Глава 22

                    Пянь Жань была заинтригована.       С тех пор, как нити любви вернулись к ней, ей пришлось отстраниться от Е Цинъюя — рядом с ним она не могла мыслить ясно, и разобраться в собственных чувствах, которых стало слишком много, было сложнее, чем представлялось. Поэтому его регулярные отъезды поначалу не занимали её внимания, и то, что генерал Е не настаивал на постоянном нахождении с ней, дало ей необходимое время.       Даже без нитей пережить скорбь и боль утраты — мучительно, и Пянь Жань горевала годами, пытаясь отыскать Цзян Чжао или хотя бы память о нем. Ей казалось, это поможет, но время шло, а следов не было. То, что она искала, пришло к ней неожиданно и обрушилось на неё, когда она не была к тому готова; застарелое горе обострилось, а невозможность такой малости, как найти место, где он погиб, внушала бессилие.       Однако… время лечило. И во многом облегчение пришло с осознанием, что она не одинока, как прежде, и сердце, вновь обретшее нити любви, вело её к тому, кто полюбил её.       Поэтому, когда Пянь Жань обнаружила, что Е Цинъюй продолжает отлучаться из столицы вместо того, чтобы, как раньше, искать её общества, подняло голову лисье любопытство. Проследить за тем, кто не скрывался, труда не составляло; но, оказавшись на развилке дорог, одна из которых вела к столице Шэн, она ненадолго замерла.       Что делать Е Цинъюю в Шэн, если не Таньтай Цзинь послал его туда?.. В том, что генерал выполняет какое-либо поручение, Пянь Жань сомневалась — случись так, скорее всего, она бы об этом знала. Безусловно, всегда оставался шанс на тайное повеление, но, будь это так, Е Цинъюй вел бы себя скрытнее. Он же открыто держал путь в Шэн. Сощурившись в начавшем оформляться подозрении, она последовала за ним.       Увиденное… удивило, наверное, лишь в первые мгновения.       До стен столицы Шэн от этого места было недалеко — почти столько, сколько представлялось из рассказа Е Бинчан о встрече с Цзян Чжао. Жаль… что Пянь Жань в своих собственных поисках не успела добраться сюда, но, может быть, это было милосердно к ней. Она нашла его погребенным, получившим дань уважения. Это было больше, чем то, на что ей оставалось надеяться в прошлые годы.       Что не вызвало и толики удивления, а лишь отозвалось теплом в сердце, — это то, что Е Цинъюй был тем, кто отыскал место упокоения Цзян Чжао и сделал это для него.       — …Хоть мы родились в одной стране и оба воины, — услышала Пянь Жань, бесшумно подбираясь ближе. — У нас не было шанса встретиться. Ты достойный сын Шэн, ты погиб тут, но ты умер за свою страну. Эта чаша — в знак уважения.       Ей, стоявшей за спиной генерала Е, было не видно его лица, но по движениям плеч и рук она угадывала, что он поднял наполненную чашу, а следом — пролил ту, что предназначалась Цзян Чжао.       — Вторая чаша — знак моей зависти. Ты убит на войне, но твоя душа жива не только на родине, но и в сердцах людей. В своем сердце она всегда будет любить тебя, думать о тебе и скучать… грустить и радоваться за тебя. Что бы ни было в будущем, она до конца жизни тебя не забудет. И за это я восхищаюсь ей. Хоть она и демон с долгой жизнью, она выбрала полюбить смертного, и её чувства никогда не изменятся.       Пянь Жань прикрыла глаза. Её чувства… были в смятении. Отчасти Е Цинъюй был прав — память о Цзян Чжао и проведенном с ним времени никогда не изгладится из её сердца. Но так ли вечна и нерушима эта привязанность? Думает ли он, что всю свою многовековую жизнь она обречена любить лишь того, чью гибель уже оплакала?..       — Иногда я думаю: если бы тоже погиб в бою, для меня, как и для тебя, нашлось бы место в её сердце, но… Это всего лишь мысли. Я не хочу, чтобы она была одна. Хочу жить и быть с ней рядом, чтобы любить и защищать. Хочу провести свою краткую жизнь с ней.       Всего на миг, когда она услышала первые слова, в её сердце вспыхнуло негодование. Не от того, что эту надежду можно было назвать самонадеянностью, но потому что Пянь Жань, едва лишь допустив подобную возможность, испытала острое непринятие — одна мысль о гибели Е Цинъюя отдавалась эхом уже знакомого, невыносимого чувства потери.       Никогда… Ни при каких обстоятельствах… она помыслить не может, что допустит повторения. И дело не в её собственной скорби. Просто…       Это Е Цинъюй был тем, кого не остановило даже отсутствие нитей. Который не побоялся любить её, безответную, не пожалел своего сердца для неё. Убедил принять его любовь, хотя знал, что не получит взаимности, и был готов всю жизнь мириться с этим.       — Если твоя душа в этой земле, не переживай — я хорошо позабочусь о ней. Я, Е Цинъюй, буду любить её до конца жизни. Никогда её не подведу.       Пянь Жань ничуть не сомневалась и верила — Цзян Чжао, где бы ни была его душа, тоже услышал эту искренность. Глядя, как Е Цинъюй поднимает вторую чашу, она больше не могла оставаться за его спиной и молчаливо наблюдать.       — Почему бы тебе… не сказать эти сладкие речи мне в лицо?       Выражение лица резко вставшего и развернувшегося к ней Е Цинъюя лишь на миг выдало то, что она застала его врасплох, сменившись затем тенью растерянности под привычной сосредоточенностью.       — Спасибо, — тихо проронила она, взглянув на надгробный камень. — Что нашел его. Я тоже искала его по окраинам, но упустила нужное место. Думала, за столько лет его кости давно истлели.       — Я знаю, как Шэн ведут войну. Возвращаясь с фронта, воины выбирают несколько путей, поэтому я…       Ему, несомненно, было проще зацепиться за возможность объяснить ход своих мыслей и поисков, что заставило Пянь Жань чуть снисходительно улыбнуться — эта черта Е Цинъюя была давно ей знакома, его манера концентрировать внимание на мелочах, чтобы сделать вид, что не замечает большего. Так он сохранял трезвость мыслей, но ей сейчас не было нужно, чтобы он держал себя в руках и остранялся, как в последние дни, следуя её же просьбе дать ей время и пространство.       — …Поэтому ты ходил к нему за моей спиной? — закончила она за него. Это заставило его запнуться на полуслове, а Пянь Жань, сбив поток оправданий, опустилась перед надгробием. — Цзян Чжао, — голос сорвался на полушепот, и уголки её губ слабо дернулись вверх. — Этот человек тебе не врал. Сейчас я живу отлично, и я счастлива.       Подняв наполненную чашу, Пянь Жань, наверное, впервые за последние недели улыбнулась по-настоящему тепло и искренне. Её сердце знало ответ на чувства, что отдал ей без тени сомнений Е Цинъюй, и её душу грело знание, что Цзян Чжао был бы рад за неё.       — Я нашла того, с кем провести жизнь.       А о том, чтобы его жизнь не закончилась, когда придет срок смертного существа, она позаботится.       И когда Пянь Жань обернулась к Е Цинъюю, попадая в его объятия, и коснулась его губ своими, малая толика лисьих сил растворилась в поцелуе.       

