Глава 21

                    Экипаж потряхивало на ухабах дороги, размытой прошедшими дождями. Отведя занавесь, Хуа Мэй скользила взглядом по однообразному пейзажу — чистое поле с редкими наполовину облетевшими деревьями на всхолмьях, покрытых пожелтевшей, подернутой инеем травой. До перевала Цзя императорский кортеж добрался быстро по восстанавливаемым дорогам, однако южнее все еще предстояло много работы; она была уверена, что Таньтай Цзинь, умиротворенно глядящий в окно, на самом деле подмечает все, что требует внимания.       Хуа Мэй подавила вздох, не желая отвлекать Цзиня и вызывать вопросы, на которые не знала ответов.       Когда во дворцовых садах они говорили о её семье и Цзинь настоял на видоизменении истории её прошлого, она полагала, что на этом проблема будет исчерпана, и не думала, что он на полном серьезе развернет масштабные поиски среди деревень, разбросанных вдоль прежних границ Шэн и Цзин. Круг поисков был расширен от расчета, на какое расстояние в разных направлениях от перевала способна уйти двенадцатилетняя девочка, поскольку не было уверенности в том, что её семья не уехала за годы, прошедшие с тех пор.       Таньтай Цзинь, похоже, не смог найти другого способа преломить сопротивление министров миром, кроме как заручиться согласием её отца на брак. Хуа Мэй не знала, как ей правильно отреагировать на его упорство, и совершенно запуталась в своих мыслях и чувствах.       С одной стороны, та её часть, которая не любила доставлять другим, тем более, близким людям хлопоты, призывала убедить его прекратить расходовать ресурсы на поиски и тратить нервы на советников. Их нежелание принимать её в качестве императрицы было объяснимым, и Хуа Мэй в минуты наибольших сомнений даже готова была согласиться быть лишь наложницей, но никогда не смела заговорить об этом с Таньтай Цзинем — потому что видела, как он старается и бьется ради них обоих. Она никогда не обесценила бы его усилия своим унынием.       С другой стороны, её душу грело то, что он отказывался отступать и отказываться от намеченной цели. Было ли это проявлением его природной целеустремленности или же Таньтай Цзинь продолжал гнуть свою линию ради неё, а может, и то, и другое — она не могла сказать наверняка, но и не считала определение первопричины важным в этом случае. Хуа Мэй была глубоко тронута тем, как Цзинь серьезно подходил к исполнению своих обещаний, с чем бы они ни были связаны.       И если эти её метания вызывало беспокойство за Цзиня, то были сомнения, тяготившие её ничуть не меньше, но и о них она не решалась с ним поговорить — и сейчас, когда пару дней назад поиски, в которых были задействованы и Стражи теней, и стаи воронов, принесли результаты, они были как никогда сильны.       У неё были причины сбежать из семьи.       Хуа Мэй смазанно помнила конец предыдущей жизни — быть может, её подсознание не давало ей точно восстановить последние минуты, защищая от воспоминаний о смерти, — но с момента нового рождения её память была довольно четкой, и ранние годы сохранились полнее, чем часто бывает у детей. Её детство не было тяжелым и преисполненным трудностей, скорее… равнодушным. У неё нередко складывалось впечатление, что не было разницы, сидела она за столом или не вернулась домой к ужину. Не имело значения, натаскала она воды, пыхтя и замочив юбку до колен, или целый день бродила по полям, предоставленная сама себе.       Что она была, что нет. Ей позволили жить, но жизнь её не стала важной для семьи.       Зато, как выяснилось, поддавалась исчислению в монетах. Тот год, когда ей исполнилось двенадцать, был неурожайным; крестьянам на границе Шэн пришлось тяжко, а поддержки со стороны столицы не было — император Сяо И мало внимания уделял периферии. Когда начался голод, семьи, где было много ртов, цеплялись за любые возможности найти еду и пережить месяцы безнадежности. Хуа Мэй узнала, что семья, жившая у противоположного края деревни и имевшая девятерых детей, из которых пять были девочками, обменяла двух из них на два мешка риса. Поэтому, когда она случайно подслушала разговор своего отца с владелицей дома увеселений ближайшего мелкого городка, не была слишком удивлена или раздосадована, а расстроенные чувства недолго угнетали её — в ней за годы детства не сформировалось глубокой привязанности, разрушение которой заставило бы почувствовать себя преданной.       Хуа Мэй не знала, как поступила бы, не помни она прежней жизни; не была уверена, позволила бы она продать себя, имея опыт всего лишь ребенка на границе подросткового возраста. Но эта память была с ней, и, обладая иным восприятием реальности, она не собиралась допускать подобного обращения с собой, поэтому притворилась ничего не знающей, а в ночной час выбралась в окно и отправилась к северу. Там, вблизи перевала Цзя, всегда было неспокойно, но на это она в то время и рассчитывала, надеясь, что если её станут искать, то поиски будут слишком затруднительными, чтобы вести их долго.       Было немного жаль только братьев — у них никогда не было много времени на неё, но, когда могли, они возились с ней, развлекали, а дагэ, которому посчастливилось изучить основы грамоты и научиться с грехом пополам писать простые записки, со всей ответственностью и напыщенной подростковой серьезностью наставлял её. Хуа Мэй, конечно, никогда не давала понять, что её уровень образования превосходил знания жителей деревни и, вероятно, приграничных городков, где школа была несбыточной мечтой, даже если написание ряда иероглифов было архаичным в её восприятии и многому действительно пришлось учиться заново.       Но, как бы она ни сожалела о том, что вряд ли еще встретится с братьями, себя ей было жальче намного сильнее.       С тех пор её однообразная жизнь изменилась до неузнаваемости. Время, проведенное с бабушкой, было похоже на детство больше, чем двенадцать лет до того; оно сменилось новым бегством и суматошными неделями в крепости перевала Цзя, за которыми пришли годы размеренного быта в поместье Е. Могла ли она знать… что меньше, чем за один год, все, чем она жила, перевернется, и не чаявшая подобного служанка вознесется до госпожи?       На этом пути Хуа Мэй не ожидала столкнуться с прошлым, казалось, надежно оставленным позади. У неё не было объективно оправданных тревог относительно грядущего, она не думала, что предстоящая встреча окажет на что-либо существенное влияние, но и избавиться от смятения не могла.       Хуа Мэй не видела отца более десяти лет и не знала, как себя повести. Её не беспокоило предположение, что он, сердитый на сбежавшую дочь, мог бы отказать в своем благословении на её замужество. Будь то здравый смысл или расчет, но императору не отказывают. Она просто не хотела с ним встречаться.       — …О чем ты так напряженно думаешь?       Хуа Мэй вздрогнула, возвращаясь в реальность и встречаясь глазами с внимательным взглядом Таньтай Цзиня. Всего на мгновение она представила, как рассказала бы ему о том, что занимало её разум, и сразу же отказалась от этой идеи — потому что следом в воображении очень живо возникла картина птичьего возмездия. Было бы наивно полагать, что император спустит кому-то с рук намерение продать её в дом увеселений.       — Просто… размышляю, как изменилась деревня.       — Разрослась, — ответил Таньтай Цзинь. — По полученным мной докладам, через ближайший город теперь проходит торговый тракт; в последние несколько лет благосостояние города значительно улучшилось, и окружающие деревни также расцвели. Их почти не задело недавними столкновениями Шэн и Цзин, природные особенности помогли избежать значительной доли неприятностей.       — Река? — уточнила Хуа Мэй. Цзинь согласно кивнул.       — Верно. Рукав реки Мохэ мог бы создать поселениям проблемы, став подходящим местом для стоянки войск, но капризный характер местных вод и побережья в кои-то веки послужил на благо.       Прежде деревня была невелика; Хуа Мэй помнила несколько десятков разбросанных домов, нередко прохудившихся и требовавших ремонта, покосившиеся плетни, то тут, то там мелькающих коз с характером вреднее местной реки, норовивших прихватить рукава проходящих мимо. После слов Цзиня она не знала, что ей представлять.       С другой стороны, стоило ли напрягать воображение? Может, она и родилась там, но деревня никогда не была её домом по-настоящему.       — …Разве мы не могли поехать налегке? — тоскливо спросила Хуа Мэй. — Верхом, ты и я…       Таньтай Цзинь позабавленно фыркнул.       — Ты не умеешь ездить верхом.       — Я бы научилась!.. Это было бы уместнее, чем толпа… — пробурчала она, находя выход для подавленного настроения.       — Отнюдь. Мы не путешествуем инкогнито; я еду официально, чтобы просить твоей руки. — Хуа Мэй все еще хмурилась, но не могла отрицать, что её сердце дрогнуло от этих слов. — Поэтому и сопровождение моей стражи, и прислуга более чем уместны.       — …Мне нужно присутствовать?       Веселье медленно отступило, сменяясь на лице Таньтай Цзиня вниманием и взволнованным выражением. Он слегка подался к ней.       — Сяо Хуа, тебя что-то тревожит?       — Я давно не была там. Место, которое я знала, теперь совсем другое. Не говоря уже о людях, — решилась на полуправду Хуа Мэй.       — Мы не задержимся, — ободряюще улыбнулся Цзинь, потянувшись к ней и накрыв её ладонь своей. — Уедем, как только решим все вопросы.       Она тихо вздохнула и кивнула. Грех жаловаться, учитывая, что это ради их скорейшей свадьбы.       

***

      Когда Таньтай Цзинь сказал, что деревня разрослась, Хуа Мэй полагала, что вместо пары десятков домов увидит пару сотен. Она не была готова к тому, что теперь, похоже, это был небольшой, но вполне благоустроенный городок, живший, в основном, оживленной торговлей. Теперь, когда Шэн и Цзин объединились, ситуация стала еще более выигрышной для купцов за счет меньшего риска, ранее бывшего неизбежным из-за близко расположенных границ, и, вероятно, еще через несколько лет город станет одной из ключевых точек развития торговли.       Сказать, что император своим появлением навел суету, означало бессовестно преуменьшить то столпотворение, которое за считанные минуты образовалось по сторонам главной улицы. Хуа Мэй задернула занавеску, отклоняясь назад, и осматривала совершенно чуждое ей место сквозь тонкую кисею.       — …Будет невежливо явиться нежданными, не дав времени подготовиться, — вырвалось у неё вполголоса, однако последняя попытка отложить неминуемое не была засчитана.       — Разумеется, я последовал обычаям. В значительной мере, — после короткой паузы добавил Таньтай Цзинь, давая понять, что все-таки попрал некие элементы свадебных традиций. Вероятно, это было связано с общением семей жениха и невесты; жених говорил сам за себя за неимением старших родственников, и услуги свахи также остались невостребованными.       Когда экипаж остановился, Хуа Мэй испытала детское желание вцепиться в штору и отказаться выходить. Увы, она не могла себе позволить подобного ребячества — Цзинь бы простил и посмеялся, но вот ей потери лица с рук себе не спустить, тем более, её поступки отражаются и на нем. Давать почву кривотолкам о том, что император выбрал недостойную женщину, — нет уж, увольте.       Поэтому, когда император под невнятный шум снаружи покинул экипаж, ей оставалось время лишь на один долгий успокаивающий вдох. После, заставив себя сменить удрученное выражение лица на нейтрально-вежливую полуулыбку из арсенала Е Бинчан, Хуа Мэй отодвинула тяжелую занавесь, закрывавшую проем, и вышла на верхнюю ступень приставленной к повозке лестницы. Первой опущенный взгляд увидел предложенную руку Цзиня; на её сердце стало немного легче, когда она вложила свою ладонь в его, позволяя помочь ей спуститься. Только стоя рядом с ним, рука в руке, Хуа Мэй подняла глаза, чтобы увидеть место, где провела детские годы.       Подворье отличалось от оставшегося в памяти настолько, что впору было просто забыть о прошлом, чем пытаться отыскать знакомые детали в открывшейся взору картине. Первым в глаза бросился дом — просторный, добротный; вторым Хуа Мэй заметила небольшой храм на месте прежнего дома. Столько лет прошло, а земля под ним все еще не цвела, выдавая печальное место, куда ударили молнии. Это было единственное, что осталось неизменным, будто сами Небеса хотели, чтобы хозяева двора не забывали об их воле, потому что в остальном этот двор ничем не выдавал давней бедности.       Изменились и люди. Оттягивая момент встречи глазами со старшим мужчиной, Хуа Мэй зацепилась взглядом за повзрослевшего первого старшего брата, за чьим плечом стояла, скромно потупясь, жена, а рядом топтались двое детей четырех-пяти лет — мальчик и девочка, должно быть, двойня. Узнать второго брата было легче, и семьей он еще не обзавелся, отчего от её сердца почему-то отлегло — будто она не понимала, что братья старше, что время для них шло так же, как и для неё!..       Но дольше всего, не слушая приветственных речей, Хуа Мэй недоверчиво смотрела на лицо женщины, стоявшей подле отца и выдававшей прищуром глаз и слегка поджатыми губами тщетно скрываемую досаду.       Хуа Мэй могла бы найти объяснение, но самообману совершенно не способствовали две девочки, в чьей внешности читался вклад в их рождение её отца; старшая из них была моложе неё лет на пятнадцать, а другой навскидку можно было дать лет шесть.       Она правда, действительно… убеждала себя, что пережить горе утраты и вновь обрести семейное счастье — это то, чего она пожелала бы любому. Что её отец, тосковавший годами и наконец пошедший дальше… судя по детям, довольно скоро после её ухода… не является исключением. И пусть бы он был вновь счастлив — Хуа Мэй была только рада, вспоминая тягостную атмосферу в доме в первые годы жизни!.. Если бы только у сердца не свернулось ядовитой змеей непонимание, почему счастье пришло в этот дом лишь после того, как о ней здесь остались одни воспоминания. А, может, и тех не осталось.       К счастью, у неё была возможность ненадолго ускользнуть от всеобщего внимания до семейного застолья, чтобы перевести дух.       