Глава 20

                    …она почувствовала себя преданной.       Иероглифы расплывались перед глазами, очертания скрадывала пелена непрошеных слез; но сильнее досады, горше разочарования был всколыхнувшийся волной страх.       Это письмо и эта отрава… грозили уничтожить не только все, чего сумела добиться Е Бинчан, но и её саму. Сяо Линь, конечно, понимал, о каком риске её просит, иначе не послал бы ей драгоценную защитную чешую дракона, но облегчало ли это ситуацию? Ничуть. Провались замысел с отравлением, чешуя уберегла бы её от атаки ци, и от физического оружия тоже, но что ей делать после?..       Е Бинчан не собиралась даже думать об этом. В её душе вскипал гнев от одной лишь мысли о том, что Сяо Линь, казалось, забывший о ней на столь долгий срок, теперь просил о помощи, подводя её под первый ответный удар.       Если в её сердце оставалась искра тепла к человеку, некогда обещавшему ей защиту, статус и свою любовь, то он собственными руками погасил её.       Разделять помыслы супруга и следовать за ним… Должна ли она? Почему таковы ожидания от неё? Почему она должна отрекаться от собственного благополучия? Е Бинчан не могла сдержать горького смеха. Она не понимала односторонней связи — не тогда, когда имела возможность увидеть связь, в корне отличающуюся от того, что окружало её с детства. Она верила, что Хуа Мэй последует за Таньтай Цзинем, и не находила в этом ничего неправильного, потому что знала, убедилась в том, что и он последует за ней. Её собственный брат уверенно шел за Пянь Жань, а лисица юрко ступала по его следам. Ждал ли Сяо Линь, что она вслепую пойдет за ним — вперед него, как излагало письмо?..       Е Бинчан придется разочаровать его столь же безжалостно, сколь он разочаровал её.       Сомнений быть не могло. Она сделала уже слишком многое, и даже не будь это так, даже оставайся она еще в начале своего пути, Е Бинчан не сумела бы так просто принять это решение. Было время, когда просьба Сяо Линя нашла бы в ней ответ, но так было до того, как ей пришлось искать возможности выжить в одиночку. С тех пор она пережила тягостные недели во дворце Шэн, презираемая, считаемая никем; вцепилась в Таньтай Цзиня, увязавшись за ним в Цзин; ступала осторожно, боясь ошибиться; отдала то, что помогало располагать к себе людей. И наградой её упорству и целеустремленности стала встреча с человеком, в кои-то веки увидевшим в ней равного.       Е Бинчан никогда не была глупа, и отвергать чужую доброту ради призрачных обещаний, которые едва ли могут быть исполнены, не собиралась.       Стерев слезы, она преувеличенно аккуратно сложила послание.       Ей предстояло угрозу своей жизни обернуть преимуществом.       

