Глава 21. Рыжий демон и его господин

Глава 21. Рыжий демон и его господин

***

      Эсмеральда проснулась, будто от толчка, который ощущает человек, задремавший в лодке, когда та наконец причаливает к берегу. Но откуда было взяться этой лодке, если последним, что она помнила, были заметённые снегом ступени собора? Она должна была умереть, однако всё ещё была жива. Девушка ощущала приятное тепло, отзывавшееся в окоченевшем теле лёгким покалыванием и разливавшееся по жилам тягучей, как смола, негой. Ей захотелось снова провалиться в спасительный сон, но она стряхнула с себя оцепенение и попробовала разлепить тяжёлые веки. Это слабое усилие отозвалось резкой болью, словно в глаза ей насыпали горсть песка. Мучительно щурясь, Эсмеральда огляделась.       Каморка, в которой она находилась, была чистой и по-своему уютной, чему немало способствовала стоявшая в центре большая жаровня. Ставни на маленьком оконце, располагавшемся прямо напротив, были плотно затворены и проложены какой-то тканью, чтобы не допустить внутрь холодный воздух. Вся обстановка состояла из массивного сундука, двух табуретов и стола. Сама цыганка лежала на узкой и непривычно низкой постели, плотно завернутая в шерстяное одеяло. Её насквозь мокрый плащ висел на вбитом в стену крюке, на полу под ним растеклась внушительная лужа. Но тут взгляд девушки упёрся в сидящую у двери огромную, жутко искривлённую фигуру и крик замер в мгновенно пересохшем от ужаса горле. Она резко подобралась, вжимаясь в стену и натягивая одеяло до подбородка, будто надеялась, что эта смехотворная преграда сможет послужить ей защитой от притаившегося чудовища. На спине его возвышался страшный горб, а рыжие волосы, тронутые светом жаровни, казались языками пламени. В первый миг Эсмеральда подумала, что всё же умерла и оказалась в обители демона, утащившего её душу в преисподнюю, но потом узнала сидящего. Это был уродливый звонарь Собора Богоматери — бывший папа шутов. Девушка затравленно огляделась в поисках предмета, который мог бы послужить ей оружием. В этот момент горбун повернулся к ней.       — Прошу, не бойтесь. Я не причиню вам зла. Я нашёл вас снаружи. На пороге. Когда запирал собор. Вы совсем замёрзли. И я принёс вас сюда, — странно низким, клокочущим и спотыкающимся голосом сказал он. Так могла бы говорить каменная химера, решившая покинуть свой наблюдательный пост на вершине собора и обратиться к людям, с величайшим трудом ворочая гранитным языком.       Звонарь не пытался приблизиться к Эсмеральде. Он застыл, смиренно склонив свою несуразно большую, лобастую голову так, что были видны только взлохмаченные рыжие космы. Когда он решился снова посмотреть на цыганку, взгляд его был полон такой отчаянной мольбой и робкой нежностью, что бояться его было попросту бесчестно. В этот момент он выглядел почти таким же несчастным, как в тот день, когда был прикован у позорного столба — истерзанный, окровавленный и беспомощный перед яростью толпы, озверевшей от собственной безнаказанности. Эсмеральда осторожно выдохнула. Если бы он в самом деле хотел навредить ей, то мог бы без труда совершить задуманное, воспользовавшись её беспамятством. Однако она всё же спросила:       — Зачем вы спасли меня?       Горбун, пристально глядевший на неё, будто силился разобрать сказанное по складам, просиял и ответил:       — Вы дали мне воды. Там, у столба. А до того вынули иголку. Это было ещё летом. Вы, наверное, уже забыли. Но я помню.       Тут он спохватился и проковылял к столу. Напуганная его порывом, Эсмеральда опять прижалась к стене, словно пыталась слиться с ней, но звонарь всего лишь взял стоявшую на столе корзину и деликатно поставил её на край постели.       — Вот. Здесь еда. Вы ведь голодны? Угощайтесь.        Сказав это, он попятился, прикрывая широкой ладонью с узловатыми пальцами свою безобразную личину. Убедившись, что ей не желают зла, Эсмеральда отодвинулась от стены, выпростала руку из-под одеяла и осторожно приподняла прикрывавшую корзину тряпицу. Внутри оказалась пара ржаных лепёшек, приличный кусок хорошего сыра и крупное янтарно-багряное яблоко. Девушка едва заметно покачала головой. Подобные плоды в разгар зимы стоили немало. Вряд ли суровый хозяин часто радует звонаря такими изысками. Наверняка в этот момент горбун делится с ней самым ценным, что у него есть. Отвергнуть его подношение значило унизить и без того презираемое создание. Девушка вымученно улыбнулась звонарю и взяла яблоко.       — Спасибо, Квазимодо, — едва слышно прошептала она, вспомнив крики толпы на Гревской площади. — Тебя ведь так зовут?       Единственный глаз горбуна загорелся такой искренней радостью, что Эсмеральде сделалось неловко и она прикинулась, что изучает яблоко, водя пальцем по лаковой от воска шкурке.       — Да, так, — охотно подтвердил звонарь и дёрнул углом перекошенного рта, на краткий миг скривив его в горькой усмешке. — Квазимодо — горбун. Квазимодо — кривой. Квазимодо — глухой.       — Так ты ещё и глухой? Ох, бедный! — воскликнула поражённая Эсмеральда.       Он вздохнул, пожимая мощными плечами:       — Увы! Я совсем оглох. От колоколов. Потому не сердитесь, что я смею глядеть на вас. Я не хочу вас пугать. Но мне нужно видеть ваше лицо. Иначе я не смогу понять вас.       Плясунья кивнула и, немного подумав, протянула Квазимодо одну лепёшку из корзины — всё же это был его ужин. Но звонарь только покачал головой. Он явно чувствовал, что девушке неуютно в его присутствии.       — Я сейчас уйду, — сказал он. — Не хочу стеснять вас. А вы оставайтесь тут до утра. Переждите метель. Теперь идти опасно.       Заметив, что он направляется к двери, цыганка замахала ему рукой, показывая вернуться.       — Нет-нет, не уходи! Останься, прошу!       Звонарь, до глубины души изумлённый и обрадованный тем, что она не страшится его общества и не гонит от себя, поспешил исполнить её просьбу и робко устроился на табурете у противоположной стены.       — Вам понравился платок. Я рад, — неожиданно объявил он.       Эсмеральда удивилась, но, проследив направление его взгляда, смущённо поправила расшитую алую косынку на плечах — ту самую, что, как она считала, ей передал через уличных мальчишек Феб. Воспоминание о вероломном капитане отозвалось глухой болью в груди, и девушка поспешила отогнать его образ, ещё недавно пленявший её своей лучезарностью. Теперь она стыдилась своего легкомыслия и доверчивости. И негодовала, сознавая, какой ничтожный человек завладел её сердцем. Бесчестный негодяй, гадкий изменщик и гнусный лжец — вот, что он такое. Пустой орех в позолоченной скорлупе — разбей её и обнаружишь одну лишь гниль. Этот подлец ни за что не стал бы ничего дарить ей. Зачем ему так утруждаться ради глупой уличной девчонки, которой довольно ослепительной улыбки, льстивых речей и лихой бравады? Такие люди никогда не думают о других, они способны заботиться только о собственном удовольствии. Но признание горбуна всё же поразило её.       — Так это был ты? — с неподдельным изумлением спросила девушка. — И цветы, и ленты, и сладости тоже?       Квазимодо потупился.       — Да. Я просил детей у рынка передать их вам. За пару денье они соглашались.       Произнеся это, он вновь прикрыл лицо ладонью, не рискуя лишний раз оскорбить плясунью своим уродством. Эта предупредительность тронула Эсмеральду.       — Но почему ты не отдавал их сам?       В ответ звонарь испустил тяжёлый вздох:       — А вы бы взяли?       Эсмеральда прикусила губу. Она не могла не признать справедливость его слов, в которых сквозила такая острая горечь, что её собственные беды показались незначительными. Она вдруг вспомнила страшную ночь на Богоявление и случившееся у статуи Богоматери предстало перед ней в совершенно ином свете. Девушка поспешила проверить свою догадку:       — А на День трёх королей, у перекрёстка? Ты ведь напал на отряд из-за меня?       Горбун снова кивнул:       — Да. Я всё видел. И испугался, что солдаты…       Тут он запнулся, но, скрежетнув зубами и стиснув кулаки, продолжил:       — Что они навредят вам. Если бы они тронули вас, я разорвал бы их в клочья!       Его рык отразился от сводов кельи оглушительным эхом, заставив девушку вздрогнуть. Квазимодо тут же смешался.       — Простите, я снова напугал вас, — удручённо пробормотал он.       — Нисколько. Я тебя не боюсь, — твёрдо произнесла Эсмеральда.       — Но почему? — опешил горбун.       Девушка чуть пожала плечами.       — А почему я должна? Разве ты хочешь меня обидеть?       Квазимодо усердно замотал головой. Эсмеральда мягко улыбнулась ему:       — Вот видишь. Бояться нужно не облика, но поступков человека. Так говорит мой дядя — герцог египетский.       Звонарь важно кивнул:       — Я так и знал, что вы благородной крови.       Эсмеральда тихо рассмеялась:       — Вот ещё! Я самая обычная цыганка.       — Вовсе нет! — горячо выпалил Квазимодо. — Вы прекрасны и добры, как… как фея… Или ангел…       Глядя на вдохновенно расползшийся в гротескном подобии улыбки щербатый рот с торчащими наружу клыками, девушка вновь ужаснулась тому, как жестоко обошлась с этим несчастным жизнь, наградившая его таким количеством несовершенств, что даже пугающие изваяния горгулий казались воплощением изящества рядом с ним. Небеса и люди были одинаково несправедливы к этой доброй и самоотверженной душе, обреченной на прозябание в столь неприглядном теле. Эсмеральда, привыкшая к всеобщему восхищению, даже не отваживалась представить, как горька жизнь этого злосчастного существа.       — Спасибо, — сказала она. — Мне приятны твои слова. Про цыган часто говорят всякие мерзости. Будто бы мы крадём детей и варим из них колдовские снадобья. Насылаем болезни и смерть.       — Но ведь…ведь это ложь? — взволновался звонарь.       — Конечно, ложь! — поспешила успокоить его плясунья. — Мы всего лишь показываем трюки, поём и пляшем, чтобы позабавить толпу. Но некоторые всё равно считают нас исчадьями ада, наводящими порчу на честных горожан, и гонят отовсюду.        — Кто смеет? — грозно нахмурился горбун.        — Твой хозяин, — неприязненно поморщилась Эсмеральда.        — Хозяин? — переспросил Квазимодо, полагая, что неверно истолковал движения её губ.       В его взгляде застыло такое искреннее недоумение, что цыганка поспешила пояснить свою мысль:       — Священник, который здесь главный. Архидьякон, кажется.       Удивление, не замедлившее отразиться на уродливом лице звонаря, было столь явным, что Эсмеральда смешалась, понимая, что сказала нечто неподобающее.       — О, я понял! — наконец произнёс Квазимодо. — Нет, он мне не хозяин. Это мой отец.       Цыганка широко распахнула глаза и воззрилась на калеку с удивлением едва ли не большим, чем он сам за несколько мгновений до этого.       — Как отец? — пролепетала она, разом вспоминая все дикие слухи, распространяемые парижанами.       — Да, приёмный отец, — закивал Квазимодо, преисполняясь такой неподдельной гордостью, будто только что сообщил девушке, что является любимым отпрыском самого короля, а не уродливым воспитанником жуткого монаха. — Мэтр взял меня к себе, когда я был совсем маленьким. Я подкидыш. Меня бросили в ясли у собора. Люди испугались. Хотели меня сжечь. Мэтр им не позволил.       Эсмеральда внимала этой удивительной истории. Звонарь совершенно не умел лгать, она поняла это сразу. Но представить, что надменный и жестокий священник мог вступиться за маленького уродца, да ещё и взять его на воспитание, было выше её сил. Цыганка никак не могла поверить, что мудрый наставник, терпеливо возившийся с ущербным ребёнком, и чёрствый, закосневший в своём фанатизме клирик — это одно и то же лицо.       — Господин совсем не злой, — смиренно увещевал её Квазимодо. — Вы, верно, чем-то его расстроили, если он ругал вас.       — Ему не нравятся мои танцы, — сумрачно ответила Эсмеральда и, чуть отвернувшись от горбуна, едко добавила: — Если ему вообще хоть что-то нравится!       — Не сердитесь на него, — вдруг попросил звонарь. — Он хороший человек. Я сильно подвёл его, а он всё равно не отказался от меня. Он заботится обо мне, лечит мои раны. Он хотел, чтобы я ещё оставался в монастыре, пока совсем не поправлюсь, но мне там не нравится. Я скучаю по колоколам. Собор — мой дом. И недавно мэтр разрешил мне вернуться. Он строгий, но добрый. Я верю, что и вам он не желает дурного.       — Не думаю, — с сомнением ответила девушка.       — Напрасно, — произнёс низкий голос, звенящий закалённой сталью. — Думать бывает весьма полезно.       Медленно обернувшись, словно в дурном сне, цыганка увидела стоящего на пороге кельи архидьякона. Квазимодо, скорчившийся так, будто к его горбу вмиг прибавилась вся тяжесть мира, поспешил к священнику, сумбурно жестикулируя, но тот резко прервал его, сжав ладонь в кулак. Несчастный звонарь взирал на своего грозного покровителя с видом собаки, которую застали за кражей мяса с господского стола. Вся его громадная, внушающая трепет фигура странно съёжилась, словно придавленная одним лишь присутствием высокого человека в чёрном. Эсмеральда не могла вынести этой сцены и, презрев удушающий страх, обратилась к священнику:       — Он ни в чём не виноват! Не наказывайте его из-за меня!       Архидьякон перевёл свой пылающий взгляд на цыганку. Медленно склонив голову к плечу, он зловеще усмехнулся:       — Вот как? Любопытно. Раньше мой воспитанник притаскивал на колокольню подобранных на улице кошек и щенят. Но я никогда не думал, что его увлечение зайдёт так далеко.       