Ноги сами привели её к храму, но заходить внутрь Хуа Мэй не стала, пораженная ощущением собственной чуждости этому месту; вместо этого она остановилась, полускрытая от посторонних взглядов опорами крыши, и рассеянно водила кончиком туфли по угольно-черному звездчатому пятну на земле.       — …Я давно не видел тебя, сяомэй, — тихий голос за спиной заставил её обернуться.       — Эргэ, — Хуа Мэй улыбнулась не в пример искреннее, чем немногим ранее.       — Ты выросла, — после паузы, наконец, добавил он, явно неуверенный в том, как себя с ней вести. Она тоже не знала.       — Мы все изменились. У дагэ уже собственная семья…       — Отец устроил его свадьбу шесть лет назад, после… — второй брат замялся, рука дернулась к затылку в узнаваемом с детства жесте, но он быстро себя поправил.       — После рождения третьей дочери? — вполголоса уточнила Хуа Мэй. — …Он женился? Давно?       — Через два года после твоего… ухода, — эргэ бросил на неё полный неловкости взгляд. — Отец по случаю помог одному попавшему в беду торговцу, как раз тогда здесь начали появляться обозы — севернее перевал Цзя, а там стали чаще происходить набеги на деревни. Держать путь в той стороне стало небезопасно, и торговый тракт сместился к югу. Господин И сохранил жизнь и избежал больших убытков благодаря отцу, потому предложил ему взять в жены свою старшую дочь. Он предлагал также значительное приданое с ней… Тогда деньги были очень нужны, и отец согласился, затем присоединившись к тестю в ведении дел. С тех пор, как госпожа И вошла в дом, дела пошли в гору. Одно только расстраивает её отца — то, что она все еще не родила сына.       — Что-то дается, что-то отнимается, — пробормотала Хуа Мэй, покачав головой. — Их дочери… очень похожи на него.       — Зато ты почти копия нашей матушки, — наверное, это объясняло, почему второй брат так пристально её рассматривал. В отличие от неё, он помнил лицо их матери.       — Должно быть, ему неудобно на меня смотреть, — неожиданно для себя холодно усмехнулась Хуа Мэй.       Брат не нашелся с ответом, но она и не ждала его. Окинув преисполненным горечью взглядом дом, в котором скрылись хозяева и гости, Хуа Мэй на миг поджала губы. Идти туда не хотелось…       — Госпожа, — со стороны приблизилась Цяо Хуэй. Её присутствие облегчало груз на сердце, и сочувствие в её глазах было неподдельным; это помогло Хуа Мэй отчасти восстановить самообладание. Они здесь ненадолго. Цзинь обещал, что они уедут сразу, как решат все вопросы.       В руках Цяо Хуэй был тщательно завернутый сверток; вероятно, она была занята привезенными дарами вместе с несколькими служанками, взятыми для сопровождения будущей императрицы. Надо полагать, она специально разыскала свою госпожу, ускользнувшую от общего внимания.       — Вас ждут, — лаконично заметила она и, дождавшись короткого кивка, направилась к дому.       Еще раз проследив глазами изгибы резных карнизов, Хуа Мэй поплелась туда же.       — Сяомэй, — окликнул второй брат, и она замерла, слегка повернув голову в его сторону. — Ты приехала с императором… Как так получилось? Как вышло, что он просит твоей руки?..       Это всех интересует, не так ли?       — Я оставалась человеком и проявила сострадание, — глухо ответила Хуа Мэй. — И была верна себе.       Это ведь не так много, разве нет?..       

***

      Кусок в горло не лез. Соблюдение формальностей требовало задержаться на день-другой, и Хуа Мэй едва удерживалась от того, чтобы не начать гонять палочками по тарелке верткий кусочек мяса, вымещая на нем досаду. Воистину, полный тайных смыслов разговор с Е Бинчан дался ей проще, чем этот ужин.       Она все еще чувствовала на себе постоянно следующий за ней недовольный взгляд госпожи И и испытывала соблазн ответить таким же пристальным взглядом. К сожалению, гляделки были довольно детской затеей, а Хуа Мэй все еще пыталась держать себя в руках и вести себя подобающе приличной воспитанной девушке.       Лицо Таньтай Цзиня, на протяжении всего ужина выслушивавшего хозяина дома со стоическим терпением, не меняло нейтрального выражения; зная его, она понимала, что и ему некомфортно в этой натянутой атмосфере. Туча непонимания висела над столом, но вопросов никто задавать не решался — и лишь любезности лились рекой, а двоякость ситуации только нагнетала общую неловкость.       Цзинь, явно чувствующий её подавленное настроение, подложил ей в тарелку фасоль; тронутая ненавязчивым жестом поддержки Хуа Мэй улыбнулась более открыто, чем за весь день, и неосознанно погладила его плечо, благодаря. Кто бы мог подумать, что именно это заставит госпожу И, сверлившую её глазами еще интенсивнее с момента, как никто не осмелился возразить императору и помешать его избраннице занять место рядом с ним, наконец разразиться замечанием:       — Неподобающее поведение говорит об отсутствии должного воспитания.       Интересно, в чей огород летел этот камень?..       Хуа Мэй не собиралась размышлять об этом. Ей показалось, что натянутая струна в её груди лопнула.       — Если Его Величество будет недоволен моим поведением, он сам мне об этом скажет, — прохладно заметила она, но голос её звенел.       Как и тишина, воцарившаяся над столом.       — …Что касается остальных присутствующих, — продолжила Хуа Мэй, выпрямляя спину. — То их мнение не имеет для меня того же значения.       Сорваться на грубость в отношении старших, как задевших её лично, так и не сделавших ничего дурного, ненароком зацепить и нервно замерших детей — это было совсем не то, чего она когда-либо хотела. Но её обида горела в груди и… ах, как же ясно она теперь понимала Е Бинчан, жившую с этим чувством с тех пор, как осознала свое положение в семье!.. Набирающая силу внутренняя истерика призывала встать и уйти, желательно, громко хлопнув при этом дверями, но Хуа Мэй все еще сидела на месте, судорожно сжимая кулаки и даже не пытаясь спрятать это свидетельство почти полной потери самообладания под столом.       Ладонь Цзиня, мягко опустившаяся на её побелевшие костяшки, немного ослабила этот узел смятенных чувств. Шорох подсказал ей, напряженно глядящей перед собой, что он повернулся к ней корпусом, и Хуа Мэй заставила шею двигаться, чтобы вскинуть на него раненый, слезящийся взгляд.       — Хочешь, мы закончим ужин? — негромко спросил Таньтай Цзинь, внимательно смотря ей в глаза. — Скажи мне, чего желаешь, и я сделаю это.       "Я люблю тебя", — первое, что захотела выпалить Хуа Мэй.       "Давай уедем", — второе, что попросилось на язык. И она знала, что он полностью серьезен и выполнит её просьбу, как только та будет озвучена.       Но еще Хуа Мэй не могла позволить, чтобы Цзинь потакал её слабостям. Если она не победит их сама, как станет сильнее, чтобы стать опорой ему так же, как он для неё?..       Медленно выдохнув, она вернула на лицо нейтральную полуулыбку и повернулась к столу.       — Приношу извинения за грубость, — хотя Хуа Мэй извинялась, это не помешало ей разжать ладонь и сместить её так, чтобы переплести пальцы с Цзинем в знак того, что понимает его поддержку и рада ей.       На сердце стало легче.       А мнения остальных все еще ничего для неё не значили.       