***

      Даже последовавшая за непростым разговором неделя Фестиваля Воды не принесла ясности в мысли императора Цзин. То, что он обсуждал накануне со своей невестой — и одно это наполняло его сердце смятением, — все еще занимало его разум и требовало решения.       Тянуть с его принятием Таньтай Цзинь не видел ни смысла, ни возможности. Теперь, когда Хуа Мэй рядом с ним и нет ничего, что он посчитал бы действительной преградой их совместному счастью, откладывать свадьбу означало делать то же с их жизнью — одной на двоих, неосуждаемой и такой, какой достойна его невеста. Увы, и Цяо Хуэй, и Хуа Мэй были правы, когда говорили с ним ранее — есть то, чего он не может игнорировать, как бы ни хотел. Есть долг, который он обязан исполнить.       Это была единственная причина, по которой он всерьез рассматривал предложенный ему выход из их щекотливой ситуации — однако этого все еще было недостаточно, чтобы окончательно избавить его от колебаний.       Двери открылись без предупреждающего знака от Нянь Байюя, и Таньтай Цзинь только вздохнул, зная, что пришел кто-то, удостоившийся чести быть принятым в любое время. Тем не менее, он испытал легкое удивление, когда, подняв глаза, увидел не Цяо Хуэй, обычно приходившую в это время с чаем, а Е Бинчан, с потупленным взором и приятной полуулыбкой несущей на вытянутых руках поднос.       — Ваше Величество еще не завтракали, — заговорила она еще до того, как приблизилась. Голос лился медом, отчего Таньтай Цзинь недоверчиво прищурился. — Я встретила госпожу Цяо Хуэй на кухне и попросила уступить мне честь услужить вам этим утром.       — И она так легко согласилась? — он приподнял бровь.       — Я была настойчива, — Е Бинчан с поклоном опустила поднос перед Таньтай Цзинем и отступила на шаг. Теперь она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, и на её губах по-прежнему блуждала улыбка, которая, как он уже запомнил, была самой надежной маской и неоспоримым оружием этой женщины — за ней невозможно было разглядеть намерения.       Завтрак был обыденно незамысловатым; Таньтай Цзинь за годы жизни заложником не приобрел привычки к изысканным блюдам и отдавал предпочтение простой пище, о приготовлении которой имел представление и мог почувствовать посторонние вкусы и запахи. На этот раз содержимое аккуратно расставленных на подносе чашек не отличалось — вероятно, Цяо Хуэй уже успела собрать все в соответствии с его желаниями, когда вторая госпожа Е "попросила уступить честь". И все же, появилось кое-что дополнительное.       Таньтай Цзинь слегка склонил голову набок, с интересом рассматривая тщательно свернутый пакетик из плотной бумаги, любезно положенный рядом с чашкой риса.       — Что это?       — Яд.       Он вскинул глаза, настороженно вглядываясь в идеальную улыбающуюся маску. Прежде, чем осознание услышанного пришло, ци ускорилась в меридианах, покалывая кончики пальцев, готовая защищать своего носителя.       — Вы можете прочесть указания к применению, — Е Бинчан ненавязчиво обратила его внимание на сложенный лист бумаги — не лучшего качества, в некоторых местах просочились очертания иероглифов, — на котором лежал пакетик.       Хотя ци пела и просила сжечь опасность, Таньтай Цзинь проигнорировал её настойчивый зов и подцепил край листа пальцами, брезгливо выдернув его из-под отравы. Письмо было выведено твердым почерком и предназначалось Е Бинчан, начиналось сдержанным выражением беспокойства и заканчивалось весьма подробным описанием эффекта яда и даже времени, в которое ему надлежало попасть в кровь Таньтай Цзиня. Принятый утром, к ночи он вошел бы в полную силу, на протяжении дня обманывая бдительность. Действие временное, но одна мысль о бессилии и совершенной беззащитности, как было еще не так давно, заставила всколыхнуться глухую ярость.       — …Сегодня последний день Фестиваля Воды, к тому же, праздник Циси. Ворота будут открыты, — отвлеченно заметила Е Бинчан, внимательно наблюдающая за реакцией императора. — Это тщательно обдуманный план… почти без слабых мест.       — Почти?       Таньтай Цзинь отложил письмо, перебрав пальцами так, будто испачкал их о бумагу.       — Слабое место любого плана — люди, — уголки губ Е Бинчан приподнялись чуть выше. — Ваше Величество должны хорошо это знать.       Таньтай Цзинь отклонился от стола, выпрямляясь, и соединил кончики пальцев перед собой. Картина в его представлениях нарисовалась… довольно интригующая. Сяо Линь, уверенный в себе настолько, что оставил собственную подпись под посланием, явно делал значительную ставку на то, что его наложница ждет вестей от него и, дождавшись, ответственно подойдет к выполнению просьбы. Что ж… Она и подошла. Принесла яд вместе с завтраком, точно рассчитав время.       Ирония была такова, что он не сдержал искренне позабавленного смеха.       — Ваше Величество поделится причиной своей радости?       Таньтай Цзинь сделал неопределенный жест рукой, все еще не в силах унять вырывающиеся смешки и подобрать слов. Он скользнул взглядом по ожидающему выражению лица Е Бинчан и чуть прищурился.       "Мне нужна безопасность, только и всего".       "Е Бинчан ищет стабильности и безопасности. Получив желаемую основу… она сделает все, чтобы защитить свое".       Это было весьма занимательно. Таньтай Цзинь наблюдал за Е Бинчан с тех пор, как она упала к его ногам в императорском дворце Шэн, и с той встречи её поступки и слова служили одной цели — заручиться его доверием и подтвердить свою искренность. Даже те маленькие манипуляции, которые он видел насквозь, а она не пыталась сделать хоть сколько-нибудь тоньше, были направлены на его благополучие. Её стремления оставались прозрачными и постоянными; он имел возможность в этом убедиться, раз за разом видя, как она тщательно прикрывает собственные тылы и укрепляет основу, на которой стоит.       Сяо Линь жестоко просчитался. Единожды оставленная им женщина более не имела намерения посвятить свою жизнь ему и заботилась исключительно о себе — и о тех, кто мог позаботиться о ней, в отличие от её супруга.       Ему все еще было смешно.       Хуа Мэй не стала бы предлагать ему взять Е Бинчан наложницей, не будь она уверена в том, что эта идея не обернется плачевным образом, — в этом Таньтай Цзинь не сомневался. Его невеста имела хорошее представление о личности Е Бинчан, в том числе и о свойстве характера той неизменно искать собственную выгоду в любой ситуации, не привязываясь к чувствам. Значит, Хуа Мэй верит, что он не даст этой женщине повода предать его.       Все, чего ищет Е Бинчан, — верность и поддержка, на которые она намерена отвечать тем же, пока соглашение не будет нарушено?..       "Я не предам тебя, пока ты не предашь меня". Так звучит эта концепция?       До сих пор Таньтай Цзинь ни в чем не ущемил Е Бинчан, и она буквально преподнесла ему планы Сяо Линя на подносе. Он должен был признать, что оценил изящество ответного жеста.       — …Это ты порадовала меня, — наконец, развеял тишину после её вопроса он, не переставая удовлетворенно улыбаться.       — Ваше Величество щедры на похвалу, — польщенно отозвалась она с небольшим поклоном.       — Скажи… что ты хочешь в награду?       Е Бинчан не спешила поднимать голову, незаметно оценивая выражение лица Таньтай Цзиня сквозь полуопущенные ресницы. Он выглядел довольным, но не стоило обманываться; его взгляд, хоть и лучился отголосками смеха, был цепким и пристальным.       Сказать, что примет любую милость императора с признательностью?       Вежливо отклонить предложение, сославшись на долг беречь его жизнь?       Но не будет ли это лукавством?..       — Вашему Величеству известно, чего хочет эта ничтожная, — она потупилась, сменив тон на более учтивый. — Она никогда не утаивала своего желания от императора. Эта просит о безопасности и уверенном положении подле Вашего Величества.       Уголки губ Таньтай Цзиня на мгновение дернулись чуть выше; он неспешно поднялся с трона, обошел стол и приблизился к ней.       — Времена меняются, титулы даются и отнимаются, а абсолютной безопасности не существует. Даже императорская семья не может быть вне этого, но бесспорно то, что подвергающий её риску статус является также сильнейшей защитой. Этого ты хочешь?       Е Бинчан медленно выдохнула, встречая его взгляд.       — Ваше Величество, несомненно, ценит добросердечие госпожи Хуа Мэй? Вы не желаете, чтобы она потеряла себя в водовороте дворцовых течений. В моих силах… оказать ей поддержку и помочь там, где ей трудно справиться своими силами.       — Должен ли я доверить тебе самое дорогое? — Таньтай Цзинь смотрел испытующе, и Е Бинчан позволила себе откровенность, которой он ждал:       — До тех пор, пока мы чтим наше соглашение… я буду жить с императрицей душа в душу.       Император медленно кивнул, будто сам себе.       — Я благодарю тебя за честность.       — Вы можете рассчитывать на неё, — она вновь слегка поклонилась.       — И также я сообщу палате ритуалов о своем решении, — Таньтай Цзинь заложил руки за спину. — Пусть определят благоприятный день для свадьбы с будущей императрицей… а затем день, в который я разделю свадебное вино с Е-гуйфэй.       Е Бинчан признательно улыбнулась, принимая данное обещание.       Однажды Сяо Линь обещал ей жениться на ней, но она стала лишь наложницей. Он обещал ей, что изменит волю отца и место его жены будет ждать её, но собственной волей она вершила свою судьбу и пустила корни в Цзин, не забывая удобрять почву, чтобы та дарила ей все, что нужно для спокойной жизни. Сяо Линь обещал ей, что заберет её с земли, которая приняла её… Но она не позволит.       Ей дали много обещаний, позже нарушенных, — так много, что её сердцу было бы безопаснее не верить им больше. Но Е Бинчан имела перед глазами пример бесконечной преданности Таньтай Цзиня; она готова была рискнуть, чтобы ощутить причастность к безусловной верности.       Лишь раз.       Е Бинчан рискнет снова поверить в обещание лишь раз.       

