линь или я? Говори, не бойся.       Обычно именно после таких слов следовало начать опасаться. Е Цинъюй не переносил этих придворных игр, не умел в них играть, поэтому, не колеблясь, решил принять последствия, каковы бы они ни были. Император может рассчитывать на его честность; если ответ ему не понравится, так тому и быть.       — В мудрости и расчете вам нет равных. Но Сяо Линь проходил обучение у лучших умов, поэтому… вы уступаете ему в управлении государством.       Е Цинъюй видел, что Таньтай Цзинь был уязвлен замечанием. Где-то в своем сердце он уже готовился к вспышке гнева; привык к подобному за годы служения императору Шэн и знал, как справляться с этим.       Когда Таньтай Цзинь чуть натянуто улыбнулся и отошел, генерал предположил, что тот решил замять разговор, будто и не задавал своего вопроса, но вновь был ошеломлен тем, что увидел и услышал.       — Нянь Байюй, велю тебе собрать ученых мужей мне в учителя немедленно.       Нянь Байюй заколебался.       — Ваше Величество, ученые люди посвятили жизни народу. Они будут противиться, боюсь… они откажут.       — Тех, кто ослушается, ждет смерть.       Это прозвучало столь буднично, столь равнодушно, что и глава Стражи теней, и генерал Е замерли, сбитые с толку категоричным решением, никак не вязавшимся с обычным вдумчивым поведением императора. Так ли воздействовал на него ответ Е Цинъюя?..       Заметив затянувшуюся напряженную тишину, Таньтай Цзинь слегка закатил глаза, демонстрируя, что они слишком много думают:       — Я так, припугнуть.       На самом деле, как понял Е Цинъюй, едва от сердца отлегло, до подобных угроз дело не дошло бы. Будь правитель тем, кто некогда узурпировал трон, его подчиненные неизбежно находили бы способы показать свое недовольство, но для Таньтай Цзиня все было иначе. Генерал Е уже слышал до сих пор часто звучащие в столице рассказы о том, как Небеса покарали прежнего императора-тирана, вознамерившегося предать мучительной смерти младшего брата, и выразили свою волю, осенив благими знамениями бывшего заложника. Простой люд любит такие истории, но то же обсуждали и среди императорской гвардии, и простой стражи, и слуг — не верить причин не было. Никто не осмелился бы учинять преграды выбору Небес; к тому же, до сих пор Таньтай Цзинь только оправдывал высокое доверие и заслужил любовь народа своими решениями.       Как только эта истина стала ясна генералу Е, он обрел спокойствие.       Нянь Байюй, получив подтверждение, что император в здравом рассудке и не превратился в одночасье в тирана, отправился исполнять поручение, а Е Цинъюй еще некоторое время не мог сойти с места, хотя Таньтай Цзинь дал понять, что разговор окончен, и посвятил внимание свиткам с донесениями.       Не каждый человек способен принять критику, и еще меньше тех, кто, приняв её, предпримет шаги к тому, чтобы стать лучше. Е Цинъюй в своей жизни слишком редко видел таких людей, тем более, среди тех, кто имел власть отдавать ему приказы. Он заблуждался, по привычке ожидая вспышки гнева, подобной той, какие часто случались у императора Сяо И, когда тот слышал что-то, что приходилось ему не по нраву, но это было то разочарование, которому генерал был искренне рад.       Таньтай Цзинь был хорошим человеком.       Е Цинъюй никогда не усомнится в своем выборе.       

***

      Дни шли, неделя проходила за неделей, и жизнь во дворце столицы Цзин вошла в колею, но Хуа Мэй все еще не достигла какой-либо ясности в понимании происходящих событий. Как только она покинула лекарские палаты, ей предоставили личные покои — небольшие, но уютно устроенные комнаты, в убранстве которых она смутно узнавала детали, напоминавшие о чердаке поместья Е в Шэн, и это демонстрировало, что к оформлению приложил руку сам император. Но им до сих пор не удавалось встретиться на достаточно продолжительное время, чтобы просто поговорить; Хуа Мэй не знала, что бы это значило.       Конечно, ей прекрасно было известно, что Цзинь, являясь императором, не имеет столько свободного времени, как прежде, и наивно надеяться, что теперь все будет так же, как было раньше. Хотя даже тогда нельзя было сказать, что они могли провести друг с другом время в любой момент; Хуа Мэй была занята своими обязанностями, да и принц нередко оказывался загружен по прихоти третьей госпожи. Даже когда Е Сиу сменила Ли Сусу, изменилось немногое: пусть требований стало меньше, та стала настаивать на совместном времяпрепровождении. Но и с учетом этого вечера принадлежали им, и они никогда не испытывали недостатка в общении.       