Глава 15

                    В последние три месяца Сяо Линь, как никогда прежде, ощущал себя в ловушке. Войско Шэн стояло у Мохэ, не имея шансов ни отступить, потеряв территории, ни двинуться дальше, где непреодолимой преградой высился перевал Цзя. Выслушивая доклад о том же, он не мог не поправить своего подчиненного, предположившего, что и их соперник оказался в столь же затруднительном положении.       — Мы в ловушке, а они нет, — Сяо Линь смотрел на карту, видя картину как никогда ясно. — Только делают вид. Перевал Цзя всего в двадцати ли от реки Мохэ. Даже если нам удастся перейти реку, мы не сможем преодолеть перевал. Прежде, чем мы это поймем, Цзин наступит с перевала и отодвинет нас к реке       — Но Его Величество приказал не отступать!.. Если вы правы, мы сможем победить, только преодолев перевал. Это вообще возможно? У нас нет припасов, все вымотаны.       — Таньтай Цзинь знает об этом, — был вынужден признать Сяо Линь. — Поэтому он спокойно отступил, чтобы заманить нас. Он ждет, что мы потеряем терпение и нападем.       И это ожидание было оправданным. Провизия была на исходе, еще две-три недели — и придется слать срочный запрос в столицу; воины обессилели в бесконечных мелких стычках с отрядами Цзин у реки, о боевом духе даже говорить было нечего. Ситуация складывалась неудачная, и способов выйти из положения было не так много.       — У нас есть три выхода, — определил принц. — Первый — заключить перемирие, пока не стало поздно.       — Но, Ваше Высочество, император не одобрит!..       Это Сяо Линь знал лучше кого-либо другого. Отец и мысли не допускал о мире с Цзин, слишком поглощенный стремлением убить Таньтай Цзиня.       — Второй — дождаться, пока река замерзнет, и атаковать. Тогда потери будут минимальны, но это… займет месяцы.       — Какой… третий выход?       — Притворимся, что атакуем, отправив отряд на поиски их слабых мест. Но такая операция должна быть координированной. Я не могу все сделать сам.       — Принц, все опытные генералы при дворе либо заняты сражениями, либо отступили. Даже генерал Е… Нам не хватает людей! Тогда нам остается только ждать, пока река Мохэ замерзнет. Его Величество… не одобрит.       Именно поэтому они и находились в ловушке.       Сяо Линь не знал, какое принять решение.       

***

      Таньтай Цзинь сидел в тронном зале, разбирая доклады с перевала. На душе было спокойно, а до слуха доносился перезвон колокольчиков племени Июэ, колеблемых ветром. Ему казалось, что был ясный день, но солнце бросало закатно-оранжевые дорожки, в которых мелькали длинные тени.       — Ваше Величество, — Нянь Байюй, которого только что не было рядом, склонился в поклоне. — Пришли вести…       Тон его не предвещал ничего хорошего, и Таньтай Цзинь нахмурился, откладывая свиток.       — Какие?       — Ваша жена… скончалась.       — Е Сиу? — переспросил Таньтай Цзинь, чувствуя неправильность, но пока не находя ей причин. Нянь Байюй поднял голову, открывая озадаченное выражение лица.       — Наложница Е в добром здравии. Ваше Величество, я говорю о…       — Хуа Мэй? — похолодел Таньтай Цзинь. — Что могло с ней случиться?!       Нянь Байюй смотрел на него с непониманием.       — Разве Ваше Величество не помнит? Императорским указом госпожа была сослана…              — …Сяо Хуа! — Таньтай Цзинь подскочил, просыпаясь и в слепом ужасе путаясь взглядом в тонких занавесях кровати, скрадывающих очертания погруженных в ночную тьму покоев.       Какой-то частью себя, способной вне зависимости от обстоятельств мыслить трезво, он понимал, что людям свойственно видеть сны. Но единственный сон, который он когда-либо видел, был навеян демоницей, и с тех пор покой его сознания более не нарушался. Таньтай Цзинь привык к этому и потому никак не мог ожидать, что вдруг окажется в ловушке ночного кошмара.       Разум заметался в панике, заставив его почти свалиться с постели и, едва прикрыв нижние одежды спальным халатом, торопливо выйти из покоев. Игнорируя стражу, Таньтай Цзинь брел по коридорам, сбитый с толку огнями свечей, и хотел только одного — убедиться, что сон был всего лишь плодом его тревог, и реальность такова, какой он помнил её с вечера.       Стуча в двери покоев, в которые не решался войти с тех пор, как их заняла та, кому они предназначались, он уже чувствовал неловкость, но пережитый страх все еще был сильнее и подстегивал стоять под дверью, если потребуется, до утра.       Столь отчаянных мер не потребовалось; спустя несколько суматошных ударов сердца та открылась, и Таньтай Цзинь протяжно выдохнул, увидев обеспокоенное лицо Хуа Мэй, живой и невредимой.       — Сяо Хуа… — пробормотал он, не зная, чем оправдать свое появление.       В последнее время Хуа Мэй нередко засиживалась допоздна над рукоделием — тогда усталость надежно смыкала веки до утра, и беспокойные сны были редкостью; но даже так она имела хорошее представление о том, какой час, и никак не ожидала, что задолго до рассвета в её дверь вдруг станут заполошно стучать. Первую мысль о том, что это какая-нибудь из дворцовых служанок, она отмела — не случись чего-то действительно ужасного, ни одна не решилась бы прерывать сон приближенных к императору людей. Предположение, что прийти могла Цяо Хуэй, было более вероятным, поэтому Хуа Мэй поспешила открыть.       Её удивление не знало границ, когда за порогом обнаружился Цзинь.       