***

      На столицу Цзин опустилась ночь, но улицы лишь оживились с приходом темноты. Вокруг царила атмосфера праздника, мерцали огни фейерверков, лавочники зазывали людей и то тут, то там мелькали ярко раскрашенные маски. Хуа Мэй с интересом смотрела по сторонам, не забывая цепляться за руку Таньтай Цзиня, чтобы не отстать в человеческом водовороте.       — Тебе не напоминает это прошлогоднюю ярмарку? — она поймала его взгляд, и Таньтай Цзинь улыбнулся, отчего уголки его глаз приподнялись.       — Канун нового года в Шэн?       Уточнение было необязательным для них обоих, но Хуа Мэй кивнула. Конечно, тогда все было совсем иначе; он был принцем-заложником, а она — служанкой, лишь следовавшей за ним. Но даже в те дни, как ей казалось, они уже делили свое собственное счастье в проводимых вместе вечерах и разговорах. Тогда будущее было туманным, Цзинь еще не взял на себя ответственность за империю, а Хуа Мэй и думать не думала о замужестве.       Иногда она поражалась тому, какими простыми и незамысловатыми были её чаяния меньше года назад.       На самом деле, даже сейчас, несмотря на в корне изменившийся быт, новое положение дел и статус, о котором она прежде и не мечтала, Хуа Мэй желала немногого — все это, свалившееся на неё нежданно-негаданно, она с радостью обменяла бы на тихую жизнь с Цзинем и была бы счастлива.       — …Сейчас все по-другому, — вполголоса заметил Цзинь, не зная, что перекликается с её мыслями. — Мы оба свободны больше, чем когда-либо.       Верно. Все равно что-то будет влиять на их решения, что-то остается их долгом, но Цзинь прав — каждый из них по-своему освободился с тех пор, как они ступили на этот путь.       — Я прежде не бывала на таком празднике, — улыбнулась она. — Покажи мне все.       Не бывал и он, но не в том ли прелесть, чтобы познакомиться с обычаями Цзин вместе?..       Они вышли на центральную улицу как раз вовремя, чтобы увидеть шествие ко дворцу и шамана, отгоняющего злых духов. Здесь, как помнила Хуа Мэй, тот должен был выбрать пару, которая будет олицетворять на этом празднестве противоборствующие силы света и тьмы.       Момент был исключительно запоминающийся, и она с удовольствием посмотрела бы на это снова… минутку, этот украшенный перьями жезл должен показывать в её сторону? В лучших традициях вызванного к доске ученика, Хуа Мэй покосилась в сторону, надеясь, что честь стать богиней на празднике досталась одной из разрумянившихся радостных девиц вокруг. Судя по абсолютно довольной улыбке Цзиня, первое впечатление оказалось верным.       — А-а, я… — возражать было неловко, но в самом деле, она что, похожа на подходящего для этой роли человека?       — Иди, — ах, он еще и подтолкнул!.. Хуа Мэй была в секунде от того, чтобы вцепиться в его плащ и отказаться отходить хоть на шаг. Видимо, хитрый шаман читал мысли, потому что по закону подлости указал на неузнанного (пока) императора.       Девушка рядом приняла её неуверенность за неосведомленность и воодушевленно растолковала то, что Хуа Мэй знала и так — правда, не могла поделиться, где и как этими знаниями обросла. Поднимаясь на платформу, она нервно подергала Таньтай Цзиня за рукав:       — Цзинь, я понятия не имею о танце мечей!..       — Ничего сложного, — как же! До тех пор, пока она не застынет в обнимку с деревянным мечом.       — Я еще могу как-нибудь избежать этой участи?.. — Хуа Мэй зажмурилась, преодолевая последнюю ступень.       — С того момента, как на тебя указал шаман, не можешь, — разбил остатки наивных надежд Цзинь. Как жестоко с его стороны!..       На лицо легла золотистая маска, и нервный мандраж отступил; его сменило странное чувство предрешенности, остро напомнившее о том, что лежало в основе их реальности. Ладонь охватила рукоять меча, и Хуа Мэй невольно усилила хватку, внезапно ошеломленная накатившим воспоминанием.       Пока она, усердно воскрешая перед внутренним взором детали однажды увиденного, в меру сил копировала жесты Ли Сусу, танцевавшей с Таньтай Цзинем в неслучившейся жизни, мысли её крутились вокруг всего лишь одного вопроса: почему она?       Конечно, предполагать можно многое: от случайности до совпадения. Разве не стояла она на месте, которое в изначальной версии истории принадлежало Ли Сусу? Немудрено решить, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется. И если за сумму принимать сам танец, то, казалось бы, причин для волнения нет; танец — это просто танец. Но если бы он был так прост… Эта история научила Хуа Мэй тому, что смысл всего имеет значение; невинная постановка борьбы светлых и темных сил на празднике подчас окажется прояснением неизбежного.       Так… почему она? Почему в её руки лег меч, вес которого она никогда не желала ощутить?       Хуа Мэй почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, когда, отразив очередной замах, её "бог демонов" раскинул руки, будто доверяясь ей, позволяя ей одной во всех мирах нанести ему смертельный удар. Это было выше её сил. Меч рассекал воздух наискосок, готовый к последней атаке, но Хуа Мэй притворилась, что вложила слишком много усилий в движение.       Кончик деревянного лезвия проскользнул мимо сердца Таньтай Цзиня и застыл, мелко дрожа, над его плечом.       