***

      Выбирая благоприятный день из предложенных палатой ритуалов, Таньтай Цзинь ничтоже сумняшеся указал на ближайший; советникам оставалось только примириться с нетерпеливостью императора и исполнять приказ подготовить все к свадьбе.       Хуа Мэй приняла известие об этом стоически — хотя в своем сердце она была рада, упорно не могла отделаться от ощущения чрезмерной спешки, но так же уверенно списывала смутные предчувствия на мандраж и паранойю, порожденную памятью, которая вселяла опаску по отношению к свадьбам.       Рассуждая рационально, она понимала, что поводов для беспокойства у неё нет. Их с Цзинем свадьба никак не могла завершиться так, как она помнила, по меньшей мере, по той причине, что невестой была не Ли Сусу. Хуа Мэй не знала доподлинно, заполучила ли та слезу Цзиня после Бренной жизни, но абсолютно уверена была в том, какие отношения их связывали — никакие, а то и изрядно оттененные презрением и неприятием с одной стороны, и ненавистью с другой. Поэтому, даже если слеза все же попала в руки Ли Сусу, это ничего не значило, и капля так и осталась всего лишь каплей. Не было объективных причин считать, что у неё есть возможность добиться своего.       И все же, тревожность не раз поднимала голову во время активно развернувшейся подготовки к свадьбе. Хуа Мэй проводила это время в попытках самовнушения, уговаривая себя не волноваться беспричинно, а другим — Пянь Жань и Цяо Хуэй, не оставлявшим её надолго одну — улыбалась и успокаивала их, говоря, что лишь нервничает из-за приближающейся церемонии.       Тогда ей и напомнили о свадебной традиции, согласно которой невеста должна была самостоятельно вышить лотосы на вуали. Для Хуа Мэй это не представляло сложности, и она даже не думала, что Цзинь наведается к ней, чтобы устроиться рядом и с любопытством следить, как стежок за стежком споро ложится на ткань.       — …Довольно плотная, — пробормотала она, смутно припоминая почти полупрозрачную вуаль Ли Сусу. Эта выглядела намного менее проницаемой для глаз.       — Тебя будут сопровождать, — негромко откликнулся Цзинь. — Просто не спеши.       Хуа Мэй сдавленно фыркнула, заслужив удивленный взгляд.       — И это говорит мне тот, кто пожелал устроить свадьбу в ближайший благоприятный день, не обращая внимания на знамения, — пояснила свой смешок она.       Таньтай Цзинь забавно вскинул голову.       — Я не хочу ждать свадьбы, но на самой церемонии, так и быть, подожду.       — "Так и быть", значит? — шутливо передразнила Хуа Мэй, делая вид, что целится в него иголкой, и тут же замерла, отдергивая руку. Такими вещами даже шутить нельзя.       К счастью, на её резкое движение он не отреагировал, подумав, что она, должно быть, спохватилась, что затянет нити на вышивке.       — Дай мне, — не то попросил, не то потребовал Цзинь, блестя глазами. Хуа Мэй уступила ему пяльца с вопросительным взглядом.       На её глазах Таньтай Цзинь задумчиво проследил линии рисунка и взялся за иглу. Несколько минут она молчаливо наблюдала за тем, как сосредоточенно он прокладывает стежки — медленнее, чем она, но с такой самоотдачей, что лицо само собой расплывалось в нелепо осчастливленной улыбке.       — Традиция предписывает невесте самой вышивать свадебную вуаль, — напомнила она, но не сделала и попытки вернуть уведенную вышивку.       — Но её продолжение гласит, что для достижения гармонии и счастья пара должна вышить эти лотосы вместе, — ответно улыбнулся Цзинь, оторвав взгляд от красной ткани лишь на мгновение. — Ты уже завершила самый большой цветок. Позволь мне довести дело до конца.       Хуа Мэй сделала вид, что её щеки не окрасились румянцем до ушей и шеи.       — Хорошо, — кивнула она. — Тогда, раз тебе остались прочие лотосы, я выровняю счет, добавив еще несколько цветов.       — Каких? — на этот раз Цзинь предупреждающе отвел руку с иглой от ткани, чтобы не оставить зацепки, и перевел свое внимание на неё.       Хуа Мэй ненадолго задумалась, но ответ в её сознании не заставил себя ждать.       — Красные камелии. Считается, что этот цветок символизирует неугасающую любовь и верность. Он также означает "Ты — пламя в моем сердце".       Её тон был вполне обыкновенным, но Таньтай Цзинь следил, как с её губ срываются слова, неотрывно и, пожалуй, слишком заинтересованно. Несколько мгновений он сидел рядом неподвижно, словно в засаде, а затем порывисто подался вперед; Хуа Мэй, сбитая с толку внезапным поцелуем, распахнула шире глаза, прежде чем успокоилась и позволила векам опуститься. К спонтанности Цзиня в некоторых деликатных вопросах ей придется привыкнуть… Обмен легкими касаниями на этот раз миновал быстро, уступив неспешным притираниям. Когда Хуа Мэй разомкнула губы, приглашая углубить поцелуй, Цзинь не преминул прихватить её нижнюю губу своими, дразня. В отместку она слегка куснула его, ловя придушенный смешок, и…       И затем, отпрянув, смеялась уже она, потому что за стуком в дверь безошибочно угадывался единственно возможный гость.       — …Ваше Величество? Вы просили напомнить о собрании в начале следующей стражи.       Косо глянув на свечи и сместившиеся полупрозрачные солнечные дорожки, Таньтай Цзинь длинно выдохнул и бессознательно махнул рукой, будто отсылал Нянь Байюя, но через мгновение сообразил, что тот за дверью и его жеста не видел.       — Я скоро буду, — отозвался так недовольно, словно его от государственных дел отвлекали, а не привлекали к ним.       Приглушенные шаги указали на то, что глава Стражей теней, исполнив порученное, удалился.       — На этот раз он вовремя, — фыркнула Хуа Мэй. Её глаза смеялись. — Два дня императору не подождать.       Таньтай Цзинь выглядел пристыженным, будто усердно старающийся казаться воплощением невинности кот, которого застукали за шалопутством и пригрозили тапком. Он поднялся резко и, пока рваными движениями оправлял одежды, Хуа Мэй про себя потешалась над поспешно изображенным невозмутимым лицом и порозовевшими ушами.       Перед тем, как деловито припустить к выходу, Цзинь коротко предупредил:       — Я вернусь, — и тут же указал на оставленную без внимания вышивку, видимо, решив, что она может отнести его обещание к чему-то другому.       — Буду очень ждать, — хихикнула Хуа Мэй и, не выдержав уморительности ситуации, повалилась с приглушенным рукавами смехом на кровать, когда императора как ветром сдуло за двери её покоев.       За лотосами, конечно, он позже вернулся, но так рдел, периодически посматривая на неё, что Хуа Мэй сочла за лучшее притвориться читающей, чтобы не смущать жениха неуместными для привычных порядков насмешками.       Солнце в тот день скрылось рано, еще до заката скатившись в затянувшие горизонт тучи.       В отличие от прошлогодней осени, с её рано пришедшей непогодой, эта осень радовала теплом, сменяющимся умеренной прохладой, и была во всех отношениях ясной. Оттого казалось странным, что при отсутствии каких-либо предвещающих знаков погода в последние дни перед императорской свадьбой начала неумолимо клониться к промозглости и бродящей на линии горизонта грозе.       Хуа Мэй, чья жизнь была тесно связана с грозой, только беспокойно всматривалась в смурное небо, искала в нем ответы на свои вопросы — и не находила.       Небеса сами решат, когда сказать свое слово.       