Однако вопрос "что случилось?" так и не сорвался с губ, стоило ей присмотреться к его состоянию. За все то время, что они знали друг друга, Хуа Мэй доводилось видеть его любым: от недоедающего принца-заложника, неуклюже стирающего старое ханьфу, до имеющего все, что пожелает, императора, сильного и уверенного. Но таким — бледным, не знающим, куда деть руки, куда смотреть, совершенно потерянным и нуждающимся в якоре — она видела его лишь единожды.       — Тебе приснился кошмар, — поняла Хуа Мэй.       Услышав её голос, Цзинь сосредоточился на ней. Его глаза стали проясняться, но смятение по-прежнему владело им.       — Я… — он бросил быстрый взгляд за её спину и стушевался. — Прости. Неприлично врываться так среди ночи… И ты не…       Ну, нет. Хуа Мэй решительно плевать на приличия, если Цзинь так испугался, что пошел искать её в этот глухой час.       — Если мне потребуется помощь, разве ты откажешь мне из-за того, что ночь или что неприлично прийти к незамужней девушке? — поставила вопрос ребром она.       — Ни за что! — вскинулся Таньтай Цзинь, для которого сама мысль о подобном была неприемлема.       — Тогда выбрось из головы эти глупости и не стой на пороге, — потянув его на себя, Хуа Мэй закрыла двери.       Цзинь сделал несколько шагов в покои и снова застыл, потерянно оглядывая убранство. Над внешним видом этих комнат он работал сам, пытаясь воссоздать ту атмосферу уюта, которую делил с Хуа Мэй, но теперь понимал, что без неё результат никогда не был бы тем, каким он хотел его получить. Только сейчас, когда здесь были её вещи, когда её рука изменила расстановку ширм, положение занавесей по своему вкусу, эти покои стали по-настоящему… домом. На столе горели свечи, создавая достаточно света для вышивки, растянутой в пяльцах, в строгом порядке составлены книги — исторические свитки, судя по биркам, — а на разложенных бумагах набросаны эскизы для будущего рукоделия.       Хуа Мэй приблизилась и обхватила запястья Цзиня, привлекая к себе его рассеянное внимание.       — Расскажешь?       Его брови беспомощно изломались, и он помотал головой.       — Нет так нет, — вздохнула Хуа Мэй и, как уже делала однажды, подвела его к краю постели, усаживая и садясь рядом. Цзинь держался скованно, но, узнавая ситуацию, позволил притянуть себя в объятия и, как и прежде, спрятал лицо в изгибе её шеи.       Хуа Мэй не могла не испытывать радости, что ей не приходилось уговаривать его принять утешение. Она знала, что уже утром он стряхнет ночные тревоги и снова станет мудрым и решительным императором Цзин, но, по крайней мере, сейчас он разрешал себе отпустить контроль.       Едва ощутимо водя кончиками пальцев по его спине, медленно расслабляющейся под размеренной лаской, Хуа Мэй тихо попросила:       — Тогда расскажи что-нибудь другое.       Цзинь моргнул — она ощущала его ресницы на чувствительной коже шеи. Сместил голову удобнее.       — Тебе вряд ли интересны собрания с советниками, — усомнился он.       — Тогда, — Хуа Мэй сделала вид, что задумалась, но на самом деле, она давно знала, о чем хотела бы услышать именно от Цзиня. — Что было в Бренной жизни?..       Цзинь помолчал, и спустя некоторое время его тихий голос наполнил покои, излагая историю, произошедшую десять тысяч лет назад и положившую начало реальности, в которой они живут сейчас.       — …Мин Е не стоило оставлять Сан Цзю одну, — сонно пробормотал Цзинь в конце долгого рассказа, когда они по мере повествования перебрались на кровать полностью и прилегли на подушки. — Он должен был быть с ней тогда, когда она нуждалась в нем больше всего.       Его блуждающий взгляд опустился, цепляясь за край платка, спрятанного за отворотом простого ханьфу Хуа Мэй. На миг его сердце согрелось, но только на миг — пока Таньтай Цзинь не осознал, куда бесстыдно смотрит, и не отвел глаза, удушливо покраснев.       Хуа Мэй пошевелилась, прижавшись щекой к его лбу.       — У тебя жар?..       — Нет, — выдавил он.       — Уверен? — она потянулась рукой, намереваясь проверить температуру, но Цзинь перехватил её ладонь и слегка сжал пальцы.       — Все хорошо, я здоров, — на одном дыхании выпалил он. Хуа Мэй обозначила поднятие плеч, соглашаясь.       — Тогда поспи. Скоро рассвет.       — Мне нужно вернуться в свои… — Цзинь двинулся, собираясь встать, но она крепко сжала в ответ его руку и усилила объятие.       — Тебе нужно перестать беспокоиться и отдохнуть. — Хуа Мэй неудобно повернула голову, чтобы коснуться губами лба Цзиня. Он замер и прекратил ерзать. — Я тебя не отпущу.       Почему-то именно эти слова заставили Таньтай Цзиня обмякнуть и поддаться уговорам. Может быть, потому что ему было нужно, чтобы его желание остаться было подтверждено явным разрешением; а может быть, он чувствовал, будто завис над пропастью, во тьме которой поджидали страхи, разрастающиеся от его одиночества, и нуждался в том, чтобы кто-то удержал его.       Хуа Мэй не собиралась отпускать его — и тревоги вынуждены были разжать когти, убираясь обратно в стылый мрак.       Сон Таньтай Цзиня был спокоен и крепок.              Проснулся он, когда петухи уже устали надрываться, и только потому, что Хуа Мэй пыталась выпрямить руку, которую он неосторожно придавил собой во сне. Мысль о том, что доставил ей неудобства, заставила его быстро стряхнуть остатки сна и сесть, проводя рукой по глазам.       Хуа Мэй, помедлив, тоже села, незаметно поводя затекшим плечом.       — Не спеши уходить, — приподняв уголки губ, она встала с постели и, сходив к зеркалу за гребнем, вернулась к нему. — В твоих волосах, кажется, пыталась свить гнездо ворона.       — Не посмеет, — пробормотал Таньтай Цзинь прежде, чем спросонок осознал, что это была шутка. Хуа Мэй тихо фыркнула, принимаясь разбирать спутавшиеся пряди.       Прошла, должно быть, палочка благовоний, когда Таньтай Цзинь почувствовал, что волосы, теперь послушно проскальзывающие через гребень, натягиваются, собираясь в уже привычную прическу.       — Что?.. — он озадаченно коснулся укладываемых кос.       — Ты учился вышивать, — судя по голосу, Хуа Мэй улыбнулась. — А я попросила Фуя научить меня плести косы племени Июэ. Она разрешила поупражняться на ней. Для такой малышки она удивительно терпелива.       Таньтай Цзинь не сразу понял, что тоже улыбается. Ночной кошмар остался позади, затерся, отступил; на сердце было светло и радостно, когда он представил маленькую Фуя, деловито обучающую Хуа Мэй заплетать волосы.       — Ах, — она озадаченно замерла, вдруг поняв, что в её покоях совершенно точно нет императорских гуаней, и закрепить прическу нечем.       Поколебавшись лишь мгновение, Хуа Мэй потянулась к собственным волосам и потянула шпильку, позволив им рассыпаться по плечам.       — Все хорошо? — заметив заминку, спросил Цзинь.       — Да, — ответила она. — Готово.       Привычно пропустив между пальцами две тонкие косы, выправляя их вперед, Таньтай Цзинь обернулся и слова благодарности замерли у него на губах — он забыл, что хотел сказать, когда натолкнулся взглядом на Хуа Мэй, чьи волосы свободно лежали на плечах и спине, ничем не удерживаемые. Бессознательно он поднял руку, касаясь навершия шпильки, еще хранившей тепло её пальцев.       Вскоре после того, как Хуа Мэй прибыла во дворец, в её покои постучалась вереница служанок, доставивших подарки императора. Судя по их любопытным переглядываниям, улыбкам и поклонам, они полагали, что правитель выражает интерес к будущей наложнице; хотя, по мнению Хуа Мэй на тот момент, причина крылась скорее в том, что у неё просто ничего не было, кроме подвески-ворона, потрепанного платья и облезшей по краям ленты, которой она подвязывала волосы. Среди подарков были и украшения; из многообразия шпилек от изящно вырезанных деревянных до серебряных, увенчанных драгоценными камнями и подвесками, она выбрала довольно простую, но элегантную нефритовую, навершие которой было выточено в форме нескольких цветов сливы мэйхуа.       Помимо неброского вида и намека на собственное имя, Хуа Мэй привлекало и значение, вкладываемое в эти цветы. Издревле слива символизировала стойкость, выносливость, волю и надежду. Её деревья способны прожить более века, и оттого она значила также постоянство и неумирающую любовь.       Долгое время она отдавала предпочтение этой шпильке, но теперь ей казалось, что цветы сливы удивительно подходили Цзиню.       — …Примешь её? — тихо спросила Хуа Мэй, склоняя голову набок.       Таньтай Цзинь заметно порозовел и мелко кивнул.       — Я должен подарить тебе шпильку в ответ.       Даже если он подразумевал обычай влюбленных обмениваться шпильками, Хуа Мэй не считала это такой уж необходимостью.       — У меня есть ворон, первоцвет и твоя любовь — разве этого мало?       На мгновение ей показалось, что стоило выразить свои чувства словами деликатнее — Цзинь застыл, неотрывно глядя на неё, как громом пораженный. Сердце защемило от того, насколько же он был уязвим и открыт перед чувствами; его душа тянулась к теплу и готова была дарить его в ответ стократ — Хуа Мэй искренне не способна была понять, как можно его не любить, как можно даже не пытаться увидеть в нем этот свет.       Охваченная всепоглощающей нежностью, она качнулась к нему, но неопределенное намерение так и не обрело форму, потому что воцарившуюся наполненную предвкушением чего-то тишину нарушил стук в двери.       — Госпожа Хуа Мэй! — раздался обеспокоенный голос Нянь Байюя, еще с момента прибытия в лагерь на реке Мохэ обращавшегося к ней не иначе, как к госпоже, несмотря на все просьбы не делать так. — Мы не можем найти Его Величество, вы его не видели?..       Хуа Мэй всерьез задалась вопросом, все ли во дворце считают, что именно она может быть той, кто видел императора с утра. Хотя, если судить по положению солнца, уже давно и прочно был день.       Окинув взглядом Цзиня, его слегка помятый вид и сбившийся халат, под которым виднелись нижние одежды, она смутилась и ответила вопросом на вопрос:       — Разве Его Величество не на совете?       Похоже, её голос из-за неловкости прозвучал придушенно, и за дверями тут же насторожились:       — Госпожа, вы в порядке? Вам нужна помощь?..       Нянь Байюй, к его чести, не пытался войти, не получив разрешения, но двери слегка дрогнули, и Хуа Мэй подскочила:       — Я не одета! — выпалила первое, что пришло в голову.       Цзинь вспыхнул и, заметавшись взглядом, уставился куда-то в угол, будто в действительности она, а не он, была в неподобающем виде.       — Простите!.. — Нянь Байюй, кажется, отскочил от дверей, как ошпаренный, и звук торопливо удаляющихся шагов подсказал, что его унесло быстрее, чем он до этого бегал в поисках императора.       Подождав, пока шаги затихнут, Хуа Мэй обратилась к Цзиню, упорно пытающемуся на неё не смотреть.       — Думаю, у тебя есть небольшой просвет, чтобы добраться до своих покоев и… одеться.       Он неразборчиво что-то пробормотал и неловко сполз с кровати, устремляясь к выходу, будто ужаленный. Не выдержав нелепости ситуации, Хуа Мэй звонко рассмеялась, и у самых дверей Цзинь обернулся, давая увидеть осветившую лицо улыбку — смущенную, но счастливую.       Хуа Мэй ответила ему такой же.       