Её трясло.       Меч выпал из похолодевших пальцев.       "Пусть меч в моих руках", — обессиленно подумала Хуа Мэй: "Я отведу удар от твоего сердца. Я никогда не буду той, кто его ранит. А если кто-то поднимет клинок… я исцелю тебя".       Люди восторгались, рукоплескали, а на краю слуха затесавшиеся в толпе чиновники узнали императора, снявшего маску, и их восклицания вскоре разнеслись над головами; Хуа Мэй же не могла отвести взгляд от Таньтай Цзиня. Было его лицо скрыто или же маска более не прятала ставших родными черт, её не волновало — будь он кем угодно, для неё оставался тем, кого она любила и чье сердце ценила превыше собственного.       Оцепенение, охватившее её после падения меча, глухо ударившегося о платформу с какой-то невыразимой окончательностью, все еще владело ей и тогда, когда они убегали от настойчивого внимания воодушевленного народа. Таньтай Цзиню приходилось тянуть её за собой, и то, что она запиналась через каждые несколько шагов, похоже, немало его обеспокоило. Им удалось найти временное убежище за стеной дома, в окнах которого не теплился свет — должно быть, хозяева присоединились к шумному празднику на улицах города.       — Сяо Хуа, — Таньтай Цзинь пытливо заглянул ей в глаза. — Что с тобой?       — Я… — Хуа Мэй неуверенно поморщилась. — Я… Не понимаю.       — Чего?       — Чем ярче свет, тем гуще тени, верно? А тень подчеркивает ясность света? Разве они не взаимодополняют друг друга?       — Возможно… Почему ты спрашиваешь об этом?       — Один лишь свет… пустой и безжизненный, — пробормотала Хуа Мэй, беспомощно хмурясь. — Ведь в нем нет ничего, что отбросило бы тень. Что подарило бы ему цвета. Почему должен быть только он?       Лицо Таньтай Цзиня слегка прояснилось.       — Не должен, — наконец, ответил он, приподняв уголки губ. — Ровно столько света, чтобы озарить всю жизнь в мире. Ровно столько тени, сколько жизни в мире. Они неотделимы друг от друга... и от жизни.       Только теперь, услышав его отрывистые слова, Хуа Мэй смогла вдохнуть полной грудью и сбросить угнетавшее её ощущение предначертанности. Как назло, в мысли тут же пришла сумятица, отчего она невольно вздрогнула, не заметив приблизившуюся к ним девочку.       Глядя на то, как Таньтай Цзинь отправляет сироту в недавно созданный приют, Хуа Мэй не могла не вспомнить женщину с фейерверками. То был первый раз, когда она воочию увидела, как он проявил сострадание к кому-то, кто никак с ним не связан, — просто испытал желание помочь другому человеку, который в этом нуждался. Тогда Хуа Мэй впервые поняла в полной мере, насколько же он отзывчив и человечен.       Как жаль… что так мало тех, кто видит это в нем.       Эти мысли не успели вновь омрачить её настроение, потому что пришлось опять бежать от настырных желающих увидеть императора, и, конечно, не стоило удивляться тому, что следующая их остановка была под мостом. Таньтай Цзиня, похоже, это веселило, и Хуа Мэй улыбалась тоже — ведь как можно было не улыбаться, слыша его смех?..       Она не стала спрашивать, зачем его так назойливо ищут. Не захотела заставлять его задумываться над превратностями судьбы и переменчивостью людских мнений; наверняка, обо всем этом он часто думал и так, пока тщательно строил свою репутацию и создавал нужные ему пересуды. Хуа Мэй просто притянула его ближе и, приподнявшись на носочки, прильнула к его губам своими, сцеловывая улыбку, от которой теплело на сердце.       Быть рядом с ним, греться в его объятиях — вот и все, чего ей хотелось в те минуты.       Таньтай Цзинь явно не ожидал такой порывистости — в самом деле, где это видано, чтобы девушка вела себя так бесстыдно? — но не имел возражений, судя по тому, с какой готовностью ответил, привлекая её ближе к себе. Хуа Мэй поймала себя на мысли, что у них обоих преступно мало практики в поцелуях — придется наверстывать. А пока они только пробовали, узнавали друг друга по-новому, деля дыхание и не смея нарушать черты, за которой захочется большего.       Только оторвавшись друг от друга, они услышали звук шагов вдалеке. Кто бы ни шел, он явно отдалялся и их не видел, но Таньтай Цзинь, поддавшись любопытству, выглянул за ограждение моста.       — Кого ты там увидел? — озадачилась Хуа Мэй, оборачиваясь и тоже вытягивая шею.       Таньтай Цзинь фыркнул от смеха.       — …Я был почти уверен, что Нянь Байюй найдет нас.       Хуа Мэй, провожая взглядом удаляющуюся фигуру главы Стражи теней, улыбнулась.       — Ему не до нас. Посмотри, что у него в руке.       — Цветы? — Таньтай Цзинь недоверчиво прищурился, будто не верил, что рассмотрел правильно. — Зачем?..       — …Мужчины, — пробормотала Хуа Мэй, мысленно закатывая глаза. — Ты не проглядел влюбленного в Пянь Жань генерала Е, но упустил, что сердце главы твоей стражи похищено?       — Влюбленность генерала Е была важна во взятии перевала Цзя, — парировал он.       — Нянь Байюю придется запастись терпением, — покачала она головой. — Цяо-цзе не даст ему спуску.       — Цяо-цзе?..       Ох, ей придется многое ему объяснять…       Но Хуа Мэй ничуть не тяготилась этим, улыбаясь при виде возмущенно-недоверчивого выражения лица Таньтай Цзиня.       