Снедаемый раскаянием и волнением, Квазимодо снова попытался привлечь внимание опекуна, дабы отвести его гнев от своей гостьи, но тот несколькими жестами указал ему в сторону двери. Горбун бросил на девушку взгляд смертельно раненного зверя и опять попытался что-то объяснить архидьякону. Тот нахмурился ещё сильней и повторил уже знакомую Эсмеральде последовательность жестов чуть более отрывисто, чем в прошлый раз. Квазимодо, явно потерпевший бесславное поражение в этом безмолвном диспуте, виновато взглянул на цыганку и понуро вышел за дверь.       Священник молча подошёл к столу и поставил на него небольшой ларчик, который принёс с собой. После он обернулся к сжавшейся на постели Эсмеральде и, небрежно заложив руки за спину, наконец соизволил обратиться к ней:       — И что же привело тебя к собору в такой час? Только не говори, что неземная красота и бесконечное обаяние моего приёмного сына.       — Есть в мире вещи поважнее красоты и обаяния! — запальчиво произнесла Эсмеральда, уязвлённая его ядовитым тоном.       — Какие же?       — Сострадание. Разве не этому учит Церковь?       — С каких пор цыганские язычники проповедуют христианские добродетели?       — Мы вовсе не язычники! Я крещёная, не хуже вас! Иисус и мать его Мария мне свидетели!        Подтверждая свои слова, девушка порывисто перекрестилась и уставилась на архидьякона с мрачным торжеством. Но если проклятого попа и удивило её признание, то он ничем себя не выдал. Надменное лицо осталось неподвижным, ничуть не уступая в своей невозмутимой строгости ликам королей, выстроившихся в ряд на галерее собора.       — Почему я должен верить? Ваше преступное племя не гнушается самой отвратительной ложью.        Эсмеральда дерзко рассмеялась:       — О да, отче! Мы все лжецы! А ещё воры и колдуны! Каждое полнолуние мы плетём арканы из грив мёртвых лошадей и ловим луну, чтобы начеканить из неё серебра! Это вам расскажет любая торговка на рынке. Только отчего же тогда я не ношу шелка, расшитые жемчугом, и каждый день сбиваю ноги, потешая народ в обмен на горсть медяков?       Священник хищно прищурился.       — Осторожней, цыганка. Ты говоришь с членом духовного суда.       — Мне это известно, монсеньор.       — И ты осмеливаешься вести подобные речи?       Даже ярость этого страшного человека была ледяной. Он весь источал могильный холод, вонзающийся сотнями игл прямо в сердце. Эсмеральдой овладела отчаянная злость загнанного в угол существа, и вместо того, чтобы униженно молить о милосердии, которого вовеки не дождаться от палача, прикрывающегося знаменем Христа и посылающего людей на пытки, она ринулась в атаку:       — А вы думали, я буду молча трястись от страха? Это доставило бы вам удовольствие? Нет ничего милее, чем, пользуясь своей властью, растоптать неугодного! Вы отвратительны. Проповедуете прощение и любовь, а сами ненавидите всех вокруг! Признайтесь, вам нравятся чужие страдания и собственная безнаказанность! Нравится истязать того, кто не в силах ответить! Расскажите скорее, что полагается грязной нищенке за оскорбление столь важного господина! Плеть, петля или костёр? Что же вы молчите?        Стиснув кулачки, плясунья храбро смотрела прямо на врага. Понимая, как жалко выглядит сейчас, в измятой, мокрой одежде, с потрескавшимися от холода губами и спутанными волосами, она изо всех сил старалась подавить объявшую тело мелкую дрожь. Она ждала, что мерзкий поп сделает с ней что-то чудовищное. Но архидьякон застыл в растерянности. Он напоминал большого чёрного кота, обескураженного нападением крошечной мыши. Привыкший внушать страх и покорность, зверь оторопел от подобного напора, опасаясь странного поведения добычи. Эсмеральда, сама пришедшая в ужас от сказанных слов, проклинала свой никчёмный язык и раздумывала над тем, сможет ли прошмыгнуть мимо опешившего священника. Но куда ей бежать потом? Как выбраться из запертого собора? И хватит ли у неё сил? Когда девушка уже почти решилась на отчаянный рывок, архидьякон всё же снизошёл до ответа.       — Пытаюсь понять, что тобой движет — безудержная смелость или безграничная глупость? — неожиданно миролюбиво произнёс он.       — Всего понемногу, — осторожно отозвалась Эсмеральда, на всякий случай подбираясь на постели.       — Достойный ответ. Virtus sola homines beatos reddit.       Плясунья глядела на него с недоумением. Тёплое одеяло сползло с её плеч, но она не рискнула поправить его, несмотря на начавший колотить тело озноб. Скованная пронзительным взглядом тёмных глаз священника, бедная девушка боялась лишний раз пошевелиться. Архидьякон прервал затянувшееся молчание первым.       — Пойдём со мной, — строго велел он.       Эсмеральда тотчас сжалась, прикрывшись одеялом. Священник досадливо поморщился:       — Я буду весьма обязан тебе, девушка, если ты прекратишь смотреть на меня как на посланника ада. Что бы ты себе ни вообразила, я вовсе не собираюсь причинять тебе вред. Это храм Божий, а не пыточный застенок. Тебе нечего опасаться. Пойдём.       Цыганке оставалось только покориться. Она предпочла бы остаться в келье звонаря — несмотря на всё своё уродство, горбун не пугал её, в отличие от его мрачного господина. Но решать было не ей. Зябко кутаясь в одеяло, девушка сползла с постели и, чуть пошатываясь от слабости, вышла вслед за архидьяконом. Квазимодо сидел у порога, явно дожидаясь их. Он вскочил на ноги, но священник жестом успокоил его и велел ждать в келье. Звонарь не посмел возразить. Священник стал подниматься по винтовой лестнице. Эсмеральда прижалась к стене, чтобы не упасть на крутых ступенях, но у неё внезапно закружилась голова и она оступилась. Архидьякон, услышавший тихий вскрик, успел обернуться и ухватить её за руку, притягивая к себе. Девушка врезалась в него, чувствительно ткнувшись носом в окаменевшее от напряжения плечо. Монах даже не шелохнулся. Эсмеральде же показалось, что её запястье сжали в тисках, и она скривилась от боли. Священник сразу ослабил хватку и цыганка облегчённо выдохнула.       — Я споткнулась, — робко произнесла она, стараясь отстраниться от него.       Священник, не обративший ни малейшего внимания на её попытку высвободиться, молча подставил ей локоть, предлагая опереться на него. Эсмеральда неохотно взяла его под руку. От усталости перед глазами мелькали разноцветные пятна. Она слишком обессилила, чтобы сопротивляться и спорить. Архидьякон привёл её к низкой стрельчатой двери, располагавшейся на небольшой площадке, устроенной в боковом углублении. Открыв её, он пригласил цыганку войти. Эсмеральда послушно переступила порог и обомлела.       Помещение, представшее её взору, поражало воображение. Столько загадочного хлама плясунья не видела даже в лавке знаменитого старьёвщика из Толедо. Видимо, это и была та таинственная келья на вершине Северной башни, слывшая в народе приютом всякой бесовщины. И стоило признать, что окружающая обстановка вполне соответствовала всем представлениям о логове колдуна. На полках вдоль стен громоздились толстые фолианты в переплётах с железными заклёпками и ютились банки всех форм и размеров, заполненные сомнительными порошками, измельчёнными травами, золотыми пластинами и разноцветными кристаллами. На полу стоял большой глобус, а вокруг него во множестве лежали пергаментные свитки, испещрённые непонятными символами и диковинной вязью. На некоторых манускриптах покоились лошадиные и человеческие черепа. Внушительных размеров стол, занимавший основное пространство кельи, был уставлен колбами и ретортами. Ближе к небольшому круглому оконцу имелась необычного вида большая печь, от которой исходил сильный жар. Стены покрывали таинственные письмена и странные рисунки, местами переплетающиеся друг с другом, словно корни векового древа, а местами сталкивающиеся, словно скрещенные копья на поле брани. Глаза разбегались от разнообразия изумительных диковин. К огромному разочарованию Эсмеральды среди них не нашлось чучела крокодила, которое непременно полагалось всякому уважающему себя чародею. Но, справедливо рассудив, что крокодилов, должно быть, строго запрещал церковный устав, девушка смирилась с этим досадным упущением. В остальном же келья была прекрасна. Цыганка чувствовала себя ребёнком, оказавшимся в заколдованной пещере с сокровищами. Ей вдруг пришло в голову, что в странных сосудах, которыми был заставлен стол, могут быть заключены могущественные древние духи, исполняющие желания — тётка называла их «ифритами». Девушке немедленно захотелось потрогать занятные посудины, но она страшилась сурового хозяина этого волшебного скарба.       