Глава 19. Aequat causa effectum

Глава 19. Aequat causa effectum

***

      Клод сидел в кресле, пристально глядя на горящий очаг. Яркое пламя вздымалось и опадало в завораживающем танце, порождая странные и жуткие тени, протянувшиеся по стенам старого особняка на улице Тиршап. Сумеречные фантомы расползались вокруг, словно полчища змей, пробуждая непрошенные воспоминания и усугубляя муки нечистой совести. Священник покрутил в руке опустевший кубок и, немного поразмыслив, налил себе ещё вина. Он всё же успел прилично продрогнуть за время своих бесславных скитаний по ночному городу.       Фролло тяжело вздохнул и потёр жестоко ноющее правое колено, которым он с размаху впечатался в обледеневшую мостовую, когда девчонка неожиданно сбросила плащ. Паршивка оказалась невероятно юркой и сообразительной. Клод отчаянно негодовал на собственное малодушие, которое не позволило ему довести задуманное до конца. Он ещё вполне мог вскочить и догнать негодную, но мысль о том, что она успеет крикнуть и привлечёт внимание дозорных, заставила его отпустить добычу. Опасаясь преследования, Клод некоторое время бродил по извилистым переулкам, путая следы, но, осознав, что отошёл достаточно далеко от места несостоявшегося преступления, успокоился. Присев на какой-то разбитый ящик, он зачерпнул пригоршню мелкого колючего снега и растёр пылающее лицо. Только тогда он почувствовал, что едва может дышать. Пошатываясь от усталости и немного прихрамывая от боли в ушибленной ноге, он добрался до родительского дома.       Сейчас Клод с каким-то упоённым злорадством думал о том, что произошло с цыганкой. Дозорные, наверняка, забрали её в Шатле. Но разве не хотел он сам её туда отправить, когда долгими бессонными ночами сочинял проклятый донос? Тот самый донос, который он так и не отдал Шармолю. Что ж, более удачного случая сделать это невозможно и представить. Девчонка могла бы отделаться штрафом за проституцию, но ворожба — это серьёзное обвинение, подпадающее под юрисдикцию духовного суда. Можно было не сомневаться, что прокурор, отличавшийся той особой мстительностью, что присуща всем недалёким и заносчивым людям, в чьих руках оказалось хоть немного власти, обязательно припомнит проделки белой козочки, которая с такой живостью подражала его блеющему голосу и нелепой походке. И вменит её хозяйке ещё и наведение порчи, тем самым гарантируя смертельный исход. Цыганка была обречена. Несчастная маленькая пташка, угодившая в силки, бедная крохотная мушка в плену паутины. Клод ощутил прилив острой жалости, но голос уязвлённого самолюбия был сильнее. Ведьма забавлялась с его сердцем, как с ничтожной побрякушкой. Нарочно приманивала, чтобы после жестоко оттолкнуть, заигрывая с другими мужчинами прямо у него на глазах. Она достаточно владела им, чтобы и он наконец смог овладеть ей! Пусть это случится в темнице, среди холодных камней и пронизывающей сырости, на охапке прелой соломы — так даже лучше! Ни к чему превращать отвратительное преступление в комедию фальшивого благородства, надругавшись над несчастной пленницей на шёлковых простынях. Бессмысленно представлять банальное насилие актом высокой страсти. Это должно быть гнусное, разнузданное варварство, которое ввергнет в пучину греха их обоих, сливая воедино не только их осквернённые тела, но и проклятые души. И сколь бы омерзительна ни была избранная цель, нужно всегда идти до конца. Нельзя быть святотатцем и негодяем лишь наполовину.       За мучительными рассуждениями Клод и сам не заметил, как уснул. И впервые за долгие годы ему приснилась Розина. Они снова стояли под цветущей дикой яблоней. Алые лепестки сыпались сверху, покрывая землю вокруг бархатистым ковром. Солнце просвечивало сквозь крону, рассыпаясь мозаичным полотном медовых бликов на коже. Девушка доверчиво прижималась к Фролло, припав щекой к его груди, а он держал в руках её косу, любуясь игрой света на блестящих золотисто-каштановых прядях. Но внезапно священник понял, что его пальцы перебирают не шелковистые локоны, а грубое волокно пеньки. Содрогнувшись, он поднял взгляд и увидел, что волосы Розины коротко обрезаны, а в его ладонях змеится верёвка, затянутая мерзким узлом на нежной девичьей шее.       Розина печально улыбнулась ему и тихо произнесла:       — Ты — убийца.       Клод резко пробудился и вскочил с кресла. Серебряный кубок, который был крепко зажат в его руке, выскользнул и с грохотом покатился по полу. Архидьякон стёр рукавом струящийся по лбу лихорадочный пот. Ворот сутаны впивался в горло и он дёрнул крючки, расстёгивая его, но воздуха всё равно не хватало. Казалось, что, даже если разорвать грудь клещами, обнажая кровавое полотно лёгких, его не будет достаточно. Дрожа и задыхаясь, Фролло упал на колени перед висящим над камином распятием и принялся горячо молиться.       