***

      — …Я составлю тебе компанию, — ненавязчиво предлагала Хуа Мэй, потянувшись к чернилам.       — Не стоит, здесь много дел, — Таньтай Цзинь отсылал её мягко, но непререкаемо.       Оглядываясь назад, ей действительно стоило помнить лучше. Вместо этого она последовала его настояниям и пошла спать, только ради того, чтобы проснуться от дурного сна, в котором треклятый меч попал туда, куда предрешено, и поспешно выскочить из покоев, едва позаботившись о приличном внешнем виде.       Дворец был тих и спокоен, но значило ли это, что ничего не происходит? Едва ли.       Интуиция велела пробираться к тронному залу через скрытый вход, и Хуа Мэй не видела причин не прислушаться к внутреннему голосу, настойчиво толковавшему об опасности. Она была так сосредоточена на переживаниях, вызванных танцем мечей, что совершенно позабыла об угрозе, намного более близкой, чем час противостояния бога демонов и бессмертных.       Хуа Мэй не было доподлинно известно, предлагала ли Е Бинчан Таньтай Цзиню заманить Сяо Линя в ловушку, но надеялась, что сети расставлены, с помощью той или без неё. Рассуждая логически, она приходила к закономерному выводу, что праздник — объективно наиболее удачное для принца Шэн время, чтобы проникнуть в столицу Цзин. Толпа скроет суматоху, а маскарад позволит остаться незамеченными до последнего; нетрудно предположить, что даже без письма-ловушки от Е Бинчан Сяо Линь может попытаться использовать открывшуюся возможность, чтобы совершить нападение.       Продуманный план с совершенно необдуманными последствиями.       Хуа Мэй только покачала головой. Сочувствовать принцу Шэн она не станет — она не Ли Сусу, едва ли понимающая, что её действия по спасению Сяо Линя только подрывают доверие к ней и усугубляют ситуацию. Если Сяо Линь выбрал залезть в петлю, Хуа Мэй это не касается; её дело в том, чтобы позаботиться о собственном женихе.       К сожалению, в её случае "позаботиться" означало не высовываться и не отвлекать его внимание на себя, пока он отражает атаки нападающих.       Стоять, прижавшись лбом к двери, за которой грохотали звуки боя — весьма короткого, — было испытанием. Даже понимая, что оказать поддержку она не в силах, Хуа Мэй ничего не могла поделать с тем, что её сердце рвалось к Таньтай Цзиню, жаждало убедиться, что он не ранен, не захвачен врасплох.       Войти, не убедившись, что её появление не переломит ситуацию неожиданным образом и не даст преимущество противнику, она тоже не могла, потому и продолжала напряженно вслушиваться в кратковременную тишину.       Похоже, бой мало отличался от того, что хранила её память; Сяо Линь был вынужден отступить перед угрозой жизням его подчиненных. При готовности отдать свою жизнь он не готов был жертвовать ими; безусловно, это похвально, но не укладывалось в рамки его плана. Неужели не понимал, чем обернется его порыв?.. Чего он хотел этим добиться?       Что бы это ни было, оно не имело значения; по крайней мере, для Таньтай Цзиня, недвусмысленно давшего понять, что торговаться не намерен. Услышав множественный топот, в слаженности которого узнавались Стражи теней, Хуа Мэй мысленно похвалила себя за то, что выбрала однажды показанную ей Цзинем лазейку за троном, а не боковые входы. В груди защекотался нервный смешок, стоило представить, как она толкалась бы там со Стражами, ожидающими сигнала от императора.       Теперь, когда угроза была окончательно обезврежена, она, наконец, могла покинуть свое убежище.       

***

      Пан Ичжи следовало больше внимания уделять предчувствиям, определенно.       Пока Сяо Линь с основным отрядом приводил в исполнение свою часть плана, задачей вспомогательной группы, Чжун Тая и его самого было отыскать и обезопасить Е Бинчан, которая к этому времени, предположительно, уже должна была последовать переданным ей указанием. Ну, предполагал Пан Ичжи, но о своих сомнениях не решился сказать принцу, убежденному в том, что его наложница откликнется на письмо ожидаемым образом.       Будучи тем, кто сопровождал Сяо Линя неустанно, Пан Ичжи, разумеется, знал о письмах, отправленных второй госпожой Е из столицы Шэн, как и о том, что принц не отвечал на них, не желая выдать их расположение, отправив человека с посланием. Он никогда не прикасался к чужой почте, но от обеспокоенного друга, временами делившегося с ним волнениями, знал также и то, что тон писем становился из выверенно-вежливого все более тревожным, пока те не перестали приходить. Конечно, совпало это с ночью нападения Таньтай Цзиня на столицу Шэн, гибелью императора Сяо И и отбытием Е Бинчан в Цзин вместе с императором соседней империи.       С той поры о второй госпоже Е медленно, но неотвратимо ползли слухи, дошедшие даже до них, превратившихся из защитников Шэн в бунтовщиков и скрывающихся от войска Цзин. Слушая досужие сплетни о том, что Таньтай Цзинь принял наложницу Сяо Линя во дворце с уважением, подразумевающимся её статусом, Пан Ичжи позволил себе усомниться в том, что Е Бинчан нуждалась в спасении. Больше похоже на то, что она нашла способ лавировать между двух огней. Писем, даже лаконичных записок от неё не было; домыслы о её нынешнем положении — это все, что им оставалось.       И если Сяо Линь был склонен домысливать ситуацию так, будто Е Бинчан не смела подать зов о помощи, то Пан Ичжи смутно подозревал, что друг, возможно, несколько наивен — в отличие от своей избранницы.       Именно поэтому то, как легко они обнаружили её в императорских садах, должно было заставить его задуматься; но мысли Пан Ичжи были настолько заняты беспокойством за Сяо Линя, пошедшего на неразумный риск, что он решил воспринять это как благоприятный знак.       Совершенно напрасно.       — …Я знаю путь, где сегодня реже патрулирует охрана, Таньтай Цзинь отправил несколько отрядов дополнительно следить за безопасностью в городе, — вот что настойчиво сказала вторая госпожа Е, преданно заглядывая Чжун Таю в глаза и нервными жестами выдавая спешку и боязнь, что их обнаружат и сбежать не удастся.       Или же опаску, что они не пойдут за ней?..       А они пошли, ослепленные верой в женщину своего принца.       Женщину, которая вывела их к отряду стражи, возглавляемому генералом Е и семихвостой лисицей.       — …А у тебя отлично получается строить из себя жертву, — протянула демоница, неприязненно покосившись на Е Бинчан.       У Пан Ичжи даже рука не поднялась схватить ту за локоть, когда она неспешно прошла мимо, приближаясь к своему брату и оборачиваясь к ним — без единого следа страха на лице, со спокойной улыбкой, в которой читался выполненный долг.       Воистину, слабое место любого плана — люди.       — Брат, — Е Бинчан взглянула на Е Цинъюя. — Мятежники здесь. Должно быть, Его Величество уже разобрался с остальными.       — Мы подождем его сигнала, — лаконично отозвался тот.       В глазах Е Цинъюя Пан Ичжи больше не мог прочитать тех метаний, отголоски которых улавливал на дне реки Мохэ; с той встречи много воды утекло, и генерал Е явно разрешил внутренний конфликт, вызванный всем, что произошло после побега принца-заложника. Никаких сомнений не читалось и во всем облике Е Бинчан, скользящей по ним равнодушным взглядом, будто не она была той, кто когда-то помогал целителям латать их раны после сражений с Цзин.       Пан Ичжи хотел бы задаться вопросом, как Таньтай Цзинь заслужил их преданность, одного за другим, но — к сожалению ли? — не мог, потому что ответ лежал на поверхности. Ответ можно было увидеть в каждый дневной переход остатков драконьего войска; ответ закладывался в фундаменты и стены отстраиваемых деревень и городов, скрывался между строк императорских указов, слышался в оживленных разговорах на рынках и в чайных домах.       Возможно, ему следовало приложить больше усилий, чтобы убедить принца увидеть то же.       Но захотел бы тот его услышать?.. И будет ли у него еще шанс на это?       — …Что ты сделала? — Пан Ичжи пристально смотрел на Е Бинчан, переведшую на него удивленный взгляд.       — Ничего, — честно ответила она. — И в то же время — то, о чем просил Сяо Линь.       Была ли это загадка? Он действительно не был в настроении играть словами.       — Ты… предала его? — лицо Е Бинчан дрогнуло, исказившись в нераспознаваемой смеси эмоций, но она не стала ничем опровергать это предположение. — Он твой…       — Кто? — перебила она. — Муж? Прежде чем спрашивать, почему я не рискнула ради него жизнью, спроси себя, должна ли я после того, как была оставлена на несуществующую милость Сяо И.       Пан Ичжи хотел бы сказать, что у принца, получившего прямой приказ об этом, не было иного выбора, но не посмел. Не стоя лицом к лицу с Е Цинъюем, спасшим свою семью единственно возможным способом — нарушив приказ императора Шэн и приняв помощь правителя Цзин.       Один за другим члены семьи Е отворачивались от потомков рода Сяо. И Пан Ичжи не решился бы винить их за это.       Когда из дворца прибежал стражник с докладом генералу, что император отразил атаку мятежников и требует привести к нему госпожу Е и её несостоявшихся "похитителей", он мог только молча признать поражение.       