***

      Таньтай Цзинь едва успел привести себя в порядок и заняться доставленными донесениями, как поспешные шаги возвестили о прибытии Нянь Байюя. Увидев, наконец, пропавшего императора, тот облегченно выдохнул и привычно преклонил колено, однако, глядя на все еще не сошедший полностью румянец на его лице, прежде доклада все же спросил:       — Ваше Величество, вы в порядке?       Таньтай Цзиню показалось, что он слишком часто за это утро слышал этот вопрос, и отвечать на него излишне.       — Что у тебя?       Нянь Байюй обычно соображал быстро, поэтому не стал настаивать и доложил:       — Дело сделано — воины Шэн перехватили письмо. Я отправлю людей следить за ними.       Письмо с якобы фрагментом переговоров о перемирии было тонким ходом против Сяо Линя. Паранойя Сяо И крепчала, тот уже не разбирался, чему стоит доверять, а что нужно перепроверить трижды, и эта неразборчивость была только на руку Таньтай Цзиню. Сяо Линь не собирался идти в атаку очертя голову, предпочтя стратегию выжидания; в таком случае, оставалось только поторопить его — ведь верный сын последует приказу отца, если тот велит наступать.       — Что с теми, кого посылали?       — Они вернулись. Нескольких ранили, но все они выживут.       — Прекрасно, — Таньтай Цзинь разгладил края свитка, давая себе время поразмыслить над дальнейшим ходом. — Награди и повысь на два ранга.       — Да, — уважительно сложив руки, поклонился Нянь Байюй.       — Можешь идти.       Глава Стражей теней последовал указу, но на пороге столкнулся с Е Сиу, решившей предпринять новую попытку провести время с Таньтай Цзинем.       По счастливому стечению обстоятельств Ли Сусу выяснила, что у Е Сиу должен был быть день рождения — поутру она столкнулась с Е Цинъюем и с немалым удивлением выслушала поздравления и пожелания. Она собиралась навестить семью и посчитала этот праздник хорошим поводом позвать Таньтай Цзиня с собой. Должно же быть хоть что-то, что заставит его уступить ей и побыть с женой хоть пару страж?..       — Госпожа Е, — Нянь Байюй попытался преградить ей дорогу, но отступил, услышав равнодушный голос императора:       — Пропусти.       В последнее время — после Бренной жизни — Е Сиу стала часто напоминать о себе. Таньтай Цзинь не мог точно определить свое отношение к этому; с одной стороны, регулярно возникающая словно из ниоткуда третья госпожа утомляла, а с другой — её поведение временами до боли напоминало Сан Цзю, поневоле смягчая сердце.       Воодушевленная разрешением, Ли Сусу поспешила им воспользоваться, однако, помня о совершенной ошибке, не подходила слишком близко. Тем не менее, расстояние через стол, как ей показалось, было достаточным для сохранения хрупкого баланса.       — Таньтай Цзинь, — нерешительно начала она, стрельнув взглядом из-под ресниц. — Ты постоянно так занят…       — Тебя это беспокоит? — тон оставался безучастным, но и враждебности в нем не было, что уже являлось хорошим знаком.       — Отдохни немного, — Ли Сусу чуть наклонилась вперед; её движение заставило Таньтай Цзиня поднять голову от свитка и посмотреть на неё прямо. — Я хотела побывать дома, встретиться с семьей. Ты тоже моя семья. Это не отвлечет тебя от дел надолго, пойдем со мной?       На несколько мгновений воцарилась тишина, затем нарушенная легким смешком. Таньтай Цзинь опустил донесение на стол и сцепил пальцы перед собой.       — Что заставило тебя подумать, что у меня будет желание сопровождать тебя к твоей семье?       Чувствуя подвох, Ли Сусу не стала отвечать сразу.       — …Я знаю, ты спас их от императора Шэн, — помедлив, все же заговорила она. Уверенности в успехе затеи как не бывало, но отчаиваться тоже было рано. — Тебе не все равно…       — Мне не все равно, на чьей стороне остается твой младший брат, — перебил её Таньтай Цзинь. — Е Цинъюй глава семьи и ответственно несет эту ношу. Сяо И глуп и не ценит таких людей у себя на службе, так пусть мирится с тем, что их ценю я.       Медленно Ли Сусу вернулась в прежнее положение, отдаляясь от императора.       — Так ты…       — Ты полагала, я испытываю к ним теплые чувства? — Таньтай Цзинь усмехнулся. — Е Сиу, было ли время, когда я мог назвать поместье Е домом, а твоих близких — семьей? Ты, Е Цзэюй, вслед за вами почти все слуги — вы, стало быть, относились ко мне по-семейному? Твои отец и бабушка, хоть и имели власть, никогда не останавливали жестокость, предпочитая закрыть на неё глаза; из всех вас только Е Цинъюй видел во мне человека.       — Ты… ненавидишь нас? — тихо спросила Ли Сусу, незаметно сжимая в пальцах подол платья. Захочет ли бог демонов однажды отыграться за нанесенные ему обиды?..       — Мне безразлична семья Е, но небезразличны люди, отнесшиеся ко мне с уважением и добротой, — сухо ответил Таньтай Цзинь. — Таких в моей жизни единицы.       Ли Сусу не нужно было уточнять, чтобы понять, что в этот список входят едва ли пара имен — и её вряд ли там значится. Ей хотелось напомнить обо всем, что она сделала, пытаясь загладить последствия действий Е Сиу, но интуиция подсказывала, что это будет напрасной тратой слов.       Таньтай Цзинь недолго наблюдал за её удрученным видом и со сдержанным вздохом вернул свое внимание скопившимся бумагам:       — Ступай. У меня много дел.       Ли Сусу подняла глаза от колен и забыла, как дышать, на середине вдоха, запнувшись взглядом за опустившуюся голову Таньтай Цзиня. Еще когда она только пришла, её внимание царапнуло то, что император не был собран так же безупречно, как обычно, но она не смогла сразу определить деталь, выбившуюся из образа, — теперь же та бросалась в глаза насмешкой.       Волосы императора всегда были убраны в соответствущий статусу убор; но Ли Сусу искала Таньтай Цзиня утром столь же безуспешно, сколь и Стражи теней, его косы выглядели чуть менее аккуратно, чем бывало изо дня в день, и венчала прическу не гуань, а незамысловатая нефритовая шпилька.       Шпилька, навершие которой украшали цветы сливы мэйхуа.       Кровь бросилась к щекам Ли Сусу, и пальцы сами сжались в кулаки от нахлынувшей досады и другого, не менее гадостного чувства, что ей так явно пренебрегли. И особенно её гневило то, что она даже не могла ничего сказать об этом — пусть Таньтай Цзинь отказал ей в просьбе, впервые за долгое время ей удалось поговорить с ним без того, чтобы через несколько фраз по приказу явился Нянь Байюй, неизменно провожавший её за двери императорских покоев. Ли Сусу придется смолчать, если только она не желает загубить всю работу по наведению пока еще слишком шатких мостов.       Уходя, она в бессильной ярости прикусывала щеку изнутри.       