Постепенно мысли, усмирённые строгими словами Писания, прекратили беспорядочно метаться, вновь обретая прежнюю холодную собранность. Заражённый любовной горячкой разум постепенно очистился от недостойных стремлений и обратился к насущным делам. Клод вдруг вспомнил, как жестоко сорвался на воспитаннике. Дикая выходка Квазимодо скорее раздосадовала его, чем всерьёз обеспокоила. Давно прошло то время, когда испуганный увечный ребёнок искал у его ног защиты от бродячих псов и злых уличных мальчишек, не упускавших возможности всласть поизмываться над «маленьким чудовищем». Колоссальная сила повзрослевшего горбуна служила лучшим предостережением для охочей до травли толпы. Фролло гораздо больше волновали ночные прогулки подопечного по крышам — самоуверенный мальчишка мог запросто оступиться в темноте и свернуть себе шею. Нет, гнев священника был вызван чувством нелепым и до сих пор совершенно ему несвойственным — ревностью. Объяснение Квазимодо изумило его и повергло в ярость. До сих пор Клод был твёрдо убеждён, что ему удалось внушить воспитаннику должное смирение перед назначенным ему небесами жребием и избавить от нелепых мальчишеских иллюзий. Однако он недооценил влияние проклятой колдуньи. Бесстыжая девка проникла даже в мысли его приёмного сына. Но Клод не винил его за это — разве мог несчастный юноша устоять перед дьявольскими чарами её изумрудных глаз? Ведь он сам, столько лет успешно противостоявший искушениям плоти, оказался бессилен, сделавшись жалким рабом этих глаз, презренным идолопоклонником, боготворящим побирушку в пёстрых обносках. О исчадье ада! Во всём её вина. Только её!        Однако ему всё же стоило поговорить о случившемся с Квазимодо. Предостеречь его, пока не стало слишком поздно. И наконец решить, как поступить с цыганской дрянью, пока он сам окончательно не помешался. Клод тщательно умылся, привёл в порядок одежду и, заперев дом, вышел в предрассветную зимнюю мглу. Ему ещё нужно было успеть подготовиться к утренней мессе. Вопреки всему, служба прошла довольно гладко. Правда, архидьякон держался ещё строже обычного, чем вызвал серьёзные опасения среди других каноников. Судя по их бегающим взглядам, несчастные судорожно перебирали в уме все свои проступки, которые могли вызвать неудовольствие его высокопреподобия. И, не сговариваясь, проявляли особую почтительность, наперебой стараясь угодить пребывавшему не в духе настоятелю. Но Клода не заботили их потуги. Гораздо больше его насторожил непривычный звон колоколов: скучный, пресный и бездушный. Квазимодо никогда не позволял себе подобного небрежения.       После окончания мессы Фролло сразу отправился на колокольню, но воспитанника там не оказалось. Его келья, примыкавшая к звоннице, тоже была пуста. Тогда Клод перехватил одного из младших звонарей и выяснил, что никто из них не видел горбуна со вчерашнего вечера. Привратник, запиравший собор на ночь, так же не смог сказать ничего вразумительного. Фролло встревожился не на шутку. Неужели Квазимодо не понял его приказа и вообразил, что он прогнал его из собора? Господи помилуй, мало ему было бед с Жеаном, так теперь и второй мальчишка принялся чудить! Клод с силой сжал ноющие виски и потёр их. И где теперь прикажете искать несносного дурня? Однако ответ на этот вопрос вскоре нашёлся самым неожиданным образом у командира епископской стражи, явившегося к архидьякону в его кабинет в клуатре с привычным докладом. Клод слушал его и не верил своим ушам.       — То есть, как задержала стража? И вы сообщаете мне об этом только сейчас? Когда заседание суда уже окончено и приговор вынесен!       — Ваше высокопреподобие, я сам узнал совсем недавно, — спокойно ответил офицер. — Я как раз доставил задержанных из нашей тюрьмы в суд, когда увидел, как его вели под конвоем в нижний зал.       Фролло смерил его ледяным взглядом.       — Почему наказание такое суровое? Порка и ещё час на колесе! В чём именно его обвинили?       — В сопротивлении отряду ночного дозора и нападении на их капитана.       — Господь Всемогущий, зачем ему это понадобилось? — стиснув переносицу, пробормотал архидьякон.       Командир стражи смотрел на него с неподдельным сочувствием.       — Старший офицер конвоя сказал, что дозорные застали его за похищением какой-то девки. Кажется, цыганки.       Клод резко вскинулся, заставив солдата вздрогнуть от неожиданности.       — Где это произошло?       — На углу улицы Моконсей. У статуи Богоматери.       Фролло тяжело выдохнул и, поднявшись с кресла, быстро направился к двери.       — Господин архидьякон, не ходите, — окликнул его офицер. — Приговор вынес сам прево. Вы уже ничем не поможете.       Клод молча сорвал с крючка плащ и, накинув его, быстро вышел. Он буквально задыхался от злости. Этому чурбану в доспехах легко рассуждать — ведь не он растил и воспитывал мальчишку! Несчастный горбатый дурачок. Зачем он только ввязался в драку с дозором? О, разумеется, ради цыганской ведьмы! И здесь мерзавка избежала заслуженного наказания. Вместо того, чтобы стать забавой для солдатни, она отделалась лишь испугом. А его приёмный сын будет корчиться и истекать кровью под плетью палача на глазах у всего парижского сброда лишь за то, что бросился вызволять это порождение преисподней!       Клод боялся не продраться сквозь толпу на площади и потому взял из монастырских конюшен мула. Предчувствия его не обманули — зрителей набралось невероятно много. Добрые горожане явились вкусить от щедрот знаменитого парижского правосудия, никогда не утруждавшего себя излишним крючкотворством. Ротозеи пришли полюбоваться столь милыми их сердцам развлечениями — отсекновением ушей, поркой и повешением. Это был безобразный спектакль, являющий апофеоз человеческой жестокости. И Квазимодо было суждено стать его частью. Въехав на Гревскую площадь, Клод пришпорил мула и люди на его пути нехотя посторонились, недовольно ворча, но не решаясь в полной мере высказать своё возмущение духовному лицу. Архидьякон смотрел на помост позорного столба и установленное на нём колесо с привязанным к нему человеком. Квазимодо стоял на коленях, стянутый ремнями и скованный цепями, уронив на тяжело вздымавшуюся грудь всклокоченную рыжую голову. Его горбатую спину покрывала какая-то тряпка, испещрённая бурыми разводами. Похоже, порка уже завершилась. Клод стиснул зубы — ему ещё предстояло оценить масштаб нанесённых воспитаннику увечий. Будучи прекрасно знаком с методами Пьера Тортерю, служившего главным палачом Шатле, архидьякон не сомневался, что ему придётся немало повозиться с оставленными крючьями плети ранами.        Тем временем народ и не думал проникаться жалостью к осуждённому. Вид его несчастья лишь больше раззадорил толпу. Казалось, что у каждого из присутствующих были свои счёты со звонарём. Люди горели желанием отомстить ненавистному горбуну за свой страх перед его силой. Так живодёры глумятся над посаженным в клетку медведем, тыкая его заострёнными палками сквозь прутья. Школяры принялись швырять в Квазимодо камни — один из них рассёк кожу точно над бородавкой. Горбун мотнул головой и, сильно рванувшись, громко зарычал. Стягивающие его путы напряглись, но выдержали. Воодушевлённая беспомощностью звонаря толпа пришла в неистовство.       — У, чёртов наездник на помеле! — выкрикнула какая-то женщина.       — Антихристова харя! — немедленно поддержала её соседка.       — Кривой дьявол!       Оскорбления сыпались со всех сторон. Квазимодо снова прорычал что-то, но из-за гула толпы было невозможно разобрать его слова. Клод прикусил губу. А ведь это было его преступление! И это его спина должна была сейчас гореть огнём, рассечённая плетью вдоль и поперёк. И в его голову должны лететь камни. Если бы он не гнался за цыганкой, она бы не кинулась к стрелкам, а его приёмный сын не вступился за неё. Священник дёрнул поводья, решительно направляя мула вперёд. Пусть он и не мог увести Квазимодо до истечения срока наказания, но издевательства черни мог прекратить точно.       Но Клода опередили. От толпы отделилась тонкая женская фигурка в странном наряде, легко взбежавшая по крутым ступеням эшафота. Остановившись на площадке, девушка смело оглядела внезапно умолкшую толпу. Ветер играл её длинными чёрными косами, заставляя их биться двумя хлыстами. Во всей её позе было столько уверенности и внутренней силы, что ни одна рука не поднялась бросить камень, и ни один рот не исторг проклятье. Люди узнали цыганскую плясунью и теперь завороженно смотрели на неё, в одиночку решившуюся разорвать порочный круг насилия. Отвернувшись от толпы, она подошла к сжавшемуся на колесе горбуну. Отстегнув от пояса флягу, девушка смочила конец своей алой шали и осторожно протёрла залитое кровью и потом лицо Квазимодо. Затем она поднесла флягу к разбитым губам звонаря. Он пил жадно, тяжело глотая. Цыганка терпеливо ждала, пока он закончит. Толпа в едином порыве принялась рукоплескать девушке, прославляя её храбрость.       Только обитательница Роландовой башни разразилась бранью, призывая на голову ненавистной цыганки все возможные несчастья. И Клод был как никогда солидарен с ней. Маленькая ведьма решила проявить великодушие к тому, кто претерпел мучения по её вине. Жалкая лицемерная тварь заслуживала кары. Самой жестокой из всех возможных.