***

      Два дня прошли, как смутный сон. Львиную долю общения со своими родственниками Хуа Мэй малодушно оставила Цзиню, и тот не жаловался, но совесть её мучила все равно.       Она успела познакомиться с племянником и племянницей, не обошла вниманием и единокровных сестер, отчего-то смущавшихся в её присутствии, пару раз поговорила с братьями, усердно игнорировала госпожу И и так же старательно избегала отца.       На подворье с утра было шумно и суматошно; император готовился уезжать, и проводились последние приготовления к отбытию. Не желая все это время топтаться во дворе, где столпилось почти все семейство, Хуа Мэй решила напоследок посмотреть на затихший дом.       Старых вещей, которых она помнила с детских лет, предсказуемо не было, остались только мелочи, какие-то памятные и дорогие сердцу безделушки, разложенные на полках и почти задвинутые в сторону следами новой жизни семьи. Хуа Мэй не умела гневаться подолгу, и когда накал чувств слегка спал, она лишь немного сожалела о том, что её памяти здесь не за что зацепиться. Может быть, если бы сохранилось что-то, привычное ей, было бы легче провести эти два дня…       — …Дочь.       Хуа Мэй редко слышала этот голос обращенным к себе. Годы отразились на нем, сделав чуть хриплее, но в остальном он был все таким же — знакомым, привлекающим её внимание, но по-прежнему чужим.       — Не назовешь меня по имени? — она обернулась, наконец, встречаясь глазами с отцом. Тот дрожаще выдохнул, и всего на мгновение Хуа Мэй пожалела о резкости.       У неё были причины и для обиды, и для гнева. Но стоило ли оно того? Стоило ли тратить жизнь на бессмысленное лелеяние ран, оставленных чужой скорбью? Она не была виновата, но не могла исправить то, что из века в век люди винят в своих горестях того, на кого проще свалить несчастье. То лишь проявление человеческих слабостей; и у любого есть шанс вырасти над собой, а воспользоваться им или нет — каждый решает сам для себя.       И Хуа Мэй… больше не хотела цепляться за прошлое.       — Я… сожалею, — и она ему верила. Глядя в усталые глаза, под которыми залегли тени, читая скорбные раздумья по морщинкам, она верила, что за всю её жизнь — и ту, что она проживала под одной с ним крышей, и ту, когда он был лишен возможности узнать о ней хоть что-либо, — отец успел о многом подумать и о многом пожалеть.       Однажды в одну из вечерних бесед она расспрашивала Цзиня о том, что с ним происходило, пока они были в разлуке, и он упомянул о словах, брошенных ему Таньтай Минланом — об их отце, и о том, что тот на смертном одре ничего так не желал, как увидеть в последний раз когда-то отвергнутого сына. Хуа Мэй тогда спросила, беспокоит ли Цзиня это, злится ли он или же расстроен. Цзинь недолго размышлял над ответом и, в конце концов, сказал, что если бы это было возможно, он хотел бы встретиться с отцом. Но к тому моменту было уже слишком поздно — и для встреч, и для сожалений. Время ушло, и что-то исправить было уже нельзя. Поэтому он не зол и не расстроен; ему остается принять реальность такой, какая она есть, а сожаления только причиняют боль.       Вот только у Хуа Мэй есть эта возможность, которой не представилось Цзиню. Их отцы обошлись с ними несправедливо, но пришли к одному итогу — не иронично ли? Разница в том, что Хуа Мэй еще может навсегда разрубить этот узел в своем сердце.       — А я — нет, — спокойно ответила она. — Мне не жаль. Ты дал мне это имя, и оно прекрасно. Уголь дает жизнь огню, разгорается в очаге и дарит тепло дому. Что до сожалений… пусть развеются с дымом по ветру.       Хуа Мэй слишком долго притворялась, что прошлое не причиняло ей боли.       Хватит.       Ей пора идти дальше. Если сможет — пусть идет и он. Но дороги у них будут разными.       Она стояла перед отцом, ожидая, когда он, наконец, скажет то, ради чего искал с ней встречи. Что бы это ни было, оно не закроет бреши — однако поставит долгожданную точку.       — …Шэнмин, — спустя долгие минуты проронил отец, поднимая на неё взгляд, равно говоривший как о сожалениях, так и ясном понимании, что былого не исправить.       — Что? — Хуа Мэй чуть свела брови к переносице, недоуменно ища объяснение в его лице.       — Мне не постичь воли Небес, — негромко признал он. — Но и бросать на милость провидения то, что было подарено ими мне, был не должен.       — …Была бы я там, где я сейчас, поступи ты иначе?       — Небесам ведомо. За свои ошибки мне ответ держать… Я во многом тебе отказал, но кое-что еще могу дать, если пожелаешь принять последний подарок этого недостойного отца.       Хуа Мэй вопросительно склонила голову набок. Признание отцом вины перед ней смягчило узел в груди, и от того, как потянуть за выбившиеся петли, зависело, затянется он туже прежнего или же распустится и распадется, более не тревожа её сердце.       Сделав шаг к ней, отец подал ей доселе сжатую в его руке бумагу, на которой были тщательно выведены всего два иероглифа: "шэн" и "мин".       — …Надеюсь, для меня не слишком поздно дать тебе имя цзы. Теперь ты помолвлена и носишь шпильку, подаренную женихом. Позволь мне выполнить свой долг хотя бы сейчас, — отец помедлил, но все же протянул руку, чтобы едва ощутимо отвести от её лица выбившуюся из прически прядь. — Что я не ценил, для другого обернулось спасением и судьбой. Я буду молить Небеса о счастье для вас.       Хуа Мэй опустила глаза на врученный ей лист, неосознанно разглаживая чуть смятые уголки. Имя цзы… Она не думала, что получит его, и это не было чем-то, что действительно беспокоило её, но иметь это свидетельство запоздалого небезразличия было… утешающе.       — Мне не хватало официального имени, — наконец, проговорила она, приподнимая уголки губ. — Теперь не нужно волноваться об этом.       Пусть Хуа Мэй не сказала прямо, что принимает имя, в последний момент сформулировав ответ немногим более расплывчато, в уголках глаз отца собрались тонкие морщинки. Надо же… Она впервые видела, как он улыбается ей.       Узел распустился.       У самого порога Хуа Мэй остановилась, чтобы обернуться и напоследок сказать:       — …Живи счастливо.       Горя и так было пережито слишком много.       