***

      Людей было… куда как больше, чем сохранила память Хуа Мэй.       Она стояла рядом с Таньтай Цзинем, наполовину спрятавшись за его плечом и удерживая его ладонь своими незаметно за завесой императорского рукава. Объяснение столпотворению должно было быть простым; вероятно, причина в том, что вспомогательный отряд Сяо Линя в неслучившейся версии настоящего успел скрыться почти в полном составе. Её поневоле разбирало любопытство, что изменилось на этот раз и что происходило на территории дворца, пока сама она выжидала лучшего момента, чтобы убедиться в целости и сохранности Таньтай Цзиня.       Сам император выглядел почти до неприличия довольным, ответно сжимая её пальцы, но делал вид, что сосредоточен не на ней, выглядывающей из-за его плеча, а на плененных нападавших.       — …Бинчан? — Сяо Линь, непонимающе-растерянно хмурясь, проводил глазами прошедшую мимо него, не взглянув, вторую госпожу Е.       Е Бинчан, миновав всех пленников, остановилась на почтительном расстоянии от стоящего перед троном императора и поклонилась. Этот жест… сам по себе сказал многое, если не все. Тем не менее, Таньтай Цзинь решил не оставлять ни единой недосказанности.       — Я должен похвалить тебя. Твой план воплотился без малейшей осечки, это достойно награды. Заманить второй отряд противника в заранее расставленную ловушку, пока первый сам идет ко мне — хороший ход.       Хуа Мэй невольно приподняла брови, быстро составляя общую картину. Надо полагать, было что-то, что послужило спусковым крючком и подтолкнуло Е Бинчан раскинуть сети для Сяо Линя; не так важно, что именно, поскольку её цель точно известна. Теперь она на шаг ближе к желаемому, а принц Шэн перестанет быть головной болью Цзиня.       Е Бинчан встретила похвалу еще одним поклоном, польщенно улыбаясь. Предложение выступить приманкой для приспешников Сяо Линя она высказала сразу после того, как получила обещание Таньтай Цзиня; доказать свою полезность никогда не будет лишним. Идея показалась императору достойной реализации, и он привлек к созданию засады Е Цинъюя и Пянь Жань — результат был налицо.       Таньтай Цзинь повел свободной ладонью, предлагая ей встать рядом, и Е Бинчан, надеясь, что не выглядит слишком явно торжествующей, заняла указанное место по левую руку императора. Проводив её взглядом, Хуа Мэй сделала в уме заметку, что, судя по всему, Цзинь хорошо подумал над подсказанным ему соглашением. Тот же, понаблюдав недолго за сложным выражением лица Сяо Линя, снизошел до пояснений:       — Этим утром вторая госпожа Е преподнесла мне завтрак с необычной добавкой и подробными указаниями, как её применять. Принц Шэн, должно быть, хорошо представляет, о чем идет речь?       Пан Ичжи, тихо вздохнув, только прикрыл глаза.       Взгляд Сяо Линя метнулся к Е Бинчан. Всего на мгновение Хуа Мэй даже пожалела его, но это было лишь мгновение — вслед за которым она вспомнила, что "добавка", чем бы она ни была, предназначалась Таньтай Цзиню.       — …Почему?       Е Бинчан не удостоила его ответом, только сцепила пальцы перед собой, сдерживая себя. Признаться честно, поразмыслив над её ситуацией и попробовав взглянуть на последние события с её точки зрения, Хуа Мэй не могла судить её за принятые решения. Скорее, та заслужила восхищения за железное самообладание в обстоятельствах, в которых многие потеряли бы голову. И вопрос Сяо Линя вызывал не сочувствие, а желание влепить ему пощечину.       Смех Таньтай Цзиня звучал искренне позабавленно.       — Ты глупец, — сказал он с необъяснимой горечью, отсмеявшись. — Если не понимаешь, почему она так поступила… поймешь ли, если дать тебе шанс?       — Ваше Величество, — Е Цинъюй смотрел на него внимательно. — Вы решили, как поступите с ними?       Таньтай Цзинь ответил не сразу. Лицо его оставалось непроницаемым, но Хуа Мэй чувствовала, как подрагивают его пальцы — он явно сомневался и не был готов принять окончательное решение прямо сейчас. Даже в неслучившейся жизни он не приговорил Сяо Линя к смерти, пока Ли Сусу не решила организовать тому побег, попутно предложив императору кашу с ядом — и то, что яд был делом рук Е Бинчан, а сама она оттенила его снотворным, особой роли не играло. Но теперь, когда история с отравой в каше оказалась переиграна неожиданным образом, а Е Сиу коротает дни в поместье Е, какая судьба ждет принца Шэн?..       — Я вынесу вердикт утром, — наконец, отозвался Таньтай Цзинь.       Как изначально намеревался поступить с Сяо Линем император Цзин? Хуа Мэй полагала, что у неё будет возможность узнать это спустя несколько страж.       В конце концов, все помехи были устранены.       