***

      Пурпур светился холодно, почти мертвенно.       Это не удивляло — артефакт, вобравший в себя силу убиенных, не мог служить источником жизни. Сан Цзю напрасно надеялась что-то исправить, прибегнув к его мощи; держа в руках стылый холод, истекающий десятитысячелетней обидой, Ли Сусу как никогда ясно понимала, почему все временные владельцы Сгинувшего Нефрита очень скоро были им поглощены или доведены до трагического финала.       Иного и быть не может, если идти против естественного порядка.       И её снедал вопрос, возникший в разуме давно, но оформившийся считанные недели назад: уничтожить злую сущность и убить бога демонов — это против естественного порядка? Что есть естественный порядок?       Взрослея в клане, она привыкла считать, что со злом должно бороться, и это не вызывало никаких внутренних противоречий. Хаос был повсюду; не было ни единой причины думать, что существует некий баланс сил. Если он и был, то оказался нещадно перевешен богом демонов.       Но… Ли Сусу прожила здесь почти год. Многое произошло с ней, а о том, что происходило вокруг, она всего не знала. Но различия с привычным миром до сих пор бросались в глаза, и оттого её раздумья становились все тягостнее. В некоторые моменты внутри все сжималось и переполнялось тоскливым желанием… просто остаться. Жить с семьей, хоть и мириться с последствиями и своих поступков, и проделок истинной владелицы этого тела, — даже притворяться Е Сиу (в меру, конечно) она была готова в эти мгновения слабости.       Ей хотелось покоя. Просто жить без необходимости думать о сотнях тысяч жизней, о будущем спустя пятьсот лет, но это были такие малодушные порывы, что Ли Сусу мысленно бранила себя и заставляла вспомнить день, приведший к её нынешнему существованию. Убеждала себя, что покой подождет, пока она завершит свою миссию. Но с каждым днем… её решимость таяла, удрученная сомнениями.       Зло всегда существовало. Люди не все были благородны и честны, а демоны не всегда сеяли хаос. Это сбивало её с толку. Не давало мыслить привычными категориями. Вдумываться в мир вокруг было опасно для неё.       Однако, даже запрещая себе это, Ли Сусу не могла не видеть, каким был этот мир. Каким становился под правлением Таньтай Цзиня. Это было бессмысленно. Бог демонов не мог породить ничего хорошего, ничего, кроме хаоса. Тогда почему люди стали счастливее?..       Эти мысли угнетали её, пока их не перекрыла всего одна, но заставившая её похолодеть — барьер Пустынной Бездны падет совсем скоро. И тогда оттуда вырвутся демоны — не только мелкие бесы, с которыми легко управятся ученики кланов, но и кто-то могущественнее, опаснее. И все они, запертые тысячелетиями, бросятся на поиски своего божества, рассчитывая на отмщение. И тогда эти мирные города станут тем, что она помнила.       Судьбу не изменить.       Таньтай Цзинь сейчас всего лишь смертный. Да, скорбно признавала Ли Сусу, она могла ошибаться в нем и напрасно считать воплощением зла с первой встречи в этом времени. Возможно, в этом она допустила ошибку, не приняв во внимание ни то, насколько нелегка была его жизнь, ни то, что все тяготы не сделали его таким жестоким, каким она его видела. Может быть, это так. Может быть, нет, и он просто умело притворяется. Ей это неизвестно.       Но совершенно точно после смертной жизни он возродится богом демонов. Злая сущность не оставит иного выбора. И иного пути у него не будет, какой бы дорогой он сейчас ни шел.       Баланс несправедлив. Будь то Небеса или иная великая сила, стоящая над тремя мирами и всеми их треволнениями, она создала одного-единственного бога демонов, которого даже божествам удалось сразить лишь ценой собственных жизней. А на его преемника не хватило и всех бессмертных. Это было несправедливо. Такого перевеса не должно быть. Но такова воля Небес, и Ли Сусу ничего не могла с этим сделать.       Кроме попытки перекосить баланс в свою сторону, вмешавшись… в естественный порядок.       Для уничтожения злой сущности Сгинувший Нефрит, долго исподволь отравлявший её, был абсолютно бесполезен. Большее, что он мог сделать, — убить Таньтай Цзиня, но это было решительно невозможно, пока существовал шанс на его возрождение. Способ добиться цели ей был известен, но слеза в груди Ли Сусу оставалась все так же холодна и безответна, не проявляя ни намека на потепление. Да и смогла бы она вырастить девять шипов, о которых говорил Цзи Цзэ?       Если бы Хуа Мэй не существовало… возможно, у неё бы получилось.       Но она была — простая служанка, в чьем сердце нашлось достаточно сострадания для нелюдимого, неспособного чувствовать будущего бога демонов, и достаточно храбрости, чтобы не бояться наказания за помощь ему. Иногда… Иногда Ли Сусу ей завидовала. Добросердечие, милосердие — разве не это благодетели бессмертных? Помочь нуждающемуся человеку — её сердце откликалось на это, но… Протянуть руку Таньтай Цзиню она так и не смогла.       Если бы Хуа Мэй знала, кем обернется тот, о ком она позаботилась, кого любила, отнеслась бы она к нему с тем же участием?       Ли Сусу сомневалась.       Но это не имело значения. Все так, как есть, и настоящее впервые… внушило надежду.       Не ожидала Ли Сусу, что простая прогулка, на которую её жалостливо уговорила Чунь Тао, принесет такие плоды. Увидеть Е Бинчан с её вечно приклеенной на лицо нейтральной полуулыбкой и Хуа Мэй, воззрившуюся на неё почти как на опасного зверя, было досадно, даже обидно. Все, о чем Ли Сусу тогда могла помыслить, — это спросить, как? Как все так вышло, как Хуа Мэй удалось то единственное, что могло спасти будущее трех миров?.. Если бы только это было направлено на благую цель.       Но вопрос никак не срывался с губ, и они пошли дальше — мимо, — и Ли Сусу сумела только поймать Хуа Мэй за руку. Потребность задержать её была велика и необъяснима, и она сама испуганно дернулась, поняв, что тонкая струйка ци коснулась неразвитых меридианов девушки, духовной силы в которых было не больше, чем у других обычных людей, не следовавших по пути совершенствования. Духовной силы было мало, но… что-то в ней теплилось. Переливчато искрилось, будто зачаток сущности.       В этом не было смысла. Безусловно, усердно практикуясь, смертные могли достичь формирования сущности, но на это уходили годы, десятки лет. В зависимости от способностей, многие, кто пытался, так и не достигали желанного результата. У Хуа Мэй не было этого времени, поэтому догадка была пустой. Но непонимание погнало ци дальше, и, мельком взглянув на сердце девушки, Ли Сусу обмерла.       Ей захотелось смеяться. Долго, с выступившими на глазах слезами и придушенными всхлипываниями, — наверное, все-таки плакать.       Потому что она не могла понять, в сердцевине какой путаницы оказалась. Не могла понять, как то, что не удалось ей, мерно кружило вокруг искрящейся искренним чувством капли.       Бессмыслица.       Но, что бы ни было тому причиной, грех жаловаться. Это был последний шанс для Ли Сусу, и она не собиралась упускать его.       Это стоит использования Сгинувшего Нефрита, даже если следом придет расплата.       