***

      Хуа Мэй не ожидала, что в этот день ей доведется еще раз встретиться с Цзинем; трезво оценивая положение дел, она понимала, что его позднее пробуждение никак не отменяет ежедневных обязанностей и ему наверняка придется разбираться с тем, что успело скопиться. Однако, должно быть, что-то произошло, и спустя стражу после обеда к ней снова постучался смущенный Нянь Байюй, передавший приглашение императора встретиться в саду и проводивший её к назначенному месту.       Цзинь ждал её там, чем-то воодушевленный, и Хуа Мэй весьма озадачилась, когда вместо предполагаемой прогулки по саду они направились к воротам, у которых уже стоял подготовленный экипаж.       — Хочу показать тебе одно место, — пояснил Цзинь, и ей оставалось только опереться на предложенную руку, заходя внутрь повозки.       — Куда мы едем? — Хуа Мэй с любопытством выглядывала из-за тонких занавесей, отмечая, что они движутся к городским воротам.       Цзинь недолго помолчал; по его лицу скользнула тень, выдававшая печальные воспоминания.       — …Сегодня мне напомнили о семье, — наконец, заговорил он, глядя в пространство перед собой. — И я вспомнил о месте, в которое стремился попасть в детстве, но никогда не мог.       Хуа Мэй вдохнула резче, чем собиралась, внезапно осознавая, о чем речь.       — Зал Линсин — королевская гробница — расположен прямо за городскими стенами. Из дворца можно дойти за час пешком. С тех пор, как узнал, что мама похоронена там, хотел прийти туда и поклониться ей, но мне не было это позволено. Этот час пешком… был непреодолим, пока я не занял трон.       На губах Цзиня блуждала улыбка, но её столь явно оттеняла горечь, что Хуа Мэй, не найдя слов, лишь придвинулась ближе и накрыла его ладонь своей. Его плечи расслабленно опустились, и она, пытаясь немного разбавить тягостную атмосферу, нерешительно поинтересовалась:       — Почтительно ли видеться с матушкой… так? — Хуа Мэй многозначительно указала взглядом на волосы императора, все еще заколотые её шпилькой. Она предполагала, что Цзинь, вернувшись в свои покои, велит прислуге причесать его и убрать волосы как должно, но он, судя по тому, что она наблюдала сейчас, решал дела государства и общался с советниками в таком отчасти домашнем виде.       — Это ты позаботилась обо мне, — Цзинь сжал её пальцы в ответ и мягко улыбнулся. — Мне не будет стыдно показаться перед матерью, если заплела мои волосы ты.       — Тогда я просто обязана научиться делать это лучше, — вздохнула Хуа Мэй.       — Практикуйся в любое время, — щедро разрешил Цзинь.       Она только покачала головой с улыбкой.              За залом Линсин тщательно смотрели. Прислуга здесь носила одежды, отличные от прочих дворцовых слуг, вела себя по определенному регламенту; Хуа Мэй лишь мельком заметила менявших перегоревшие свечи девушек — они скользили по каменным коридорам, будто тени, безмолвные и беззвучно ступающие. Здесь никто не бросался к императору, узнавая, не будет ли у того приказов; скорбь правителя уважительно оставляли ему и тем, с кем он пожелает её разделить.       Когда Цзинь опустился на колени перед погребальной табличкой принцессы Июэ, наложницы Жоу, Хуа Мэй последовала за ним, кланяясь и выражая почтение.       — Мама, — тихо произнес Цзинь, и слышалось в его голосе что-то, выдававшее, что он все еще не привык, все еще пробует это обращение. Оставалось лишь сожалеть, что Июэ Жуань Жуань не услышала его из уст сына; отчего-то Хуа Мэй не сомневалась, что именно это слово было бы в его жизни первым, сложись судьба иначе. — Это Хуа Мэй. Я говорил о ней раньше. Теперь, наконец, смог привести её к тебе.       Хуа Мэй не могла отвести взгляд от погребальной таблички. Цзинь хотел представить её своей матери, долгое время бывшей единственной, кто любил его и ставил выше собственной жизни; слова теснились в горле, но никак не желали связаться между собой.       — …Я так благодарна вам, госпожа, — вырвалось у неё. — Вы дали жизнь человеку, которого я люблю. Он хороший человек. Я верю, где бы вы ни были, вы знаете и гордитесь им.       — Сяо Хуа…       Хуа Мэй повернула голову, сталкиваясь взглядами с Таньтай Цзинем. Уголки его глаз покраснели, он тяжело дышал; она поняла, что впервые сказала о своих чувствах к нему так прямо. Неотрывно смотря ему в глаза, она договорила:       — Я обещаю заботиться о нем. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы уберечь его сердце от боли и разочарований. Если он будет светом, я стану его тенью, что лишь глубже, чем ярче сияет он; если он канет во тьму, я обращусь путеводной звездой. Я приду с рассветом, чтобы вывести его из мрака ночи; после долгого, полного забот дня я укрою его ночной тишиной и покоем. Как инь и ян, в вечной гармонии.       Цзинь вздрогнул, резко встал, едва не запутавшись в полах одежд, и Хуа Мэй последовала за ним, сразу же оказавшись в цепких объятиях. Слыша над ухом его прерывистое дыхание, она прикусывала губу и лишь крепче сжимала в ответ; в груди сжималось и щемило от угадывавшегося под руками заполошного биения взволнованного сердца.       — Сяо Хуа… — Таньтай Цзинь силился найти слова, которые смогли бы выразить охватившие все его существо чувства, но их не было; он мог только держать её в руках и думать о том, что никогда не отпустит, не потеряет бесценное сокровище, выбравшее его несмотря ни на что. Хуа Мэй успокаивающе провела ладонью по его спине, и это сорвало плотину. — …Я люблю тебя. Ты открыла мне свое сердце, единственная из всех никогда не обращала внимания на условности, на мое положение, тебя не отпугивал мой характер, ты всегда была готова ответить на вопросы, которые я не задал бы никому другому. Я так мало давал тебе взамен, а ты не уходила, и ждала, и терпела…       — Но это не так, Цзинь, — Хуа Мэй улыбнулась ему в плечо, вспоминая. — Я видела, как ты учишься, познаешь мир вокруг себя. Ты сидел нахохлившейся птицей и сторонился людей, а теперь проявляешь участие, заботишься о тех, кто от тебя зависит, и… твое сердце так прекрасно, Цзинь!.. Помочь тебе и видеть, как оно полнится добром и светом в ответ — это уже делает меня счастливой.       Таньтай Цзинь отрывисто вздохнул. Горло сжималось, а по щеке скользнуло влажное тепло, но грудь переполняло счастье.       — Все мое — твое, мое сердце в твоих руках, — прошептал он. — Однажды ты сказала, что представляешь, думая о любви. "Заботиться о любимом человеке, вкладывать душевное тепло в то, что делаю для него, поддерживать его — и становиться счастливее от осознания, что с ним все хорошо благодаря мне". Тогда я не мог понять до конца… Теперь понимаю. Прошу, позволь мне заботиться о тебе всегда. Позволь любить тебя в этой жизни и всех грядущих.       — …В этой жизни и всех грядущих, — эхом повторила Хуа Мэй и немного отстранилась, не размыкая объятий. — Я желаю делать тебя счастливым и быть счастливой с тобой.       — Пусть предки будут свидетелями, — Таньтай Цзинь склонил голову, касаясь своим лбом её. — Я хочу разделить с тобой судьбу.       В зале Линсин по-прежнему царила тишина, и лишь редкие сквозняки колебали огни свечей, но Хуа Мэй казалось, что если Небеса услышали их, однажды они об этом узнают.       Уходя из королевской гробницы, она попросила, слегка сжав пальцы Таньтай Цзиня, в которых грелась её ладонь:       — Цзинь, ты разрешишь мне приходить сюда время от времени, чтобы выразить почтение твоей матушке?       Его лицо словно осветилось изнутри, стоило этим словам затихнуть под каменными сводами.       — Конечно, — улыбнулся Цзинь. — Я прикажу, чтобы тебя пропускали в любое время.       Хуа Мэй искренне верила, что Июэ Жуань Жуань была бы счастлива, если бы могла увидеть, каким вырос её сын.       Она знала сердце своего ребенка лучше кого бы то ни было.       