***

      Таньтай Цзинь сошел с дороги в высокие, но прибитые к земле травы. Охрана, повинуясь повелительному жесту, осталась у экипажа; сам же император брел вперед, отстраненно созерцая открытый пейзаж.       Небо заволокло облаками, и где-то на линии горизонта размытым пятном шел дождь, а ветер волновал поле, порывами сгибая стебли, чтобы те упрямо поднимались вновь. Ивы шелестели прядями длинных ветвей, рождая круги на воде; Хуа Мэй попросила остановиться невдалеке от реки, куда она часто прибегала в детстве, и Таньтай Цзинь не видел ни единой причины отказывать ей в маленькой прихоти.       Ему не нужно было знать доподлинно о ранних годах жизни своей невесты, чтобы понимать, что эта поездка станет для неё испытанием. Даже того, что она ему рассказала, было достаточно для этого, и то, что Хуа Мэй находила в себе силы улыбаться ему и отвлекать от размышлений, как облегчить предстоящую ей встречу с прошлым, не обманывало его и ни в коей мере не уменьшало того, что её тяготило.       Таньтай Цзиню показалось, он почувствовал яростную обиду своей невесты кожей, когда её родственники встречали их в полном составе. Он не мог не задаваться вопросом, почувствовал бы то же самое, если бы имел возможность встретиться с отцом раньше и узнал, что тот нашел женщину, с которой связал судьбу после его матери, но не находил ответа. Лишь позже он понял, что Хуа Мэй разозлилась не из-за того, что её отец продолжил жить дальше; её ранило, что это случилось, когда она перестала мелькать у него перед глазами, напоминая о былом.       Её небольшая вспышка за ужином была вершиной того, что Хуа Мэй позволила себе показать. Знал ли он, сколько было скрыто, надежно спрятано в её сердце?..       Хуа Мэй — самое ценное, что есть у Таньтай Цзиня. Он не допустил бы, чтобы эта заноза прошлого продолжала причинять ей боль, которую она уседно делала вид, что не замечает. Поэтому он решил повлиять на ситуацию, поговорив с отцом невесты.       Если ранее господин Хуа деревенел в присутствии дочери, то при разговоре наедине Таньтай Цзинь смог понять, что тот, спустя столько лет, искренне сокрушается об упущенном времени — настолько, что готов был навлечь на себя императорский гнев, рассказав честно и о первых годах жизни Хуа Мэй, и о причине её бегства. Таньтай Цзиню действительно стоило немалых усилий не дать себе поддаться вспышке острого негодования, но покорение новой вершины самообладания дало свои плоды. Пусть и с неохотой, он поделился с тем некоторыми поступками его дочери, совершенными по отношению к нему, и добавил к этому лишь то, что дочь, которой господин Хуа когда-то отказал в семейном тепле, все же пронесла в себе человечность, спасшую его самого от бесконечного холода и безразличия, дав надежду и силы стать тем, кем он является сейчас.       Таньтай Цзинь знал, что господин Хуа набрался смелости поговорить с Хуа Мэй, но не спрашивал её о том, что он ей сказал; довольно было и того, что она выглядела спокойной, когда вышла из дома, и приняла первый и последний подарок отца.       Шэнмин.       "Спасительная".       "Жизнь и судьба".       Губы самопроизвольно сложились в легкую улыбку. Для человека простого господин Хуа был весьма проницателен и, подбирая дочери имена, неизменно попадал в цель.       Таньтай Цзинь, не скрывая своего присутствия, спустился на размытый берег, где под раскидистой ивой в нескольких шагах от кромки воды стояла его невеста. Вначале казалось, что Хуа Мэй смотрит себе под ноги, погрузившись в размышления, но, подойдя ближе, он увидел, как она на самом деле совершенно бездумно водит по мелкому песку длинным прутом, свободной ладонью потирая над сердцем. Черта за чертой на берег ложился иероглиф, который Таньтай Цзинь с любопытством прочитал:       — "Тань"?       — Да, — кивнула Хуа Мэй, ничуть не потревоженная его появлением за своим плечом, и тихо вздохнула, убирая руку от сердца. Император несколько секунд озадаченно следил за углубляющимися линиями, прежде чем с тихим смешком признал:       — Ты не мое имя пишешь. "Тань" как "уверенный", "безмятежный" — о чем это?       — …О далеком прошлом, — помедлив, ответила Хуа Мэй. Она отвела прут и шагнула назад, спокойно глядя, как мелкие волны, поднятые ветром, накатывают на иероглиф и плавно стирают его очертания. — Поедем домой?       В последний раз проследив за водой, размывающей тонкие борозды в песке, Таньтай Цзинь предложил невесте руку:       — Как пожелаешь.       Ива шелестела тонкими ветвями им на прощание.       

***

      Когда его присутствия потребовали на совете, Е Цинъюй полагал, что речь пойдет о восстановлении крепостей, и лишь услышав обращение императора к себе как к "главе Е", понял, что на этот раз Таньтай Цзинь собирался поставить точку в решении матримониальных вопросов. И это было вполне ожидаемо, учитывая, что он отправился к семье невесты за согласием её отца сразу после того, как поиски дали результат, и пробыл там ровно столько, сколько хватило бы для соблюдения приличий, — ждать и откладывать Таньтай Цзиню явно претило.       Не менее предсказуемым было и то, что министры, пытающиеся превозмочь упорство императора добиться желаемого в сердечных делах, старались отыскать иные аргументы для сдерживания. Было похоже, будто они в действительности полагали, что Таньтай Цзинь не станет разыскивать семью девушки, поскольку его остановит давность лет её ухода из отчего дома и неизвестность точного местоположения того. Однако тот, к их сокрушению, не отказался от своих намерений и продолжил гнуть свое.       Глядя на разочарованные лица, в которых читалось бессильное негодование на молодого строптивца на троне, Е Цинъюй боролся с настырно вылезающей на лицо улыбкой. Не то чтобы в этой ситуации было что-то забавное; ему просто казалось, что только теперь советники по-настоящему стали узнавать своего правителя и его характер.       Е Цинъюй мало знал о Таньтай Уцзи: имел представление о его правлении, поскольку начинал службу в годы, когда тот еще уверенно занимал трон Цзин, но о том, каким человеком был отец нынешнего императора, ему ничего известно не было. Иное дело — Таньтай Минлан, равно агрессивный как в своих действиях во время стычек на границах, так и по слухам о его личности. Еще с тех пор, как был дружен с Сяо Линем, генерал Е твердо знал, что члены одной семьи нередко могут быть совершенно друг на друга не похожи — что тут говорить, даже его собственной семьи это касалось. Поэтому он никогда не брался утверждать, что Таньтай Цзинь похож на отца или брата.       