***

      Хуа Мэй оправляла рукава нижних слоев свадебного одеяния, пряча в суетливых движениях дрожь рук. Хотелось бы ей сказать, что она замерла в радостном предвкушении… но, признаться честно, в большей степени ей владело желание спрятаться под одеялом, как в детстве.       — Для невесты волноваться — естественно, — подбадривающе улыбнулась Цяо Хуэй, расправляя её подол и отступая на пару шагов.       — Разве это не должно быть… менее похоже на предчувствие? — замялась Хуа Мэй. — Цяо-цзе, я абсолютно уверена, что волнение невесты обычно не загоняет ту прятаться в покоях.       — Откуда тебе знать? Ты выходишь замуж впервые.       В этом Хуа Мэй уловила какое-то неопределимое выражение и заинтригованно скосила глаза на Цяо Хуэй.       — Цяо-цзе, уж не собираешься ли и ты совершить поклоны?       Что-то ругательно пробормотав, та несильно шлепнула её по тыльной стороне ладони.       — Оставь эти глупости. На собственной свадьбе о чужой не думают.       — Не глупости, — протянула немного повеселевшая Хуа Мэй. — Нянь Байюй глаз с тебя не сводит. Мне казалось, ты оттаяла.       — Тебе казалось, — сердито фыркнула Цяо-цзе, но слабый румянец выдавал её с головой.       Бегло осмотрев себя в зеркало, Хуа Мэй тихо вздохнула для самоуспокоения. Ей отчаянно требовалось побыть наедине с собой несколько минут.       — Я закончу сама, — негромко проговорила она. — Осталось всего лишь верхний слой надеть и вуаль закрепить. С этим я могу справиться.       Цяо Хуэй смерила её долгим взглядом, но в итоге не стала настаивать и отмахнулась.       — Не опоздай на свою же свадьбу.       — Не волнуйся, — позабавленно улыбнулась Хуа Мэй. — Я не буду так пугать Цзиня. До церемонии еще есть время. Я успею выйти вовремя, просто подождите у ворот.       Когда двери за Цяо Хуэй закрылись, она присела перед зеркалом и опустила лоб на сложенные ладони. Повторять как мантру "я рада, это просто мандраж" казалось глупым, но она была почти готова прибегнуть и к этому методу самовнушения.       На самом деле, было обидно. Это день её свадьбы, подразумевается, что она должна внутренне, а то и внешне верещать от счастья, что все преграды преодолены. Но волноваться заставляло все, начиная с погоды — с самого рассвета к столице сползались облака, из пушистых белых становясь серо-стальными. Выходить из покоев не хотелось до дрожи, и это не было попыткой отложить выход для пущего восторга от созерцания нетерпеливо ждущего её жениха.       Жениха хотелось видеть не столько для поклонов, сколько для того, чтобы цепко его обнять, спрятать лицо в императорских одеждах и чувствовать себя в безопасности, пока её дракон плюется огнем во всех, кто рискнет приблизиться. Ах, ну разве что Нянь Байюй застрахован личным разрешением отвлекать императора от любых дел, если есть прямой приказ или необходимость.       Но вместо желанных уютных объятий Хуа Мэй проводила эти минуты в одиночестве в своих покоях, зябко поводя плечами и силясь взять себя в руки.       Дверь чуть слышно скрипнула.       — Цяо-цзе, я почти закончила. Скоро приду, — пробормотала она.       За спиной было тихо.       Не дождавшись ответа, Хуа Мэй подняла голову и взглянула в зеркало. Она вздрогнула — меньше, чем в чжане от неё, молча стояла Ли Сусу.       Игнорировать дрожь, пробежавшую вдоль позвоночника, было трудно, но Хуа Мэй заставила себя спокойно встать и обернуться к неожиданной гостье. Странно, ей ведь было запрещено появляться во дворце. Каким образом стража её пропустила, тем более, в этот день?       — Третья госпожа Е, — вполголоса поприветствовала она и, чувствуя необходимость скрыть нервозность в движении, сделала несколько шагов в сторону. — Как вы вошли?       Разумнее, наверное, было бы спросить о цели визита. Но мысли Хуа Мэй все еще вертелись вокруг того, как той удалось добраться до её покоев, и с языка сорвался занимавший голову вопрос.       — Это было несложно, — откликнулась Ли Сусу, чуть кривовато улыбаясь. В глазах её улыбка отражения не нашла. — У меня есть средство.       Глядя, как между её ладонями проявляется пурпурное свечение, Хуа Мэй напряглась и мысленно заметалась в поисках решения. Объективно… противопоставить хоть что-либо силам Сгинувшего Нефрита она не могла. Даже сомневалась в способности заболтать Ли Сусу — та явно не для разговора по душам пришла. Да и тянуть таким образом время… Откуда взяться уверенности, что помощь придет? Она ведь сама отослала всех служанок ждать её у ворот.       — Что вы хотите сделать? — такого спокойного голоса Хуа Мэй от себя не ожидала, учитывая, что дрожала, как кролик, с самого утра. Похоже, слушать свои предчувствия вовремя она так и не научилась.       — Мне нужно от тебя кое-что, — честно ответила Ли Сусу, но её лицо слабо исказилось смесью чувств, среди которых смутно прослеживалось сожаление. — Прости, что мешаю твоей свадьбе. Ты не знаешь… Мне жаль. Но я не могу позволить богу демонов снова погрузить мир в хаос. Не могу позволить Таньтай Цзиню снова сделать это.       На мгновение Хуа Мэй совершенно растерялась. От логичного допущения, что вообще у неё могло быть ценного для борьбы с богом демонов, до едва не сорвавшегося с губ опрометчивого заявления, что все она знает. Как бы то ни было… просто стоять на месте было не меньшей глупостью.       Тщетность своего рывка к дверям Хуа Мэй осознавала еще до того, как метнулась в сторону; она даже не удивилась и не ощутила досады, когда её внезапно дернуло назад и вверх. Она так и зависла в воздухе, бессильно обозревая охватившие её светящиеся пурпурные петли. Конечно, разве может обычный человек противопоставить хоть что-то совершенствующемуся, тем более тому, в чьих руках древний опасный артефакт?..       Она даже не могла распознать водоворот чувств, охвативший её. Из этой сумятицы выделялось только одно — стремительно нарастающее беспокойство за Таньтай Цзиня. Что бы ни произошло сейчас… это направлено в большей степени против него, а она — просто случайная жертва.       Напускное безразличие на лице женщины, стоявшей напротив, потрескалось, и за осыпавшейся маской проглянуло глубокое отчаяние. Почти безумное.       — Мне стоило догадаться раньше, — самоуничижительно усмехнулась Ли Сусу. — Как бы я ни старалась, что бы ни делала, ничего не происходило. Первая слеза любви бога демонов… Конечно, она досталась тебе.       