***

      Ветер уже нес первые холода, но Пан Ичжи предчувствовал, что план Сяо Линя выжидать, когда на реке Мохэ встанет лед, имеет мало шансов на исполнение. Это была наилучшая стратегия из всех оставшихся им вариантов, но, увы, не имевшая поддержки со стороны столицы. В припасах начинало просвечивать дно, о регулярном снабжении остались лишь воспоминания, и Пан Ичжи не мог не думать о том, что похожую историю ему недавно бросили в лицо, безжалостно написанную на дорогой бумаге и заверенную императорской печатью.       Сяо Линь и командиры войска держали совет, но долгое время висело тягостное молчание — все их трудности были известны, а решения все так же не было. Что тут еще обсуждать?..       — Доклад! — в шатер поспешно воин с продолговатой шкатулкой на вытянутых руках. — Ваше Высочество, приказ императора!       Все повскакивали с мест, и пока Сяо Линь читал указ, Пан Ичжи догадывался об общих надеждах на отступление. Зимовка у реки сулила потери, и всем виделось, что лучше отступить и переждать или, по меньшей мере, наладить снабжение, чтобы они могли продолжать наступление. Что же велит император?       Глядя на опустевшее выражение лица принца, Пан Ичжи понимал, что ему не понравится ответ.       — Что там? — негромко спросил он и получил в свои руки указ.       — Приказано выступить на север через три дня, — повторил для всех присутствующих Сяо Линь. Его голос звучал бесконечно сдержанно, ничего не выдавало смятения.       Командиры заволновались.       — Как поступим? Если мы выступим, потери будут колоссальные!..       Пан Ичжи смотрел на лаконичный приказ и точно знал, что подобный, лишь написанный в более резких выражениях, читал несколько месяцев назад.       — Что ты думаешь? — обратился он к принцу.       Что выберет Сяо Линь? По какому пути он пойдет, загнанный в тот же угол, из которого бежал в Цзин Е Цинъюй? Пан Ичжи не сомневался, имей император возможность, он скопировал бы послание генералу Е и отправил копию Сяо Линю. Впрочем, обольщаться не стоило, Сяо И все еще гневался на семью Е, а наложница принца, пусть и перешла в семью мужа, все же оставалась дочерью своего отца. Если император пожелает выместить свое недовольство на той, до кого может дотянуться… эта западня будет сравнима с той, в которой когда-то оказался Е Цинъюй.       — Следовать приказу, конечно, — ответ его был краток и решителен.       — Принц, позвольте сказать, — один из командиров выступил вперед, почтительно складывая руки перед собой. — Генерал делает то, что необходимо. Как вы сказали ранее, если уйдем в оборону, удержим реку Мохэ. Но бессмысленная атака… ведет к поражению.       Выслушав, Сяо Линь помедлил с ответом и вернулся к своему месту, возглавлявшему совет.       — Как подданный и как сын императора Шэн, я не могу ослушаться приказа отца. Я поведу войска… на финальную битву.       И Пан Ичжи понимал, что им движет. Знал, что для принца это такой же выбор без выбора, какой три месяца назад пришлось сделать генералу Е.       Но привкус разочарования сглотнуть не мог, как ни пытался.       

***

      Когда без предупреждения в его покои пришел Е Цинъюй, Таньтай Цзинь был почти уверен в том, что ему предстоит услышать.       Опустившись на колено и сложив руки перед собой, генерал доложил:       — Войска Шэн форсировали реку и высадились на берегу.       Таньтай Цзинь медленно поднялся. Он ждал этой вести некоторое время; даже поразительно, насколько быстро отреагировал на его уловку Сяо И.       — Вполне ожидаемо. Император Шэн попался. Е Цинъюй, — тот поднял взгляд. — Я обещал тебе объединить страну и положить конец войне. Время пришло. За мной на перевал Цзя.       Слыша шаги генерала за спиной, Таньтай Цзинь холодно подумал о том, что Сяо И совершил ошибку, которая неминуемо приведет к его падению.              Схватка на перевале была короткой и завершилась предсказуемо; проиграв бой один на один, Сяо Линь не пустил войско в атаку и скомандовал отступление. Подобный исход не удивил Таньтай Цзиня. Упрямство Сяо Линя никак не отменяло его ума, и принц Шэн поступил единственным возможным образом в той ситуации, в которую был загнан.       Верный сын не нарушил приказ отца, но и губить людей под своим началом не стал, отведя их назад сразу, как только шансы на завоевание перевала исчезли.       У Шэн почти не осталось крепостей, защищающих империю.       И последним барьером будет Бошань.       