***

      Утренний совет совсем не походил на ночное собрание. На этот раз в зале почти не было людей; Таньтай Цзинь распорядился о присутствии Е Бинчан, чем оставил её в безуспешных попытках догадаться, зачем она еще ему требуется, предсказуемо был готов в любой момент отдать приказ отряду Стражи теней, а кроме них приговор готовились услышать только сам Сяо Линь и Пан Ичжи.       Собственное присутствие ученик Сяояо также ставил под вопрос, поскольку считалось, что он не должен вмешиваться в дела обычных людей. И, вероятно, потому что это правило было им нарушено, теперь он стоял здесь в ожидании. За себя Пан Ичжи не беспокоился; скорее всего, его отошлют обратно в клан, но как ему быть в зависимости от того, что ждет принца? Сяо Линь был его другом, и он никак не мог просто бросить его в беде — он и так чувствовал себя виноватым за то, что позволил всему зайти так далеко.       Покосившись на принца, Пан Ичжи обеспокоенно вздохнул. Друг больше не горел праведным гневом, и месть не занимала его мыслей; он выглядел подавленным, смотрел, в основном, себе под ноги, а если поднимал глаза, то непременно устремлял их в сторону женщины, что даже не взглянула на него.       От Таньтай Цзиня не укрылись эти долгие взгляды, но он, даже если хотел пройтись по больной мозоли, промолчал, предпочтя перейти к делу:       — Сяо Линь, ты поставил меня в затруднительное положение. Проще всего… и, вероятно, разумнее… было бы казнить тебя за то, что сеял раздор в объединенных землях, и за покушение на меня. Однако, — он на мгновение прервался, сведя брови к переносице. — Я не забыл, что ты был одним из немногих, кто проявлял ко мне терпимое отношение, пока я был уязвим. Причина не так важна. Я не хочу проливать твою кровь, но не позволю и продолжать быть причиной смуты.       Е Бинчан, до этого момента отстраненно смотревшая в окно, едва заметно повернула голову.       — …И как Ваше Величество решит этот конфликт интересов? — голос Сяо Линя был хриплым, словно за последние часы он не произнес ни слова.       — Откажись от притязаний на Шэн. Откажись от жизни, которую вел прежде. Ранее ты провел три года в Сяояо, как многие сыны благородных семейств… Вернись на гору Бучжао. Уйдешь ли ты в уединение или продолжишь совершенствоваться, решать тебе, но более ты не принц. Лишь Сяо Линь, человек без рода и его наследия. Пан Ичжи.       Ученик Сяояо, все еще оглушенный прозвучавшим приговором, поднял взгляд на императора.       — Сопровождай Сяо Линя, как и прежде. Быть может, — Таньтай Цзинь мельком глянул на прямую, как натянутая струна, Е Бинчан. — По пути к бессмертию он осознает совершенные ошибки.       Было ли решение императора даром или проклятием, могло показать только время.       Пан Ичжи благодарно поклонился. Пока человек жив, ничего не потеряно, все может измениться.       Стражи теней подступили ближе, готовые вывести их из тронного зала по приказу Таньтай Цзиня, но тот прервал отсылающее движение на полпути.       — Ах, верно, — он, извиняясь, приподнял уголки губ. — Еще кое-что. Сяо Линь, написав то письмо с просьбой подсыпать мне яд, ты подверг смертельному риску свою наложницу. Принимая во внимание обстоятельства… я, как император, вправе расторгнуть ваш брак.       Если на предыдущие слова Таньтай Цзиня, решавшие его дальнейшую судьбу, Сяо Линь не показал никакой выраженной реакции, то теперь он вскинул на него потрясенный взгляд.       — Указ о нашей свадьбе был отдан моим отцом…       — Император Сяо И запятнал себя тем, что прибег к темной магии, и покинул этот мир, — отклонил возражение Таньтай Цзинь почти скучающе. — По праву победителя империя Шэн отошла мне и ныне объединена с Цзин. Я — ваш император. Судьбу вашего брака решать мне, если ты дашь мне причину в него вмешаться — и ты дал. Но если тебя волнует, что об этом думает твоя наложница… Е Бинчан. Ты желаешь остаться связанной узами брака с Сяо Линем?       Только теперь вторая госпожа Е отвела взор от вида поздней осени за окном и взглянула на супруга. В её глазах, казалось, застыл иней на лепестках хризантем.       — Нет, Ваше Величество. Я благодарна вам за милость и освобождение.       Пан Ичжи не смог заставить себя взглянуть в лицо друга. Этот приговор… для Сяо Линя был безжалостнее любой казни, любого изгнания.       — Госпожа Е сказала о своем мнении предельно ясно, — констатировал Таньтай Цзинь. — Твоего же я не спрашиваю.       На мгновение Пан Ичжи показалось, что Сяо Линь попытается продолжить спор — это читалось в напрягшейся линии плеч, в наклоне головы, — но всего один мимолетный взгляд на Е Бинчан, которой он обещал статус жены, но не смог сохранить даже наложницей, разрушил всю его решимость, оставив с горечью поражения и разочарования в себе.       Когда-то Е Бинчан сказала Сяо Линю, что если настанет день, когда он падет, она последует за ним. Должно быть… должно быть, тогда он не сумел правильно её понять. Теперь бывший принц осознавал — то не было обещание идти туда же, куда пойдет он. Это была лишь печальная констатация факта — случись с ним что-нибудь, и он утянет её за собой.       Но теперь она свободна.       Куда бы Сяо Линь ни пошел теперь, больше нет связи, которая заставит её разделить с ним его судьбу.       Он подвел её. Был невнимателен, нерешителен — и она оставила его, заботясь о собственном благополучии, как — о, немилосердная ирония! — он её и просил.       У него нет выбора, кроме как уважать её волю.       Таньтай Цзинь подал знак увести пленных. Свое решение он принял еще до рассвета и уже распорядился о подготовке сопровождающего отряда к горе Бучжао; дело оставалось за малым.       — Нянь Байюй.       Глава Стражи теней, провожавший глазами Сяо Линя и Пан Ичжи, перевел взгляд на него и сделал шаг вперед, демонстрируя готовность выполнить приказ.       — Найди генерала Е и сообщи, что я жду его здесь.       Не следя за тем, как Нянь Байюй уходит, закрывая двери и оставляя его наедине со второй госпожой Е, Таньтай Цзинь обратил свое внимание на неё — вновь застывшую у окна, как ледяное изваяние. Е Бинчан не показывала ни капли радости или удовлетворения, только бесконечную сдержанность и осеннюю тоску, и никак не отреагировала, даже когда он встал рядом с ней.       — Ты не сожалеешь? — Таньтай Цзинь внимательно смотрел на Е Бинчан. Она стояла на расстоянии всего лишь вытянутой руки, но в эту минуту казалась невообразимо далекой, и взгляд её скользил в пространстве, не замечая преград.       — О чем мне жалеть, Ваше Величество? — её губы изогнулись в слабой ироничной усмешке. — Не о том ли, кто давал клятву оберегать меня, но не сдержал? И её, и другие свои обещания.       — Нет, — качнул он головой. В том, что её расставание с Сяо Линем не вызывало сожалений, Таньтай Цзинь не сомневался.       — Тогда?..       — Ты хочешь получить только опору и власть? Ты шла к этому целеустремленно, была предупредительна и осторожна. И желаемого добилась, но… — Таньтай Цзинь сделал небольшой шаг к ней, привлекая её пристальное внимание. — Не сожалеешь ли ты о том, что, идя к этой цели, отказалась от любви?       Е Бинчан, казалось, серьезно задумалась над ответом.       — …Говорить, что я отказалась от любви, — она помедлила. — Неверно. Ваше Величество, вы должны знать, что любовь обходила меня стороной всю жизнь. Это она отказалась от меня. А то, что я за любовь принимала, было лишь обманкой, пустышкой, созданной украденными нитями. Я пыталась присвоить чужую способность любить… Разве не справедливо то, что в наказание мне не дано испытать любовь?       Таньтай Цзинь наклонил голову, признавая долю истины в её словах. Он никогда не обращал внимания на различное отношение к сестрам Е, пока Хуа Мэй не объяснила ему причины этого; жизнь Е Бинчан в поместье была не так легка, как обещал статус дочери генерала Е Сяо. С тех же пор, как нити любви Пянь Жань оказались в её руках, она жила в искусно подпитываемой ими иллюзии, с которой не желала расставаться, пока не столкнулась с безжалостностью скрытой правды.       Уместно ли говорить о наказании?.. На это у него не было ответа, но, научившись испытывать и понимать эмоции, Таньтай Цзинь принял и то, что все чувствуют по-своему. Если Е Бинчан считала происходящее расплатой за свои ошибки… может ли он навязывать ей свою точку зрения? Возможно, со временем её сердце решит иначе. В его власти лишь оказать ей поддержку.       Е Бинчан поклонилась, намереваясь удалиться.       — Ваше Величество…       — …Обращайся ко мне по имени, — вполголоса… нет, не приказал. Таньтай Цзинь просил. Она вскинула на него непривычно открытый, удивленный взгляд, но возражать не стала — только сдержанно улыбнулась. Однако даже в этой улыбке он чувствовал пока только призрачное тепло.       — Благодарю за честь.       — И, Бинчан, — окликнул её Таньтай Цзинь, когда ей оставалось лишь руку протянуть к дверям. — Если однажды ты встретишь того, к кому в твоем сердце родится любовь… Я отпущу тебя. И не откажу ни в чем, что дарую теперь.       Е Бинчан на мгновение задержала дыхание, чувствуя, как ширится в груди… признательность, что выступила непрошеной влагой на глазах.       — …Ты хороший человек, Таньтай Цзинь, — наконец, проронила она и бесшумно скрылась за дверями.       