Хуа Мэй похолодела. Удерживаемая отливающей пурпуром ци, она не могла ни шевельнуться, ни хоть как-то помешать Ли Сусу. Слова той сочились горечью и кислотой, обжигали и — что хуже всего — не лгали. Она не просто верила в то, что говорила. Она знала, о чем говорит.       — Мне жаль, — Ли Сусу жалко, криво улыбнулась. — Но ради трех миров… Я должна исполнить свой долг.       Нет, Хуа Мэй отказывалась принимать это!.. И в то же время она с ужасом осознавала, что ей нечем опровергнуть душераздирающую истину. Понимание накатывало волнами, смывая самообладание, оставляя за собой лишь давно обкатанную гальку фактов, ставших очевидными лишь теперь.       — Цзи Цзэ сказал, — Ли Сусу измученно глядела на Хуа Мэй запавшими глазами, но зрелище не вызывало сочувствия, а только пугало. — Что для уничтожения злой сущности нужны три ключа: сон, что заставил душу метаться между светом и тьмой; слеза, убивающая душу; и нить, что связана со слезой. Я думала… Думала, сон — это Бренная жизнь, ведь на десять тысяч лет Мин Е застрял на грани между становлением богом и демоном. Думала, что этот сон прорастил нити любви в Таньтай Цзине. — Ли Сусу горько, опустошенно рассмеялась без капли веселья. — Я так ошибалась!.. Не знаю, где я допустила ошибку, но я ее исправлю. Я должна благодарить тебя… За искренность.       Она говорила, будто уже не видела смысла хранить свои тайны. Будто не ждала, что встретит следующий рассвет, и это только усиливало нисходящее осознание её намерений, вселяя неизбывный ужас перед тем, что неумолимо произойдет. Ведь сил помешать… не было.       Хуа Мэй бессильно сжала кулаки, стиснула челюсти, не позволяя сорваться с губ протяжному крику — грудь горела огнем, и серебристый бледный свет с каждым мгновением становился все ярче.       Ли Сусу не знала, где ее ошибка — но это теперь понимала Хуа Мэй. Та слеза, что украла Е Сиу, была пережитком чувств Мин Е, но не принадлежала по-настоящему Цзиню, ведь он не любил её, не испытывал даже склонности, даже простого любопытства. Первая слеза любви, слеза, убивающая душу, — что может ранить душу сильнее, чем разлука?.. Хуа Мэй не знала наверняка, но была уверена, что в день их вынужденного расставания после празднования новогодней ночи отчаянно тосковала не только она. И если Цзинь плакал… Если его слеза сохранилась в её сердце…       Это означает, что все прошедшие с тех пор месяцы Хуа Мэй была той, кто сама того не подозревая, выращивала шипы, способные уничтожить сущность её возлюбленного.       И сейчас она, скованная ци, отравленной Сгинувшим Нефритом, могла только беспомощно наблюдать, как Ли Сусу вырывает их из её груди, присваивая себе и намереваясь использовать.       Но… Но сон?.. Ведь это третий ключ, идущий первым, открывающий путь к уничтожению злой сущности; должно быть объяснение путанице… Нет. Не было никакой путаницы, с холодной ясностью вдруг поняла Хуа Мэй. Сон, что заставил душу метаться между светом и тьмой; сон, что посеял робкие всходы нитей любви. Как наивна была Хуа Мэй, цепляясь за мнимое знание сюжета, убеждая себя в том, что Бренная жизнь была тем самым важным этапом!..       Истинный сон… Был кошмаром.       Кошмаром, едва не убившим Цзиня. Кошмаром, заставившим его плакать и искать тепла и ласки. Тем самым кошмаром, о последствиях которого так тревожилась Хуа Мэй, но о содержании не удосужилась узнать, полагая, что ей и так известно, что видел в нем Цзинь. Как глупо… Уже тогда любовь коснулась его сердца, а она этого не поняла.       А теперь слишком поздно.       Если бы только Хуа Мэй догадалась раньше!.. Каждый раз, когда из слезы вырастал новый шип, она испытывала боль. Если бы она не предполагала, что это ссылка отразилась на здоровье её сердца, можно было бы постараться что-то придумать; она не знала что, но искала бы выход до последней секунды.       Но времени больше не было. Ни дня, ни часа, ни мгновения. Прямо сейчас, с болью, жжением и горем, из её груди высвобождались девять холодно светящихся шипов.       — Прости, — взгляд Ли Сусу был пуст.       — Ты… — Хуа Мэй задыхалась от бессилия, страдала от невозможности помешать ужасающему грядущему. — У тебя нет сердца!.. Ты хуже демона. Есть ли нити у тебя?! Ты не знаешь, что такое любовь!..       Губы Ли Сусу уязвленно задрожали.       — Если не остановлю его… Твой любимый Таньтай Цзинь убьет тех, кого люблю я!       — Ты не можешь этого знать! Он хороший человек!.. — Хуа Мэй больше не могла сдерживать рыданий.       — Он бог демонов, — глухо возразила Ли Сусу. — Неизбежно им станет. Пусть сейчас он человек… Однажды он изменится. Я не допущу этого. Его сердце… Это небольшая цена за покой и процветание мира.       — Но его сердце — это весь мир для меня… — простонала Хуа Мэй, обмякая в путах ци. Воющая мольба в её голосе разжалобила бы и каменное сердце… Жаль, что Ли Сусу не имела и такого.       — Прости, — повторила она без выражения. — То, что я делаю, для блага трех миров и четырех континентов. Люди расстаются, сердца разбиваются каждый день; жизнь идет рука об руку со смертью, цветение — с увяданием. Но не будет ни счастья, ни горя, если три мира погибнут. Я… Буду помнить тебя.       — Надеюсь… — Хуа Мэй подняла на неё заплаканные глаза, где боль смешалась с яростью. — Ты никогда меня не забудешь.       Ли Сусу прикрыла глаза. Ждать больше нельзя. Её время на исходе, и церемония уже скоро начнется. Она не должна опоздать… На чужую свадьбу.       Бросив последний взгляд на Хуа Мэй, Ли Сусу слабо поморщилась. Видят Небеса, она не хотела быть жестокой. Но ради трех миров… Ради будущего…       Она резко дернула рукой в сторону, и тело невесты отлетело к стене, глухо ударившись о неё и безвольно упав на пол без сознания. Хуа Мэй очнется, но к тому времени все уже закончится.       Ли Сусу набросила сверху на девушку покрывало, пряча её от случайного взгляда, и обернулась к зеркалу, отразившему все, что произошло в покоях, где невеста должна была безмятежно готовиться к счастливому событию своей жизни. Печально улыбнувшись, Ли Сусу потянулась к подготовленному, но так и не надетому верхнему слою свадебного одеяния и шелковой вуали, вышитой будто двумя разными людьми.       Традиционные лотосы буйно цвели, и их окружали изящные цветы, аккуратно вышитые по краю; она не знала ни их названия, ни значения. Да и важно ли было ей это знать?.. Это имело смысл только для них, для бога демонов и Хуа Мэй.       Для Ли Сусу имеет значение лишь то, что она должна сделать. Ради трех миров.       