Еще в то время, когда заложник жил во дворце Шэн, Е Цинъюй видел его несколько раз, но не составил мнения, потому что встреченный им скрытный и молчаливый юноша напоминал собой омут — какие бы слова ему ни кричали, сколько бы камней в глубину ни бросали, ответом лишь тихий плеск да круги на воде. А как много тех камней скопилось, какие демоны в тех водах прячутся — того не видать, как и темного дна. Впервые генерал Е говорил с Таньтай Цзинем в поместье, и тогда не получил от общения ничего, кроме зеркальной глади вежливости и редких всплесков нрава. Только впоследствии, после побега заложника, у Е Цинъюя появилась возможность узреть разные стороны его натуры и сделать выводы.       В то время как сам Е Цинъюй, как и прочие, был взращен на почтении к старшим, их опыту и мнениям, Таньтай Цзинь рос сам по себе, сорняком, и любого рода почтение, как правило, только изображал при необходимости. Исключением являлись разве что те, кто заслужил его уважение, но впечатлить человека, взрослевшего в созерцании людских пороков и лицемерия, было отнюдь не просто. Еще сложнее было завоевать его доверие.       Министры, привыкшие к гибкому нраву императора, поискам компромиссных решений и обхождению им острых углов, предполагали, что, столкнувшись с их яростным непринятием неподходящей невесты, Таньтай Цзинь, даже если немного поартачится в силу молодости и неопытности, в конце концов, уступит им. Они были даже готовы поощрить покладистость смирением с тем, что бывшая служанка станет наложницей высокого ранга — по их разумению, это уже было немыслимой щедростью, учитывая низкое положение девушки. Однако неожиданно для них вопрос встал ребром, и сопротивление императора вышло за границы простого нежелания так легко отказываться от желаемого, даже если то не несло очевидной пользы трону. Таньтай Цзинь ясно выразил свое стремление добиться цели, и никакие их увещевания и упреки не шли впрок упрямцу.       Наблюдая за тем, как он неумолимо продавливает свое решение, Е Цинъюй не мог не думать, что обеим империям очень повезло с тем, что жизненные испытания закалили, но не ожесточили Таньтай Цзиня. Хотя во многом, полагал он, сохранение человечности того было следствием заботы Хуа Мэй. Не будь её, не подари она ему тепло, которого он не знал с детства, кто знает?.. не вылетели бы те камни из омута, метко целясь как по обидчикам, так и по тем, кто под раздачу случайно попал.       — …Ваше Величество, молю, прислушайтесь! — не выдержал чиновник в крайнем ряду, нервно тянущий подбородок к груди под пристальным взглядом Таньтай Цзиня. — Подобный брак пошатнет ваш авторитет среди знатных семейств, станет оскорблением им и лишит трон поддержки!       Таньтай Цзинь, чье терпение изрядно истощилось за эту встречу, на мгновение прикрыл глаза и раздраженно выдохнул. Аргумент в разных словесных вариациях звучал уже далеко не впервые и набил оскомину.       — Вот поэтому, — отбросив попытки держаться формальной речи, процедил он. — Здесь присутствует глава семьи Е.       Советники загомонили, явно восприняв эти слова как намек на то, что, по меньшей мере, потеря поддержки этого семейства трону не угрожает. Е Цинъюй тихо вздохнул и подумал, что им следовало бы научиться дослушивать императора — особенно когда тот планомерно переходит к внутренней злости такого уровня, что, того и гляди, обернется драконом.       — Ваше Величество! — еще один осмелевший, ближе к центру зала. — Это верно, генерал Е присягал вам на верность, но ваш долг перед государством — создать надежную опору, и узы брака…       Таньтай Цзинь поднял ладонь, пресекая его речь на полуслове. Это он тоже слышал много раз, не только в этот день, но и в последние недели.       — Глава Е.       — Ваше Величество, — Е Цинъюй поспешно отлип от стены зала, к которой незаметно прислонился спустя шичэнь утомительного обсуждения, и сложил руки перед собой, кланяясь.       — Я пригласил тебя сегодня, чтобы при всем собрании, — Таньтай Цзинь повел рукой, показывая. — Спросить твоего согласия на брак твоей старшей сестры со мной.       Несколько мгновений видела озадаченно-напряженная тишина. Следом та взорвалась непонимающими возгласами:       — Ваше Величество!..       — …Разве мы не предупреждали вас о том, что решение расторгнуть брак с Е Сиу было поспешным?..       — …Как на это посмотрят другие семьи? Что станут говорить люди?..       Таньтай Цзинь, совершенно не скрываясь, закатил глаза, чем заставил советников возмущенно поперхнуться воздухом, а Е Цинъюя — закусить щеку изнутри в попытке сдержать рвущийся смешок.       — Насколько мне известно, у главы Е две старших сестры, — с отчетливо слышимой язвительной ноткой произнес император. Генерал Е внутренне подобрался; Таньтай Цзинь нечасто язвил, и обычно ничего хорошего это не предвещало — слишком близко к готовности устранить проблему чисто силовым способом. — И интересует меня первая из них.       Еще одна короткая пауза сменилась недоверчивым бормотанием.       — Невозможно!..       — …Вторая госпожа Е — наложница принца Шэн, этот брак не может быть заключен…       — …она дочь наложницы. Отменить развод с третьей госпожой было бы благоразумнее…       Но все резко стихли, стоило Таньтай Цзиню подняться на ноги. Теперь, когда император возвышался над всеми присутствующими и не прятал ауры раздражения, никто не смел высказаться вперед него.       — Об отмене развода с Е Сиу не может быть и речи, — отрывисто сказал он, цепко оглядывая зал. Решившихся возразить не нашлось. — Е Бинчан воспитана так, как подобает её статусу, и известна благонравием и иными добродетелями. Кроме того, основываясь на причинении ей зла со стороны принца Сяо Линя, я расторг их брак, и вторая госпожа Е свободна. Её семья имеет долгую историю и множество заслуг; женившись на женщине из этой семьи, я проявлю должное почтение знатным родам обеих империй. Я намерен связать себя узами брака с Е Бинчан и даровать ей титул гуйфэй. Глава Е?       Если Таньтай Цзинь изначально и намеревался подвести разговор к этой теме более деликатно, то терпения его явно не хватило, и это ощущение натянувшейся струны повисло в воздухе, заставляя всех дышать через раз.       — Для меня честь благословить этот брак, — лаконично ответил Е Цинъюй, снова кланяясь. Он ничуть не покривил душой; как бы его ни удручали мысли о том, что сестры снова не поделили одного мужчину, Таньтай Цзинь внушал ему доверие, и он верил, что тот позаботится о Бинчан.       Советники забормотали, заламывая руки, но громогласно возмущаться больше не решались — решение императора было лучшим компромиссом, которого они могли добиться, если учесть, что воздух вокруг того сгустился, вызывая на коже ощущение покалывания от вырвавшейся, но пока не направленной ци.       Несмотря на то, что, будучи дочерью главной супруги, третья госпожа Е была более подходящим выбором, министры не могли отрицать, что её вздорный характер и поведение, неоднократно становившиеся причиной громких скандалов, не должны быть чертами императорской жены или наложницы. Оттого Е Бинчан, пусть её статус был ниже, обладала несравненно бόльшими достоинствами, нежели её младшая сестра. Кроме этого, отсутствие преграды в виде прежнего брака второй госпожи Е с принцем Шэн говорило о том, что император не только тщательно обдумал и взвесил свое решение, но и заранее позаботился о том, чтобы соблюсти все формальности.       Е Бинчан, исходя из её характера и манер, несомненно, была достойна обещанного ей высокого титула; и советникам пришлось столкнуться с равным нежеланием видеть в будущей императрице как простолюдинку, так и дочь наложницы. Поэтому то, что второй госпоже Е надлежало стать гуйфэй, немного успокоило их, а с тем, что такой выбор, опирающийся на бесконечно повторяемые ими аргументы, был сделан императором, чтобы они учли его пожелания, как он — их, им оставалось лишь примириться.       Поддержка знатных семейств была крайне важна, но, с неохотой признавали министры, являлась не единственной опорой, в которой нуждался трон. И то, что слухи о бывшей служанке и Таньтай Цзине в народе и войске разошлись небывало широко, также могло послужить благим образом. Происходящее нарушало заведенные сотни лет назад порядки, но иного пути, кроме как согласиться на предложенное мирное решение и извлечь из него пользу, советники не видели.       Лучше так, чем безобразные скандалы и распри с престолонаследием впоследствии. Империя Цзин избежала больших бед по воле случая, когда, не иначе как чудом, трон удалось сохранить за правившей множество поколений династией. Министры не могли допустить, чтобы личные чувства императора, избранного Небесами, объединившего враждовавшие государства и правившего справедливо, привели к краху достигнутого, если он заупрямится.       Таньтай Цзинь ясно давал понять, что не собирается посвящать всего себя долгу и будет неуклонно искать баланс. Тоскливо вздыхая и сетуя на горячность молодости, советники могли только поблагодарить Небеса за то, что он хотя бы готов был в чем-то идти навстречу, и… согласиться.       Каждый понимал, что большего дракон не уступит.       После того, как палате ритуалов было велено определить благоприятные дни, а указы были заверены, Е Цинъюй сопровождал чиновника, несущего волю императора, в поместье Е. Он не присутствовал, когда в прошлый раз семья получала указ о свадьбе; сейчас казалось, это было очень давно, хотя прошло немногим меньше года.       Родные собрались во внутреннем дворе; Е Цинъюй успел уловить нахмуренное выражение лица отца, прежде чем тот скрыл его поклоном посланнику императора. Было заметно, что не хватает присутствия самой виновницы переполоха, но необходимости объявить указ её семье это не отменяло. Е Цинъюй нехотя признавался самому себе, что почти рад тому, что Бинчан во дворце, а не здесь — он не желал и представлять, чем все могло бы обернуться, навести сестра поместье этим утром. Он искоса наблюдал за Сиу — подавленной, хранящей печать тяжелых раздумий на лице — и поневоле испытал сочувствие к ней, хотя и знал, что в своих бедах она повинна сама.       По мере того, как чиновник торжественно излагал волю Таньтай Цзиня, краски окончательно схлынули с её лица, оставив только по-прежнему яркие глаза, наполненные теперь потрясением и отчаянным неверием. Пальцы Е Цинъюя дернулись, едва не сжавшись в кулаки; он тревожился, как бы сестра снова не выкинула что-то, что поставит её жизнь под угрозу — терпение императора не бесконечно. Даже его усилий по смягчению последствий однажды может не хватить, и Таньтай Цзинь будет в полном праве припомнить ей каждую совершенную ошибку.       В противовес Сиу, лица других членов семьи вслед за удивлением озарились надеждой и плохо скрытым облегчением. Нетрудно было понять, что после развода императора с Сиу их тревожило положение семьи и грядущее; теперь же, когда связь брачными узами восстановилась, пусть и иным образом, их беспокойство существенно умерилось.       Сомнения читались только на лице умудренной годами бабушки. Е Цинъюй не был уверен, связано ли это с тем, что её любимица осталась ни с чем, или же её волнение было отражением его собственного. Это было бы неудивительно; вражда сестер до сих пор не приводила семью ни к чему хорошему, ставя их в центр скандалов и испытывая верность. Оставалось надеяться, что Сиу извлекла опыт из прежних ошибок и не совершит новых опрометчивых шагов.       Верил ли он в это?.. Е Цинъюй малодушно не давал себе ответа на этот вопрос.       — …Одного не пойму, — размышлял вслух Е Цзэюй, после того, как посланник дворца оставил их, и над двором, как пчелиное жужжание, поднялись оживленные обсуждения. — Раньше ходили слухи о том, что император влюблен в Бинчан, но теперь ведь…       Он поозирался по сторонам и нашел взглядом медленно двигавшегося к воротам Е Цинъюя.       — Брат! — воодушевленно махнул рукой Цзэюй. — Почему так вышло?       Е Цинъюй остановился, чувствуя, как к нему поворачивается все больше голов. И что на это можно ответить?..       — Сестра…       "…согласилась раньше, чем получила развод с Сяо Линем".       — …заключила соглашение с Его Величеством, — лаконично ответил он и, поклонившись старшим, оставил их прежде, чем ему задали еще больше неудобных вопросов, на которые он не знал, как отвечать.       Что бы между собой ни решили Таньтай Цзинь и Бинчан, не ему об этом судить. Довольно и того, что теперь у Е Цинъюя было намного больше уверенности в будущем сестры, нежели ранее, пока она была замужем за Сяо Линем.       Для него это было важнее прочего.       