***

      Е Цинъюй готов был поклясться, что последние несколько раз, когда он был вызван императором, были напрямую связаны с его сестрами — и чутье подсказывало, что и на этот раз ничего не изменится. По пути к тронному залу он перебирал возможные причины, потребовавшие его вмешательства в дела семьи, но, что тревожило, не находил ничего очевидного.       Сиу уже некоторое время не привлекала к себе внимания, чем заставила его наконец спокойно вздохнуть; Бинчан… Должен ли он полагать, что речь зайдет о Сяо Лине, неудавшемся покушении и роли старшей сестры в разрушении планов принца Шэн?       Генерал Е совершенно точно не ожидал того, что услышал.       — Глава Е, — уже одно обращение заставило Е Цинъюя морально подготовиться к очередной встрече с семьей. — Взгляни.       Таньтай Цзинь указал ладонью на стол, где были разложены два подписанных им указа, предлагая прочитать. Генерал Е, еще не забывший вручение ему приснопамятного письма, едва не ставшего причиной его преждевременной седины, приблизился и внимательно вчитался в аккуратно выведенные столбцы иероглифов.       Первый указ его не удивил и даже успокоил. О том, что император не намерен тянуть с женитьбой на Хуа Мэй, он догадывался и теперь видел тому подтверждение — перед ним был указ о свадьбе. Для его окончательного заверения оставалось не так много, и, полагал генерал, вскоре этот вопрос должен быть решен.       В шаге от того, чтобы поверить в то, что император оговорился и нынешний вызов не касается его семьи, Е Цинъюй перевел взгляд на второй указ… Который был также указом о свадьбе.       Вот только невестой была названа Бинчан, а титул, даруемый ей, гласил — "гуйфэй".       — Ваше Величество… — Е Цинъюй не смог продолжить, потерявшись в том, как должен реагировать.       — Если тебя тревожит то, что твоя сестра была замужем, то этот брак расторгнут, — спокойно, будто речь шла о погоде, сообщил Таньтай Цзинь, разбив основной аргумент "против". Почему он должен быть против, генерал и сам не знал, но уныние подбиралось тревожно близко, едва он допускал мысль о том, чтобы объявить волю государя семье. Внутреннее сопротивление не должно было его удивлять.       — Если мне позволено спросить, почему Ваше Величество решили сделать Бинчан вашей гуйфэй?..       — По ряду известных тебе причин я не желал сохранять брачные узы между собой и Е Сиу, — отозвался Таньтай Цзинь, отворачиваясь и делая несколько шагов к окну. — Однако трон все еще нуждается в поддержке знатных семейств Шэн и Цзин. Брак с Е Бинчан позволит поразить одним выстрелом две цели, выразив мое уважение знати, а также укрепив положение семьи Е и мою связь с ней.       — Бинчан…       — …согласилась раньше, чем получила развод с Сяо Линем, — усмехнулся Таньтай Цзинь, и Е Цинъюю, потрясенному услышанным, почудилось тепло в этом смехе. — Глава Е, я не спрашиваю, а уведомляю. Уведоми свою семью и ты — после того, как Хуа Мэй станет императрицей, в следующий благоприятный день я возьму Е Бинчан своей гуйфэй. На этом… ты свободен.       Е Цинъюй поклонился, принимая волю императора, и покинул тронный зал.       Ему хотелось спросить Небеса… Будет ли это последний раз, когда он бросит яблоко раздора между сестрами?..