***

      Хуа Мэй вздрогнула, приоткрывая слезящиеся глаза. Под щекой было твердо и холодно, и инстинктивно она приподнялась на локтях — только чтобы с болезненным стоном опасть обратно на пол. Тело, ударившееся о стену, ныло и просило передышки, но сознание уже затапливали воспоминания, предшествовавшие беспамятству, и Хуа Мэй, превозмогая боль и прерывисто дыша, заставила себя подобраться и шатко встать на ноги.       Покои пустовали. О визите незваной гостьи теперь говорило лишь отсутствие верхнего слоя подвенечных одежд и вуали; она похолодела, догадавшись, что задумала Ли Сусу. Издали уже слышались ритмичные удары о барабаны, свидетельствовавшие о начале церемонии — Хуа Мэй заметалась бы по комнате от отчаяния, если бы могла резко двигаться. Вуаль была довольно плотной… Под ней сразу не различить лицо, только если оказаться очень близко, но едва ли Ли Сусу даст Цзиню возможность рассмотреть её — как выяснилось, управление Сгинувшим Нефритом дается ей легко, хотя не без последствий.       Хуа Мэй свесилась из окна, вслушиваясь в отголоски дня, который должен был стать праздником, но грозил обернуться катастрофой. Даже будучи в хорошем физическом состоянии она не рискнула бы спуститься по карнизу — слишком небезопасно, а теперь и ушибы этого не позволят. Заставив себя отцепиться от оконной рамы, она, пошатываясь, подошла к двери и безуспешно подергала её. Разумеется, заперта.       Здравый смысл подсказывал — пусть даже дверь закрыта, разве во дворце не должно быть слуг или охраны? Кто-то должен её услышать и открыть.       Однако спустя полпалочки благовоний, пока она пыталась дозваться помощи, до Хуа Мэй начало доходить, что, конечно, такой очевидный способ освобождения не только ей на ум пришел. Много ли нужно той, в чьих руках древний артефакт, чтобы, к примеру, усыпить всех, кто остался во дворце и мог бы откликнуться на её зов?       Даже смешно. Дверь — всего лишь тонкая преграда из дерева и плотной бумаги. Если бы Хуа Мэй твердо стояла на ногах, она могла бы попробовать навалиться на неё всем весом; пусть не сразу, но та бы поддалась. Но в её нынешнем состоянии ей оставалось только бессильно дергать створки, шипеть и дуть на срывающиеся с древесины пальцы.       Очередная попытка закончилась ничем, и Хуа Мэй, на мгновение утратив равновесие, отступила на пару шагов, чтобы выправиться и устоять.       Один вдох…       Другой… Ей нельзя останавливаться.       Но, когда она набрала воздух в грудь в третий раз, дверь дрогнула, снаружи что-то проскрежетало, и спустя пару мгновений створки раскрылись.       За порогом замерла Е Бинчан, глядящая на Хуа Мэй так же ошеломленно, как и та — на неё.       — …Что ты здесь делаешь? — одновременно спросили обе.       Е Бинчан прищурилась и суховато пояснила:       — Хотела убедиться, что дорогая сестрица не подбросила что-то в покои новобрачной. Случись так, первой покажут на меня — мол, решила избавиться от императрицы и занять её место. Уж поверь, на то, что я еще замуж за Таньтай Цзиня не вышла, и есть лишь указ о том, что он возьмет меня своей гуйфэй, никто и не посмотрит. Люди любят такие истории.       Её приподнятая бровь красноречиво намекнула, что она также ждет ответа.       Хуа Мэй медленно моргнула. В голове царил сущий хаос, и потребовалось несколько мгновений, чтобы она собралась с мыслями.       — Она… вместо меня на церемонии…       Лицо Е Бинчан явило редкое выражение полного потрясения, лишившись всего наносного.       — …Совсем отчаялась? — вырвалось у неё непроизвольно.       Хуа Мэй помотала головой, а затем сразу же кивнула.       — Нет, она… у неё… Она попытается убить Цзиня!..       На этот раз Е Бинчан словно окаменела, и под этим промелькнуло что-то ожесточенное, прежде чем она схватила Хуа Мэй за запястье и дернула на себя, почти сразу переходя на бег — насколько вообще представлялось возможным быстро бежать в многослойных юбках, которые мешали как никогда раньше.       Спотыкаясь и едва поспевая за своей спутницей, Хуа Мэй отчаянно надеялась, что еще не поздно.       