***

      Получив указ о свадьбе, Хуа Мэй была ошеломлена, хотя знала, что должна ожидать его со дня на день. Но каким бы твердым ни было знание, сердце все равно радостно забилось, а глаза непроизвольно увлажнились; ведь помимо того, что они с Цзинем совершат поклоны, это означало, что его упорство не прошло даром и он добился того, к чему стремился.       Хуа Мэй не могла распознать, за кого в ней больше радости: за себя, за него или же за них обоих — и чувствовала, что ей нужно выбраться из покоев, пока сила её смущенных мыслей не начала двигать предметы в комнатах. Исхоженные вдоль и поперек дворцовые сады не отвлекали в достаточной мере, но это было лучше, чем оставаться в четырех стенах.       Казалось, схожие мысли вывели на тропинки садов и Е Бинчан. Столкнувшись с ней, Хуа Мэй запнулась уже на обращении — слухи во дворце оказались воистину молниеносными, как будто слуги забывали о своих обязанностях, едва услышав сочную сплетню, и тут же бежали поделиться ей со знакомыми. Благодаря этому со стражей, стоявшей у тронного зала, и прислугой, следившей за жаровнями, уже разнеслись вести о двух свадебных указах. Теперь и Хуа Мэй, и Е Бинчан были невестами Таньтай Цзиня; и первая не была уверена, что прежнее официальное обращение уместно.       Её смятение не осталось незамеченным, и Е Бинчан первой предложила решение, внимательно считывая реакцию:       — Позволь поздравить тебя со скорым замужеством, Хуа Мэй.       Отказ от формальностей немного успокоил, но не избавил от неловкости совсем.       — Взаимно, — только и смогла ответить она, пытаясь совладать с неудержимым смущением. Вот уж не думалось ей, что однажды она окажется в таком странном положении!..       Помогло ей то, что она случайно подметила, опустив мечущийся взгляд, — пальцы сложенных у живота рук Е Бинчан мелко перебирали края рукавов, выдавая схожее волнение. Увидев этот жест, Хуа Мэй внезапно переоценила ситуацию и посмотрела на неё со стороны другой девушки; для неё, без сомнений, все выглядело не менее запутанным. Обе невесты, да; но их разнило все остальное: Е Бинчан прежде уже была замужем, была старше и явно искушеннее в вопросах придворных игр, но при этом императрицей предстояло стать Хуа Мэй, которая когда-то — вот ирония!.. — была той, кто прислуживал ей во время того визита в императорский дворец Шэн, обернувшегося первой встречей с Таньтай Цзинем.       Неудивительно, что им было трудно понять даже то, как называть друг друга. Судьба заливисто смеялась, то и дело меняя расклад карт, и их положение менялось столь же причудливо.       И все же, несмотря на это, их цель оставалась общей. У них были разные причины желать благополучия Таньтай Цзиня, от которого в значительной степени зависели они обе, но, как он был их опорой, так и им предстояло быть его поддержкой. В этом мысли обеих сходились неукоснительно.       — …Я собиралась пройтись по рынку, — подумав, произнесла Хуа Мэй и вопросительно подняла глаза на Е Бинчан. — Если у тебя нет иных планов, хочешь присоединиться?       В конце концов, чем быстрее они привыкнут к обществу друг друга, тем спокойнее будет атмосфера. Идея выйти за пределы дворца была спонтанной, но вполне могла поспособствовать облегчению ощущения неловкости.       — С удовольствием, — улыбка Е Бинчан по-прежнему поражала своей выверенностью, но отчего-то выглядела чуть более открытой, чем обычно.       Бродя по торговым рядам, Хуа Мэй просто с интересом посматривала по сторонам, краем глаза замечая нескольких Стражей теней, неизменно следующих за ними. Разговор упорно не желал завязываться, однако спустя пару палочек благовоний необходимость заполнять тишину словами отступила; до комфорта было еще далеко, но, по крайней мере, они могли идти рядом и молчать без настойчивого стремления поскорее раскланяться и разойтись.       Напротив, через некоторое время они обнаружили, что сталкиваются локтями — причиной тому было то, что в столице Цзин теперь было не так уж мало переселенцев из Шэн, среди которых были те, кому доводилось видеть вторую госпожу Е. Додумать, кем является идущая рядом с ней девушка, чьи одежды и украшения, может, и выглядели скромными, но для зоркого глаза выдавали истинную цену, было не так уж сложно.       И кто бы мог подумать, что повышенное внимание помогает сближению лучше разговоров?..       Хуа Мэй поймала себя на невольной улыбке.       Она была так поглощена размышлениями об этом, что не сразу заметила, как Е Бинчан замедлилась, и опередила её на шаг, прежде чем остановиться. Вопрос в её взгляде остался без ответа, но, посмотрев туда, куда устремились глаза спутницы, Хуа Мэй поняла причину заминки и с трудом подавила большой вдох для придания себе устойчивости.       Не более чем в чжане от них так же замерла Е Сиу, за плечом которой маячила погрустневшая Чунь Тао.       Воистину, та встреча, которой никто из них не хотел.       Глядя на застывшую напротив Ли Сусу, Хуа Мэй испытывала смешанное чувство, в котором поровну было здравой опаски и необъяснимой жалости. Выглядела та отнюдь не разозленной и совсем не целеустремленной, на бледном лице ясно читалась только мрачная предрешенность, под которой ворочалось подавляемое отчаяние. Это зрелище не вызывало никакого торжества — напротив, Хуа Мэй хотелось отвести глаза. Она знала, что Ли Сусу смотрит на Таньтай Цзиня не так, как она, что видит в нем только того, кто разрушил её мир, и никогда не пыталась взглянуть на него иначе, — но избавиться от искры сочувствия не могла, даже если это была всего лишь искра рядом с костром справедливых опасений.       Грудь Ли Сусу часто вздымалась, будто та хотела что-то сказать, но слова никак не шли. Хуа Мэй вполне понимала это ощущение, она и сама в эту минуту не знала, как себя повести, и только растерянно смотрела в темные глаза, под которыми залегли усталые тени.       Её локтя коснулись тонкие пальцы.       — Нам стоит продолжить путь, — тихо, но настойчиво произнесла Е Бинчан, и Хуа Мэй согласилась, какой бы смысл ни был вложен в эти слова. Здесь не место для сцены, и цель их видна ясно — задерживаться ни к чему.       Совершив небольшое усилие над собой, чтобы сделать первый шаг, Хуа Мэй медленно двинулась вперед, но, когда она проходила мимо Ли Сусу, на её предплечье сомкнулась отчаянная хватка. Та по-прежнему лишь хватала ртом воздух, пытаясь удержать момент, её глаза слезились, а брови беспомощно сошлись к переносице. Поджав губы, Хуа Мэй потянула руку на себя, но частое дыхание рядом вдруг замерло, словно Ли Сусу поразило что-то, что смело напрочь все смятенные мысли.       Их взгляды скрестились, и Хуа Мэй отступила на шаг, ошеломленная тем потрясением, которое осветило расширившиеся глаза напротив.       — Ты… — Ли Сусу отдернула руку, неосознанно сжав пальцы в другой ладони. С её губ сорвался нервный смешок, и она резко отвернула голову, уставясь вдаль неверящим взглядом.       Что бы это ни значило, Хуа Мэй не успела даже подумать выяснить — Ли Сусу сорвалась с места, больше не замечая их, как будто её полностью поглотили лихорадочные раздумья о чем-то. Е Бинчан вновь прикоснулась к её локтю.       — Не нужно задерживаться здесь и привлекать внимание.       Кивнув, но едва ли уделив внимание услышанному, Хуа Мэй продолжила идти. Произошедшее озадачивало, но понимала ли она в действительности, что занимало мысли Ли Сусу? Узнать, что так потрясло ту, очевидных способов не было; лучшее, что можно сделать, — быть внимательной и готовой к неожиданностям.       Ну… Насколько это вообще возможно.       Хуа Мэй тихо вздохнула, поднимая глаза к небу. Чего ей ждать? Она даже не была уверена, что хочет знать ответ. С тех пор, как она своим появлением вмешалась в ход событий, известный путь петлял прихотливо, то удаляясь в сторону, прежде невиданную, то под смешки судьбы возвращался к знакомым событиям, привольно их искажая.       Гадать бессмысленно. Но, глядя на собирающиеся тучи, Хуа Мэй подумала, что значения это не имеет.       Важно лишь, чтобы её стремление к цели оставалось ясным.