***

      На крепость Бошань опустилась ночь, когда из столицы прибыл посланец с очередным указом императора. Помимо того, что правитель выражал недовольство отступлением принца, поступил приказ для наложницы Е вернуться в столицу и не покидать пределов дворца.       Хотя принц Линь пытался дарить ей ободряющие улыбки, Е Бинчан слишком хорошо понимала, что возвращение будет риском для её жизни гораздо большим, чем нахождение в лагере во время сражений. И все же изменить волю императора было не в её силах.       "Мужчина сам причина своих неудач, но неудачи женщин из-за их мужей".       Эти слова сказал ей принц Линь после Бренной жизни. Говоря об этом, он имел в виду печальную судьбу Сан Цзю, вышедшую замуж за Мин Е, но Е Бинчан не думала, что принцесса водного племени реки Мохэ была обделена судьбой. Мин Е всего лишь был слишком прямолинеен, честен и неопытен в делах не сражений, но любви, оттого не видел козней Тянь Хуань и позднее сделал все, чтобы исправить свои ошибки, но уже Сан Цзю не хотела его слушать.       Горькой иронией казалось то, что теперь Е Бинчан примеряла сочувствующие другой женщине слова своего мужа на себя.       Тянь Хуань имела все, но жаждала заполучить мужчину, чье сердце принадлежало другой. Она сожгла себя в пламени ревности и походя разрушила сотни судеб, без счета губила жизни в слепой ярости от невозможности обладания тем, чего она желала тем сильнее, чем дольше не могла иметь. Е Бинчан всегда была неглупа и склонна учиться на чужих ошибках — свои слишком дорого обходились. К чему преломлять обстоятельства, раня себя их осколками, если можно взвиться по ним плющом, использовать как опору?       Жаль, не всякая опора проходит проверку временем, и теперь Е Бинчан чувствовала себя листом, носимым ветром.       — …Принц, почему вас так ранили?       — Таньтай Цзинь лично вышел на поле боя, — ответил Сяо Линь, бледный, но по-прежнему пытающийся выглядеть для неё сильным.       — Таньтай Цзинь?.. — Е Бинчан могла судить лишь по своим воспоминаниям со времен жизни в поместье Е, но тогда принц-заложник был далек от обретения могущества. Она, скорее, помнила неприглядные сцены жестоких наказаний, которым его подвергали без каких-либо причин, и покорное принятие с его стороны. Она понимала, почему он не сопротивлялся, — принцип подчинения превосходящим обстоятельствам до определенного момента был хорошо ей знаком.       Впрочем, единожды Е Бинчан стала свидетельницей подлинных способностей Таньтай Цзиня. Это был день её свадьбы, и именно тогда она поняла, как глубок тот омут и как расчетливо отмщение. Таньтай Цзинь не причинил ей вреда, но она не обольщалась; то, что он не пострадал от её руки, не обещало ей безопасности.       "Кара следует за совершенными преступлениями, верно?"       Но есть та, к чьим словам он склоняет слух. Та, в чьей власти обуздать разрушительные порывы и направить его к свету. Е Бинчан никогда не забудет тихого голоса, что отвел от неё угрозу лишь несколькими фразами.       — …Скоро его войска доберутся сюда, — голос принца вырвал её из размышлений. — Если потеряем Бошань, у Шэн не останется крепостей. Но, судя по всему… мы мало что можем.       — Принц, судьба государства туманна. Вы не можете бороться в одиночку, — она не знала, как его поддержать, но и промолчать не могла.       — Бинчан, я из рода Сяо. Пусть мой отец жесток, я обязан исполнить сыновний долг. Ситуация складывается не в нашу пользу; если я умру на войне…       Е Бинчан не дала ему договорить, прикоснувшись к его губам. Подобные слова не несут добра; неужели он готов сдаться? Неужели нет ничего, что заставит его бороться, не помышляя о возможности поражения?..       — Принц, не говорите таких страшных вещей!..       Сяо Линь улыбнулся так, словно видел в её беспокойстве страх перед упоминанием смерти. Как наивно!.. Разве он не понимает, что тяжелее приходится тем, кто остается?       — На войне смерть на каждом шагу. Я должен сказать тебе. Бинчан, если я умру… не оставайся вдовой. Найди надежного мужа, что завоюет твое сердце и будет заботиться о тебе. Выйти замуж еще раз не плохо, — он утешал её, но Е Бинчан чувствовала себя уязвленной. Судьба вновь смеется над ней.       Принц Сяо Линь, справедливый, честный и милосердный. Любая девушка в Шэн увидела бы в нем хорошего мужа, за спиной которого она будет как за каменной стеной; Е Бинчан была так счастлива, когда он обратил внимание на неё, будь то из-за нитей или по иной причине!.. Ей казалось, вот теперь её жизнь изменится, больше не будет нужно следить за каждым своим шагом, обдумывать каждое слово; она наконец-то обретет уверенность в своем положении, сможет найти свое место под солнцем.       Но сейчас он говорит с ней и, должно быть, желает ей счастья, но для неё его слова — насмешка. Пожелание снова искать опору.       Разве он не обещал защищать её, чего бы это ни стоило?..       — Нет, — тихо проронила Е Бинчан. — Если этот день настанет, я умру с тобой.       Потому что плющ увядает, когда опора ломается.       Потому что Сяо Линь — последнее обстоятельство, благодаря которому она держится на плаву и имеет хоть какой-то вес, какое-то значение.       Потому что никто не пожелает взять в жены дочь наложницы опального семейства, чтобы не пошатнуть положение собственной семьи.       Оставшись одна… она не выживет.       — Не стоило пугать тебя, — о, он снова не понимал, что на её душе!.. — Все хорошо, не плачь. Я жив и здоров.       Сяо Линь стер слезы с её лица и привлек в объятия.       — Не переживай. Что бы ни случилось, я защищу тебя.       Е Бинчан прикрыла глаза, чувствуя, как по щекам вновь прокладывают соленые дорожки слезы.       "Если… ты не можешь защитить даже себя, как ты защитишь меня?.."       Принц продолжал поддерживающе улыбаться ей, даже провожая к повозке, в которой ей предстояло вернуться в столицу и остаться во дворце, полном угроз; казалось, не было ничего, что могло бы убедить его нарушить волю императора и не отправлять её под бок к тому, кто может лишить её жизни во вспышке гнева, только вспомнив о том, что её семья избежала кары, скрывшись в соседней империи.       — …Принц, я не хочу уходить, — предприняла последнюю попытку Е Бинчан. В глаза словно песок попал, но ни слезы, ни мольбы не помогли ей.       — Бинчан, — Сяо Линь взял её похолодевшие пальцы в свои. — Ты просто несколько дней побудешь во дворце. Знаю, ты переживаешь, что в Шэн тебя не примут, но отец прислал для тебя стражников, все будет хорошо. Кроме того, в столице безопаснее, чем на поле боя.       Император прислал конвой, а не защиту. Как мог Сяо Линь не понимать этого?.. Или он притворялся, что не понимает? Е Бинчан пыталась и не могла сглотнуть горечь безысходности.       Что бы ни хотел принц сказать ей еще, он ограничился кратким:       — Цзя Хуэй, помоги ей подняться.       Её комнатная девушка поклонилась Сяо Линю, принимая приказ; и Е Бинчан ничего не оставалось, кроме как последовать невысказанному приказу себе же. Лишь у самой повозки она обернулась, переполненная разочарованием:       — Принц. Теперь… меня не будет рядом. Берегите себя. Я буду ждать вас.       Но увидятся ли они еще?.. Е Бинчан не могла не думать об этом. Сяо Линь был умен, он, без сомнения, уже просчитал шансы Шэн выстоять в противостоянии с Цзин. Таньтай Цзинь упорно идет к своей цели, а Сяо И, охваченный паранойей, совершает ошибки одну за другой. Как скоро Цзин подойдет к столице? Что будет с ней? Где ей безопаснее — во дворце, шансы на захват которого растут неумолимо, или при Сяо Лине, у которого, в отличие от его отца, есть мотивация желать сохранить её жизнь?..       Её разочарование крепло с каждым днем.       Как и повелел император, Е Бинчан оставалась подле императрицы, вновь окунувшись в до боли знакомое существование, когда любое слово необходимо обдумать трижды, прежде чем позволить ему сорваться с губ, голову держать опущенной, а спину — склоненной. Она стремилась проводить свои дни в уединении, чтобы не сталкиваться с придворными, при виде неё сцеживавшими в поднесенные к презрительно искажавшимся лицам рукава усмешки, но единственным оправданием постоянному отсутствию была молитва — и Е Бинчан возжигала благовония часами, стоя на коленях, испытывая боль и поневоле вспоминая человека, натерпевшегося этой боли сполна в поместье, где она росла.       Если смог подняться с колен он, то и она сможет.       Только о том и были её молитвы.       Поддерживаемая под руку Цзя Хуэй, Е Бинчан поздним вечером возвращалась в выделенный ей маленький павильон; и, как назло, несмотря на время, на пути им все же встретились дворцовые слуги, полоскавшие последние сплетни:       — …С тех пор, как наложница принца Сяо Линя во дворце, она изо дня в день молится с императрицей и переписывает сутры!.. Еще и на овощах сидит, совсем без мяса, — бедняжка!.. — молодой слуга еще не потерял сочувствия, но Е Бинчан знала, что это лишь на словах. Оказать ей поддержку здесь никто бы не рискнул.       — С чего слуге переживать о господах? — возразил ему другой, постарше. — Семья Е предала Шэн, пусть спасибо скажет, что жива.       — Она здесь, — молодой заметил её, шикнув на остальных, и все сплетники поспешили уйти, будто не понимали, что она слышала каждое слово.       "С чего слуге переживать о господах?" Е Бинчан готова была посмеяться над этими словами, неожиданно больно задевшими за живое. Больно было от того, что она знала пример служанки, навлекшей на свою голову беду за помощь и участие своему опальному господину, которому даже не обязана была прислуживать; она выбрала его и просто отнеслась по-человечески. Сяо Линь упоминал о судьбе той девушки, когда Е Бинчан спросила, увидев его однажды задумчивым и расстроенным.       Ах. Еще один пример его сочувствия другой женщине. Как может он так беспокоиться о ком-то, несвязанном с ним, когда та, кому он обещал свою защиту, осталась уязвима?..       И почему их мир таков, что за добро по отношению к человеку платят жизнью?       У опоры карниза Е Бинчан оступилась и сдавленно вскрикнула, привалившись к столбу. Колени болели нещадно.       — С вами все хорошо? — Цзя Хуэй пыталась помочь ей выпрямиться, но в действительности толку от неё было немного.       — Да, — вымученно улыбнулась Е Бинчан. Все равно кроме этой комнатной девушки, сопровождавшей её с детства, у неё никого нет.       — Как вернемся, приложите теплое полотенце к коленям, — та была заметно расстроена.       — Это ни к чему, — Е Бинчан посмотрела на неё устало. — У нас крыша протекает.       — Попрошу починить…       — Забудь. Сколько ни прошу, все бестолку, — неужели Цзя Хуэй вправду думала, что её госпожа еще не унизилась, лично обратившись к управляющему? Будь её положение уверенным или хотя бы будь принц Линь здесь, никто не посмел бы подобным образом оскорблять наложницу наследника. Над ней смеялись, потому что её статус ничего не стоил. — Впредь будем чинить крышу и одежду сами.       В памяти вновь всплыла картина худой, сутулой от побоев спины, скрывающейся в зябкой темноте сырого продуваемого всеми ветрами сарая в восточной части поместья. Крупные, бросавшиеся в глаза неуклюжие швы, однажды сменившиеся аккуратной изящной вышивкой на месте прорех.       — Как я уже говорила, власть решает все. — Е Бинчан подняла глаза, невидяще глядя в пространство перед собой. — А я лишь слабая женщина. Я могу полагаться лишь на мужчину, — она горько усмехнулась. — Я думала, принц Линь — моя поддержка и опора, но он даже на письма не отвечает!.. Спасибо, что заботилась обо мне все это время.       — Не понимаю, — Цзя Хуэй растерянно и немного напуганно заморгала. — Вы все продолжаете говорить странные вещи, мне страшно…       — Ничего, — ободряюще улыбнулась ей Е Бинчан. — Я с тобой. Идем.       По пути в их павильон, влажный и холодный из-за поры дождей, налетевших на столицу, она просила у Небес справедливости.       Для каждого.