***

      Вуаль закрывала лицо, мешая глазам, но Ли Сусу казалось, что впервые с тех пор, как заняла место Е Сиу, она видит свою цель так четко и ясно.       Ей было жаль Хуа Мэй. Жаль, что та отдала сердце богу демонов. Но её сожалений было недостаточно, чтобы забыть о том, что она должна остановить. Воспользоваться плодами чужой любви — с виной за это она примирится, но прежде исполнит задуманное.       Её время было на исходе, Ли Сусу чувствовала это. Использование Сгинувшего Нефрита в самом деле плохо заканчивалось для владельца; ци в её меридианах текла неровно, напоминая о недавнем искажении, перед глазами мутилось, а колени слабели с каждым шагом. Вырвать шипы, выращенные не ей, оказалось слишком затратно — Ли Сусу подозревала, что если бы ей не повезло заполучить слезу Таньтай Цзиня после Бренной жизни, она не смогла бы сохранить их.       Но холодная слеза в груди выполняла свою задачу, хотя и едва справлялась, и шипы, дрожащие, колко впивающиеся в её собственное нутро, удерживались вокруг неё.       Шаг за шагом преодолевая путь, пройти который надлежало не ей, Ли Сусу собирала силы. Совершать поклоны с богом демонов она не станет — пусть немного, но почтение к чужой связи в её сердце оставалось, даже если в значительной мере его перекрывало понимание, что жених всегда узнает свою невесту. Не было и капли сомнений в том, что как только она приблизится, даже под вуалью он увидит самозванку, и тогда её единственный шанс бессмысленно пропадет.       Когда ей оставалось идти не более чжана, она невольно замедлилась, впервые взглянув в лицо Таньтай Цзиня; сдержанное счастье в ожидании другой кольнуло её сердце — на этот раз не украденными шипами, а призрачной виной, которую она поспешно отогнала.       Да, пока он смертный… Возможно, он мог бы прожить долгую жизнь — и счастливую, но конец неизбежен, и тогда три мира поглотит хаос, воплощением которого он возродится. И Хуа Мэй… даже если она была той, кто взрастил любовь в сердце бога демонов, она тоже не вечна. Однажды она состарится и умрет, а он — нет. Оставшись в одиночестве без той, кто научила его быть человеком, сможет ли Таньтай Цзинь быть верным тем семенам добра, что она посеяла в нем? Ли Сусу не верила в это и не рискнула бы проверить.       Он шагнул ей навстречу, а она замедлилась вплоть до того, что остановилась, пригвожденная к месту осознанием — отступать уже некуда. Ни ей… ни ему.       Когда на лице Таньтай Цзиня проступило беспокойство, Ли Сусу стряхнула оцепенение и воззвала к силам Нефрита. Меридианы нестерпимо обожгло, а солнце скрылось за внезапно сгустившимися тучами; вдалеке глухо зарокотал гром, и она на мгновение вымученно прикрыла глаза. Сгинувший Нефрит — артефакт, которого не должно было существовать. Его создание повлекло за собой Небесную Кару… Одно его использование вело к трагическому исходу, а она вмешивалась в ход истории, пытаясь, как Сан Цзю, преломить его силами естественный порядок.       Ли Сусу прерывисто выдохнула. Пусть это даже навлечет на неё Кару, она не остановится. Уже поздно что-то менять.       Гибельное пурпурное мерцание вырвалось волной, отталкивая следовавших за ней служанок и отгораживая её и Таньтай Цзиня непроницаемым переливающимся куполом. Он ошеломленно замер, и Ли Сусу заколебалась лишь на ничтожную долю мига, поймав его взгляд — непонимающий и до трогательного беззащитный. Он был таким немногим дольше, чем существовали её сомнения; он стал пристальным и цепким, и вуаль уже не была достаточным препятствием этому всепоглощающему вниманию.       — …Е Сиу?       Словно отвечая его непроизвольно вырвавшимся словам, поднявшийся ветер насмешливо вильнул; вуаль, всколыхнутая порывом, открыла лицо, рвано трепеща на украшениях невесты.       Е Цинъюй, до этого замерший в попытке осознать происходящее, дернулся и невольно шагнул вперед, внутренне обмирая.       — Сиу! Что ты задумала?.. Остановись!       Она медленно провернула поднесенные друг к другу ладони, и в зазоре между ними появился артефакт, который Таньтай Цзинь видел лишь однажды, проживая жизнь Мин Е. Сгинувший Нефрит зловеще неторопливо взмыл над ней, зависая над её головой; разливавшееся от него интенсивное сияние питало купол, мешая Е Цинъюю проникнуть в пределы, ограниченные барьером.       — Уже поздно, — Е Сиу отвечала негромко, но её было хорошо слышно — слишком тихо стало вокруг в предчувствии чего-то… поправимого ли? — И для Е Сиу, и… — её взгляд с горечью прикипел к наливающимся мраком тучам. — Для меня.       — О чем ты… — Е Цинъюй не успел договорить, дернутый назад когтистой рукой. Пянь Жань мельком глянула на него, будто говоря, что выяснение несущественных деталей может и подождать, и сосредоточенно сощурилась, направив ци на барьер.       Это казалось решением, поскольку купол слабо замерцал, подаваясь под приложенной силой, но Нефрит вспыхнул ярче, и Пянь Жань со сдавленным восклицанием отшатнулась. Она встряхивала обожженные враждебной энергией ладони, однако останавливаться и не думала — за спиной лисицы один за другим стали проявляться хвосты.       Попытка проломить барьер извне стряхнула кратковременное оцепенение, охватившее Таньтай Цзиня, но Ли Сусу не могла позволить ему помешать ей. Ци только начала собираться в ладонях императора, когда их также охватило пурпурное сияние.       Ли Сусу покачнулась. Усилия на поддержание купола и удерживание бога демонов были почти непосильны; перед её глазами мутилось, меридианы горели, и, замерев на половине судорожного вдоха, она закашлялась, пачкая верхнее платье невесты дурной кровью.       Взгляд Таньтай Цзиня прикипел к темному бесформенному пятну на алых одеждах.       — …Где она? — по его лицу разлилась бледность.       Ли Сусу возненавидела этот миг. Возненавидела себя за то, что руки замерли, а сердце дрогнуло. Даже сейчас… даже понимая, что её намерения далеки от миролюбивых, насколько это вообще возможно, даже перед угрозой гибели Таньтай Цзинь обеспокоился не собственной безопасностью, а тем, что случилось с Хуа Мэй. Ей было невыносимо разрываться между своим долгом, своей памятью и тем, что она видела прямо сейчас.       Использовать чужую любовь, обернув её против тех, кто так лелеял это чувство… Ли Сусу казалось, что зависшие вокруг молчаливым укором девять шипов вот-вот воткнутся в неё саму. И это было бы заслуженно.       Но пурпур Сгинувшего Нефрита и малиновое сияние лисьих хвостов уже оттеняли вспышки молний, а тяжелые тучи скрутились тугой воронкой над императорским дворцом Цзин. Даже если бы хотела, Ли Сусу не могла повернуть назад.       Сглатывая привкус крови и горечь сожаления, она занесла руку, к которой устремились три шипа.       — Она будет жить, — запоздало ответила Ли Сусу, и это было последним, что она могла дать богу демонов, кроме гибели.       Шипы сорвались, находя свою цель.       