Её новое положение тоже оставалось тайной, известной, казалось бы, всем вокруг, но не ей. Дворцовые служанки при встрече кланялись ей, а управляющий едва не поседел, когда Хуа Мэй, непривычная к отсутствию хотя бы самых простых обязанностей, обратилась к нему с вопросом, чем могла бы быть полезной. Она нуждалась в том, чтобы задать Цзиню несколько животрепещущих вопросов, но большую часть времени тот проводил с войском или советниками, а с недавних пор к этому прибавилось и обучение — что воинскому искусству, что управлению государством.       Все это было важно, и Хуа Мэй не посмела бы требовать к себе внимания императора, но с каждым днем ей все сильнее казалось, что Цзинь избегает её.       Цяо Хуэй, когда она высказала свои сомнения, только загадочно улыбнулась и посоветовала набраться терпения. Хуа Мэй понимала, что та права и Цзинь не уклонялся бы от встречи намеренно, тем более, после того, как спас её, и потому уговаривала себя проявить благоразумие. Она ждала столько месяцев; разве не в её силах потерпеть несколько дней?       По крайней мере, выяснилось, что Страже теней приказано пропускать её в императорские покои в любое время, вне зависимости от присутствия или отсутствия в них хозяина. Это стало для Хуа Мэй отдушиной, пока не было возможности увидеться с Цзинем лично, и она регулярно приходила в его покои навести порядок по старой привычке или принести чай. Часто тот остывал, дожидаясь императора, но, как по секрету сообщила Хуа Мэй одна говорливая служанка с дворцовой кухни, всегда был выпит.       Так прошло почти три месяца. Этот день ничем не отличался от предыдущих, и Хуа Мэй намеревалась провести его, прибираясь в императорских покоях, — хотя особой необходимости в уборке там никогда не было, Цзинь не изменял себе и оставался очень аккуратен. Однако на этот раз, как ей показалось, он спешил — на собрание или же на встречу с учителями — и сундуки с одеждой у стены были не закрыты, как всегда, а наполовину разобраны.       Раньше вся одежда Цзиня умещалась на небольшой книжной полке — создать беспорядок было просто не с чем. Теперь же Хуа Мэй невольно улыбнулась, обозревая развешанные по откинутым крышкам сундуков и ширмам ханьфу. Сейчас у Цзиня ни в чем не было недостатка; кроме, может быть, свободного времени.       Разглаживая дорогие ткани, Хуа Мэй бережно сворачивала их и укладывала на место, когда вдруг обратила внимание на широкий отрез шелка, обернутого вокруг небольшой стопки вещей. Шелк слегка сбился, словно недавно его сдвигали, и она потянулась поправить — кто мог знать, что легкая ткань соскользнет от неловкого движения, открывая то, что в ней хранили?.. Её глазам предстало зрелище, знакомое вплоть до порядка, в котором те вещи были разложены, — полгода назад она сама складывала эти три ханьфу. Они были совсем непохожи на те, что император носил сейчас, уступали и по виду, и по качеству, но главным, что их отличало, была вышивка на рукавах — дар, сделавший эти простые одежды очень дорогими для того, кому подарок предназначался.       Должно быть, подумалось Хуа Мэй, это Стражи теней, когда вывозили семью Е, нашли на чердаке оставленный ей для Цзиня сверток; сверток, который, как она полагала, имел мало шансов быть однажды отданным владельцу.       Впрочем, кое-что все же изменилось. Она помнила, что сворачивала темно-зеленое ханьфу иначе, теперь же, в отличие от прочих, оно было сложено кое-как, неумело, и только рукава были тщательно разглажены. Хуа Мэй замерла, держа его в руках. Кончики пальцев побледнели.       Когда она вышивала цветы белой акации, ей предстояло выслушать приговор императора Сяо И; шансы остаться живой после обвинения в пособничестве сбежавшему принцу-заложнику были призрачными, и Хуа Мэй по-настоящему не верила, что они с Цзинем смогут увидеться. Им обоим предстояли свои испытания, и новая встреча была почти несбыточной надеждой. Последнее, о чем попросил Цзинь перед расставанием, — вышить рукава этого ханьфу, и для Хуа Мэй это была такая же последняя возможность сказать ему о чувствах, которые родились в её сердце давно, но осознала их она лишь тогда, когда он ушел. Поэтому белая акация была её прощальным даром, на который она не рассчитывала получить ответ.       Но она жива, и это ханьфу все же оказалось в руках Цзиня; знает ли он, о чем говорят эти маленькие непритязательные цветы с глубоким значением?.. Если не знает, должна ли она сказать? А если знает… то почему так долго не дает возможности поговорить с ним?       — Тогда я был на перевале Цзя, — Хуа Мэй вздрогнула всем телом и рывком обернулась. Вернувшийся в покои совершенно бесшумно Цзинь медленно приблизился к ней, остановившись в нескольких шагах, и указал на стиснутое в её побелевших пальцах ханьфу. — Когда мне принесли его.       — Это… — Хуа Мэй запнулась. Ей хотелось горько рассмеяться. Так хотела разговора, а теперь слова вымолвить не может!..       — Почему мы не можем быть вместе? — его тихие слова отдались в ушах грохотом, заставив вскинуть раненый взгляд. — Ты лучшее, что было в моей жизни.       Почему по его голосу так трудно прочитать чувства?.. Почему его лицо так спокойно, а глаза, будто омуты, затягивают, но не дают ответов? Почему Хуа Мэй не может понять, что у него на сердце, — впервые за долгое время?..       — Цзинь… — она чувствовала, что еще немного — и расплачется. "Если знаешь правду, дай же ясности!.. Скажи все раз и навсегда. Между нами всегда была честность, была искренность — так будь честен сейчас!". — Я…       Таньтай Цзинь не знал, отчего глаза Хуа Мэй наполнились слезами, но смотреть на это было ему невыносимо. Видят Небеса, он не хотел снова заставлять её ждать, зная от Стражей теней, как часто она приходит в его покои, проводит часы напролет в бесплодном ожидании и так же смиренно уходит; но кто мог знать, что его ответ окажется таким сложным в исполнении!..       Не в силах и дальше наблюдать, как она комкает в руках его ханьфу, отводит взгляд от его лица и часто моргает, пытаясь избавиться от пелены слез, он стремительно подошел, заключая её в объятия, и опустил голову, спрятав лицо в её волосах.       — …Сяо Хуа, — вырвалось у него нежное, выстраданное, давно зревшее в сердце ласковое прозвище, которое столько времени просилось на язык, стоило заметить её в дворцовых переходах.       "Цветочек". Ничто другое не подошло бы ей лучше.       Хуа Мэй замерла, не веря собственному слуху.       — Цзинь?..       Таньтай Цзинь чуть отстранился и заглянул ей в лицо, придерживая за плечи. Её глаза были удивленно распахнуты, брови едва заметно сходились к переносице, словно она с трудом укладывала его слова в существующую реальность, а голова слегка склонена набок, словно у маленькой птички — и его сердце от этого зрелища билось сильнее и чаще.       — Я лишь недавно начал понимать человеческие чувства, — его голос звучал виновато; он не знал, как еще выразить раскаяние за то, что так долго позволял ей ждать и сомневаться. — Я не знаю, как себя вести, и не умею о них говорить. Думал, что нашел лучший способ сказать о том, что на сердце, но теперь ты плачешь.       Хуа Мэй не знала, отчего её боль отступала на второй план, когда она видела смятение Цзиня; наверное, это можно было объяснить только любовью, но она почувствовала, как высыхают слезы, а сумятица в разуме перестает давить, уступая желанию услышать каждое его слово.       — С тех пор, как мы встретились… ты рассказывала о своем отношении ко мне, даря вышитые цветы, которые никогда не увянут. Никакие слова не имели бы того же значения, как то, что ты стежок за стежком сказала собственными руками. Я хотел… ответить тебе тем же, — Цзинь неловко скользнул пальцами в рукав, доставая сложенный платок. — Мне так мало известно о языке цветов, но… один я знаю. Сяо Хуа.       Хуа Мэй подняла растерянный взгляд от платка и посмотрела в темные глаза, которые больше не были омутами — они стали водоворотами, чувств в которых было слишком много, чтобы разобрать.       — Я не должен был оставлять тебя одну. Неважно, каковы были обстоятельства; не знаю, что мог бы сделать для тебя в том положении, но это было бы бесконечно лучше того одиночества, с которым ты столкнулась из-за меня. Однажды ты обещала всегда быть рядом со мной… и теперь я обещаю тебе то же.       Цзинь подрагивающими пальцами развернул тонкую ткань, и у Хуа Мэй перехватило дыхание.       На нежном шелке робко расцвели первоцветы.       " — Знаешь ли ты, что означает примула?       — Первоцвет? Хм… Дарящий примулу говорит этим "Я не могу жить без тебя" или "Мы никогда не расстанемся". На языке цветов примула значит преданную и искреннюю любовь".       Руки Хуа Мэй мелко тряслись, когда она взяла ладони Цзиня в свои. Теперь она видела их — исколотые швейной иголкой подушечки пальцев. Повинуясь внезапному импульсу, она подняла их сомкнутые руки выше и прикоснулась к ним губами, будто в попытке снять боль. Цзинь прерывисто вздохнул, чуть вздрогнул; Хуа Мэй вновь посмотрела в его лицо, сейчас ясно читая растерянность и смущение.       Каким же понятным стало его сердце, стоило сомнениям исчезнуть.       — Я принимаю твое обещание, — прошептала она, нежно улыбаясь; в груди болело и слезинка вновь покатилась по её щеке, но Хуа Мэй знала, что плачет от счастья.       Похоже, теперь это понимал и Цзинь. Как его сердце лежало перед ней на их сложенных вместе ладонях, так и её точно так же открылось ему.       — Цзинь, все это время… ты учился вышивать?       — Я заставил тебя ждать, — смущенно признал он, и Хуа Мэй, не выдержав, тихо рассмеялась, отпуская все надуманные тревоги.       Они всегда были искренними друг с другом.       И между ними не было ничего ценнее доверия и любви, раскрывшейся первоцветами на шелке.