Архидьякон тем временем придвинул к разожжённой печи большое кресло с высокой спинкой и указал на него Эсмеральде. Она поспешно села. Священник отошёл к полкам и стал греметь какими-то склянками. Девушка настороженно следила за ним. Не расточающий угрозы и проклятья, монах сделался почти сносным, но она не могла в одночасье перестать бояться его. Зачем он привёл её сюда? Быть может, ему нужна человеческая кровь, сердце и кости для заклинаний? Эсмеральда съёжилась от вновь нахлынувшего ужаса, но тут же горько усмехнулась. Она ведь хотела умереть, так какая разница, как именно это случится? Видно, судьба уготовила ей погибнуть от руки чернокнижника. Он избрал её своей жертвой и привёл на заклание. О, только бы он не мучил её и совершил задуманное злодейство быстро!       — Вы теперь убьёте меня? — обречённо спросила цыганка.       Священник вздрогнул и быстро обернулся к ней.       — Что?       Она заставила себя посмотреть ему в глаза. Губы её дрожали, дыхание сделалось прерывистым.       — Вы с самого начала возненавидели меня! Вот уже почти полгода вы травите меня, грозите мне и пугаете! Чем я заслужила вашу немилость? Зачем вы преследуете меня? Что я вам сделала?       Её голос сорвался. Девушка закрыла лицо руками. Она была готова постыдно расплакаться. Вся безнадёжность её положения обрушилась на неё неподъёмной тяжестью. Едва вырвавшись из ледяного капкана смерти и обретя хрупкое спокойствие под защитой Квазимодо, она вновь оказалась в когтях злодея — самого жестокого и коварного из всех. Нечего было и надеяться, что горбун спасёт её — Эсмеральда не сомневалась, что его преданность господину гораздо сильнее его робкого чувства к ней. Скорчившись в кресле, скрывшись в одеяле, как в коконе, бедная, доведённая до крайней степени отчаяния плясунья из последних сил боролась с рвущимися из груди всхлипами. Она будто снова очутилась в кошмаре, от которого уже не очнуться.       Вдруг она услышала тихий шорох и на её голову опустилась ладонь, осторожно погладившая её по волосам. Эсмеральда хотела немедля вскинуться и сбросить ненавистную руку, отвергая постылую ласку желающего поглумиться над её горем мерзавца, но вместо этого безвольно обмякла, спрятав лицо на его груди. Копившееся внутри напряжение наконец выплеснулось бурными рыданиями. Священник не оттолкнул её и не отстранился. Он сидел подле неё, заключив в бережные объятья. Исходившее от него тепло и сладковато-дымный запах ладана, пропитавший шерстяную ткань сутаны, странным образом успокаивали. Эсмеральда чувствовала, как его прохладные пальцы легко пробегают от её затылка вниз по шее и обратно, едва дотрагиваясь, и эти прикосновения не были неприятны. Они не несли в себе нечестивой жажды, лишь искреннее желание утешить. Казалось, время перестало существовать. Умиротворённая и согретая, плясунья постепенно затихла. Колотившая её дрожь унялась, но девушка не спешила разорвать кольцо обнимавших её рук, даривших неожиданное ощущение защищённости. Архидьякон выпустил её сам и осторожно коснулся ладонью её лба, а после взял за запястье, приложив два пальца к неистово бьющейся жилке.       — Всё, что ты сказала обо мне, правда, Эсмеральда, — произнёс он. — Я действительно жестокий человек. Я обидел тебя незаслуженно. И сожалею об этом.       Девушка резко отёрла слёзы и подняла голову, поражённо уставившись на него. Монах поспешно отвёл взгляд и, тяжело сглотнув, выпустил её руку.       — Жара у тебя нет. Пульс учащённый, но в допустимых пределах, — немного хрипло сообщил он.       Эсмеральда подозрительно нахмурилась, удивляясь произошедшей в нём перемене. Только что спесивый и непреклонный, он разом присмирел. Неужели простой цыганке удалось усовестить непогрешимого архидьякона Жозасского? Священник быстро выпрямился и отошёл к печи, сняв с неё маленький ковш, в котором что-то бурно кипело. Эсмеральда потянула носом, ощущая густой травянистый аромат.       — Я ведь для того и искал встречи с тобой, чтобы извиниться. Я вёл себя недостойно своего сана, — продолжил он, аккуратно переливая содержимое ковша в толстобокую деревянную кружку и помешивая его небольшой мерной ложечкой.       — Что это? — настороженно поинтересовалась девушка, указывая на посудину.       — Всего лишь лечебный настой с мёдом. Ты же не хочешь простудиться?       Он подошёл к креслу и протянул ей кружку.       — Только осторожно. Лучше немного подождать, чтобы не обжечься.       Эсмеральда кивнула, бестрепетно принимая неведомое зелье из его рук. Глупо было думать, что он отравит её после недавней сцены. Когда их пальцы на мгновение соприкоснулись, священник вздрогнул и быстро убрал руку. Немного покоробленная его внезапной брезгливостью, цыганка склонилась над кружкой и вдохнула поднимавшийся от напитка пар.       — Что там? Шалфей? Ромашка... И, кажется, цветы липы. Верно? — спросила она с выражением лёгкого торжества.       