***

      Легкие горели, а перед глазами темнело, но Хуа Мэй не могла позволить своей боли победить. Е Бинчан тянула её за руку, поддергивая вверх всякий раз, как она запиналась на ровном месте, и она была благодарна за пусть и грубоватую, но такую необходимую сейчас поддержку.       Они выбежали из пустующих дворцовых переходов, где мельком замечали привалившихся к стенам стражников; выходит, и впрямь Нефрит посодействовал отсутствию возможной помощи. Хуа Мэй отчетливо понимала, что ей немыслимо повезло с тем, что Е Бинчан решила проверить её комнаты. Теперь бы только успеть…       …но, увидев разлившийся над местом церемонии пурпур и невольно вздрогнув от раскатов грома, она, внутренне леденея, уже понимала, что они опоздали.       Хуа Мэй казалось, что сейчас она лишится сил и упадет, но протяжный крик, которого она хотела никогда бы не слышать, заставил её рвануться вперед, оставляя Е Бинчан позади. Это было бессмысленно, но она все равно врезалась в барьер всем телом, будто это могло чем-то помочь; и даже отступив и упав навзничь, она пыталась подняться, чтобы слепо биться в преграду.       Ничтожно малая часть её, что еще способна была мыслить рационально, ясно понимала, что это ничем не поможет, что и Пянь Жань — семихвостая лисица — никак не могла превозмочь действие Сгинувшего Нефрита. Но сердце убеждать было бесполезно, и Хуа Мэй, плача от собственного бессилия, только и могла, что вынуждать себя двигаться, шатко вставать и раз за разом сталкиваться с барьером, все так же отлетая назад.       Очередной её рывок оборвался на середине, когда Е Бинчан схватила её за руку, оттягивая подальше — лишь на несколько неуверенных шагов, прежде чем в купол ударила ветвистая молния. Пурпурная завеса дрогнула, но вновь налилась силой, а Е Сиу, над чьей головой ядовито мерцал Сгинувший Нефрит, согнулась пополам в кровавом кашле.       Она двигалась лишь силой воли, едва способная держаться на ногах, и отказывалась сдаваться, из последних сил собирая три оставшихся шипа. Колкие серебристые иглы дрожали над её ладонью, обретая направление, и Хуа Мэй не сразу поняла, что в ушах зазвенело не от крика Ли Сусу, а от собственного — полного ужаса и осознания неизбежности.       Этого не должно было случиться. Если бы она знала раньше… Если бы понимала, что делает, сама о том не ведая… Если бы та слеза просто пропала, а не задержалась в её сердце… Все могло быть совсем иначе. Она могла бы в этот день стать женой Таньтай Цзиня и провести с ним жизнь, не омраченную думами о будущем спустя века. Чему быть, того не миновать; стань он богом демонов после смертного бытия, разве был бы он тем же, кого помнила Ли Сусу?..       Им не узнать этого, потому что… он не станет.       Три шипа вонзились в сердце Таньтай Цзиня, и в то же мгновение барьер дрогнул и распался, отбрасывая назад всех, кто был рядом и силился его разрушить. Е Сиу осела на колени, помутненными глазами находя прикованный к ней взгляд, и обессиленно выговорила:       — У меня не было выбора… Если бы не злая сущность… Но теперь ты не возродишься богом демонов, Таньтай Цзинь. Не разрушишь три мира, не придешь в мой дом.       Таньтай Цзинь прикрыл глаза. Шевелиться было выше его сил, даже дыхание требовало несоразмерных усилий. Боль оглушала — он не понимал. Не понимал, о чем вела речь Е Сиу, не понимал, что это были за шипы, не понимал, что в его сердце дало трещину и оглушительно — лишь для него — раскрошилось на мельчайшие осколки, медленно растворяющиеся в токе крови. Он мог только лежать, повалившись набок и прижимая руку к груди, ловя заполошные удары израненного сердца, и пытаться найти смысл в том, что его не имело.       Слова Е Сиу… что они значат? Даже не так — кто она? Е Сиу, которую он знал, не заботилась бы о трех мирах, поглощенная лишь стремлением к собственному удобству, но она изменилась год назад, и…       — Кто ты? — прохрипел он, вновь впиваясь в неё взглядом. Увы, это все, что он мог, — тело отказывалось слушаться, а боль подстегивала лишь свернуться в попытке её перетерпеть.       С её окровавленных губ сорвался горький смешок.       — Да, я должна тебе хотя бы имя… Ли Сусу из клана Хэнъян… который ты никогда не уничтожишь.       Зарокотал гром, и Хуа Мэй с трудом приподнялась на дрожащих руках. Над ними Небесная Кара… Она перевела глаза на скрученные грозовые тучи, сжимая челюсти и длинно выдыхая; почему так поздно? Почему Небеса не откликнулись раньше? Теперь, в сверкании приближающихся молний, ей оставалось лишь одно — и пока люди вокруг отшатывались дальше от выжженных звездчатых пятен, она заставила себя подняться, чтобы миновать Ли Сусу и упасть рядом с Таньтай Цзинем.       Если… Если предназначенная той, кто использовал силы Сгинувшего Нефрита, Небесная Кара вслепую обрушится и на них, Хуа Мэй не пожалеет о своем решении.       Это было вопросом выбора с самого начала.       Ли Сусу выбрала три мира и свое прошлое.       Хуа Мэй всегда выбирала Таньтай Цзиня.       Видя его усилие, она помогла ему повернуть к ней голову и склонилась ниже, ловя едва слышные слова, текущие с губ вместе с кровью:       — Уходи… Опасно…       — Нет, — помотала головой она. — Эти шипы родились в моем сердце из твоей слезы. Их вырастила наша любовь. Я не успела помешать, узнать о них, разбить их прежде, чем они достигли твоего сердца… Я опоздала, но теперь не уйду.       Её голос был приглушенным, но Таньтай Цзинь услышал дрожь в нем и, отняв руку от сердца, сомкнул хватку на её запястье.       — Не твоя… вина.       Пусть он не понимал всего, что стояло за действиями Е Сиу — Ли Сусу? — и что об этом знала его возлюбленная, одного Таньтай Цзинь не мог стерпеть — он никогда не позволит Хуа Мэй испытывать вину перед ним за их любовь.       Горечь в её глазах кричала о том, что его слова ничуть не утишили её боль, но она наклонилась еще ниже, касаясь своим лбом его.       Плечи Ли Сусу затряслись, а горло перехватило от сдерживаемого рыдания. Это не в её сердце вонзились девять шипов… но больно было так, словно она сделала это с собой.       — Ты права.       Хуа Мэй проигнорировала её, опуская ресницы и прижимаясь к Цзиню крепче.       — …Я никогда тебя не забуду. Вас обоих.       "Долгих лет жизни тебе", — только и подумала Хуа Мэй без эмоций.       Только когда раскат грома прогрохотал так близко, что заложило уши, Таньтай Цзинь осознал, что, замерев над ним, она закрывает его собой.       Е Бинчан оглушенно подняла взор к небу. Она застыла в ошеломлении еще тогда, когда они увидели издалека пурпурный барьер; ей двигал лишь слепой инстинкт самосохранения, вынуждая отступать и тянуть за собой отчаявшуюся Хуа Мэй, чьих сил едва хватало стоять на ногах — и все же она билась в преграду вновь и вновь. Но сейчас, когда все здравомыслящие бросились прочь, верно толкуя вспышки, сверкающие слишком близко, чтобы не найти случайных жертв, Е Бинчан не чувствовала сил уже в себе и лишь в молчаливом потрясении и сокрушении смотрела на них, слыша не гром, а одну-единственную мысль-воспоминание.       "Мужчина сам причина своих неудач, но неудачи женщин из-за их мужей".       Эти слова сказал ей Сяо Линь перед тем, как разочаровать.       Но, глядя, как Таньтай Цзинь превозмогает свои раны, чтобы неимоверным усилием перевернуться и закрыть Хуа Мэй своим телом так же, как она до этого защищала его, Е Бинчан подумала о том, что лишь раз в жизни ей повезло встретить мужчину, который её не разочаровал.       И как несправедлива судьба, отнимающая его жизнь, не давая ни шанса отразить смертоносный удар.       Отразить…       Похолодевшие руки Е Бинчан слепо метнулись к поясу, нащупывая спрятанный в складках юбки парчовый мешочек; почему ей недостало разума вспомнить о нем раньше?.. Почему в тот единственный раз, когда она поставила чью-то безопасность выше собственной, память подвела её?       "Сяо Линь", — мысленно усмехнулась она: "Ты подарил мне это, чтобы я защитилась от Таньтай Цзиня… Так пусть твой подарок защищает его".       И когда молнии трескуче упали с неба, последним, что в холодном свете Небесной Кары увидела Ли Сусу, была чешуйка Мин Е, раскинувшая непроницаемый барьер над Таньтай Цзинем и Хуа Мэй.