Монах посмотрел на неё с одобрением.       — Неплохо. Ты разбираешься в травах?       — Немного. Ещё умею зашивать раны. А однажды даже роды принимала, — похвасталась Эсмеральда и тут же испуганно осеклась. Вот хитрый поп и подловил её! Теперь он непременно обвинит её во всяких ужасах, чтобы бросить в темницу. Ох, права была покойная жена Матиаса, когда предупреждала не хвалиться своими знаниями на каждом углу. Пречистая Дева, почему она не родилась немой?        Заметив её смятение, архидьякон примирительно произнёс:       — Нет-нет, не бойся. Я ни в чём тебя не обвиняю… Я лишь хочу сказать… Нет, не так… Я хочу спросить, кто научил тебя?       — Моя тётка, — честно ответила Эсмеральда, всё ещё поглядывая на него с некоторой опаской.       — Она была целительницей?       Девушка надменно фыркнула:       — Она была дочерью мавританского лекаря и помогала ему во всём. У них лечилась вся знать Кордовы.       — У тебя довольно необычная семья, — заметил архидьякон.       — Уж какая есть. А вы, наверное, думали, что у меня в роду одни конокрады? — не преминула уколоть его Эсмеральда.       — Не нужно выдавать свои подозрения за мои мысли, — сухо парировал священник.       Плясунья тут же стушевалась:       — Простите.       Оба замолчали. Монах отошёл к полкам и взялся расставлять принесённые склянки по местам. Эсмеральда немного подула на настой, надеясь поскорее остудить его.       — Почему ты дала воды моему воспитаннику? — вдруг спросил архидьякон.       — Мне просто стало жаль его, — немного поколебавшись, тихо отозвалась девушка. — Все эти люди, они ненавидели его не за преступление, а за то, что он… такой…       Заметив её нерешительность, архидьякон ухмыльнулся:       — Ну же, говори смелее. Безобразный. Ещё недавно ты так ловко обличала меня, а теперь боишься признать очевидные вещи.       — И вы можете так спокойно говорить об этом? — возмутилась Эсмеральда.       Священник скрестил руки на груди и склонил голову к плечу движением, характерным для хищной птицы — очевидно, это был привычный для него жест.       — Полагаешь, было бы лучше убеждать Квазимодо в том, что он ничем не хуже прочих? Жизнь бы очень скоро развеяла это заблуждение и обошлась бы с ним куда суровей, чем я.       Плясунья и хотела бы возразить ему, но слишком хорошо сознавала его правоту. И потому сказала совсем другое:       — Не вините его в том, что случилось. Он оказался у позорного столба из-за меня. В ту ужасную ночь меня преследовал какой-то негодяй. Спасаясь от него, я угодила в руки ночного дозора. Если бы Квазимодо не вмешался, солдаты забрали бы меня в Шатле и одному богу известно, что сделали со мной. Он спас меня от бесчестия. Вы должны гордиться им. Он очень смелый.       — Я знаю, — спокойно ответил архидьякон. — Он всё мне рассказал. И я не виню ни его, ни… тебя. Вы оба лишь жертвы несчастливого случая. Впрочем, как и большинство живущих на этой грешной земле.       Он отвернулся от девушки и, подойдя к печи, чуть приоткрыл заслонку, сосредоточенно вглядываясь в танец огненных лепестков. Цыганка же смотрела на его строгое и задумчивое лицо, озарённое алыми сполохами, с удивлением обнаруживая, что оно больше не кажется ей таким отталкивающим, как прежде.       — Ах, что же я! — встрепенулась она. — Я…я не поблагодарила вас тогда, на рынке… А вы дали мне столько золота! Это было очень щедро, ваше преподобие. Но, право, моё глупое представление того не стоило.       Губы архидьякона едва заметно дрогнули, обозначая бледную тень того, что при недюжинной фантазии можно было счесть приветливой улыбкой.       — Я рассудил иначе.       Тут он снова нахмурился, сделавшись похожим на нахохлившегося ястреба, и добавил немного сварливым тоном:       — К тому же я надеялся, что эти средства на некоторое время избавят тебя от необходимости заниматься опасным ремеслом. Подобный образ жизни не годится для юной девушки. Как и компания, сплошь состоящая из отпетых проходимцев.       Эсмеральда удивлённо моргнула и тут же облегчённо рассмеялась, с удовольствием наблюдая за тем, как невозмутимый архидьякон изумлённо вскидывает брови. Это непривычное выражение искренней растерянности, смешанной с некоторой досадой, приятно оживило его мрачное лицо.       — О, монсеньор! — утирая выступившую слезу, выдохнула цыганка. — Лишь благодаря этим проходимцам я всё ещё жива. Они единственные никогда не отвернутся от меня и не посмотрят косо.       — Это упрёк?       — О нет, что вы! Прошу, не думайте обо мне дурно. Родись я в семье добропорядочного горожанина, я бы непременно плела кружева, вышивала или помогала родителям в лавке. Но что поделать? Я цыганка. И умею лишь петь да плясать. Поверьте, я не хотела оскорблять Богоматерь или её верных слуг, танцуя перед собором. Просто здесь много богатой публики и мне хорошо подают.       — Я тебе верю, дитя.       — Значит, вы больше не станете гнать меня? — с вызовом спросила Эсмеральда, крепко сжимая концы одеяла.       Священник покачал головой:       — Не стану. И постараюсь поговорить с епископом о снятии запрета. И всё же, что ты делала на улице совсем одна, так поздно и в такую погоду? Ты же могла замёрзнуть насмерть!       Она стыдливо опустила ресницы под его испытующим взглядом.       — Я… Я заблудилась в метели…       Священник, безошибочно почувствовавший её растерянность, поспешил сменить тему:       — Что ж… Оставим этот разговор. Ты голодна? Говори честно.       Эсмеральда помотала головой:       — Нет, я… совсем нет. Благодарю вас.       — Ты уверена?       Она кивнула. Священник вздохнул:       — Хорошо. А теперь будь так любезна, выпей настой, пока он ещё горячий. После ложись и попытайся уснуть. Тебе нужно хоть немного отдохнуть после всего случившегося.       Он указал на узкую кровать, примостившуюся у стены напротив.       — Здесь всё же удобнее, чем в келье Квазимодо. Утром я вернусь и провожу тебя.       — Но куда вы? — взволнованно спросила цыганка.       — К воспитаннику. Мне нужно обработать его раны и сделать перевязку. Ведь за этим я и приходил.       Девушка удивилась:       — Но разве вы не здесь живёте?       Священник коротко хмыкнул:       — Конечно, нет. Это моя лаборатория. Но иногда я ночую здесь, если работаю допоздна.       Тут он указал на дверь.       — Тут есть засов. Если тебе страшно, можешь запереться.       — Как по мне, так здесь пострашнее, чем снаружи, — отозвалась Эсмеральда, кивком указав на один из насмешливо скалящихся черепов.       — Вот как? А мне показалось, что ты не из пугливых, — с лёгким ехидством заметил архидьякон.       Цыганка гордо взглянула на него и тряхнула неприбранными волосами.       — Так и есть. Я не одна из тех трусливых белоручек, что падают в обморок при виде мыши!       — Насчёт мышей можешь не беспокоиться, — уверил её священник и загадочно прибавил: — Нигредо тщательно следит, чтобы их не было. Он составит тебе компанию.       Предвосхищая вопрос плясуньи, он подошёл к кровати и отогнул уголок плотного одеяла, под которым оказался свернувшийся калачиком, крупный и весьма упитанный чёрный кот. Потревоженный зверь лениво приоткрыл один глаз, демонстрируя его насыщенный лимонно-жёлтый цвет. Архидьякон наклонился и почесал питомца за ухом. Кот широко зевнул, обнаружив внушительные клыки, и милостиво соизволил потереться о подставленную ладонь, оглашая келью басовитым урчанием.       — Какое удивительное имя! — изумилась Эсмеральда, с восхищением рассматривая важного, как судейский чиновник, мышелова. — А почему его так зовут?       — Всё просто. Он чёрный, — сказал священник, но его объяснение лишь ещё больше запутало девушку, смыслившую в алхимии не больше, чем конюх в ювелирном деле. Но, не желая обнаруживать своё невежество, она кивнула с самым глубокомысленным видом.       Архидьякон тем временем уже вышел за дверь и почти закрыл её, когда Эсмеральда окликнула его:       — Постойте! Я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут!       Он немного помедлил, прежде чем ответить:       — Клод Фролло де Тиршап.       Эсмеральда церемонно склонила голову.       — Очень приятно, отец Клод. Спасибо вам за всё. И мне… мне совестно, что я наговорила вам столько злых слов.       — Не стоит оправдываться. Я тоже был резок.       Эсмеральда почувствовала, что краснеет.       — Если я могу как-то отблагодарить вас…       Архидьякон нахмурился и, поколебавшись, твёрдо произнёс:       — Можешь. Не давай моему сыну ложных надежд. Зрелище сломленной души намного страшней любых мук изувеченного тела.       — Я… Я постараюсь, — растерянно прошептала цыганка.       Священник кивнул ей на прощание и стремительно вышел из кельи. Едва за ним закрылась дверь, как Нигредо спрыгнул с постели и, приблизившись к креслу вальяжной походкой победителя, беспардонно забрался на колени к Эсмеральде. Девушка машинально погладила кота, размышляя о том, как удивительно устроен мир, где чудовища и чародеи оказываются благородней, чем прекрасные рыцари.