Глава 23. Горячка

Глава 23. Горячка

***

      Эсмеральда металась на постели, комкая в крепко стиснутых кулачках льняную простынь. Тело, пожираемое лихорадочным жаром, то выгибалось дугой в судорогах озноба, то сворачивалось жалким, дрожащим клубком. В груди клокотал ад, раздиравший её клещами надсадного кашля. Этот проклятый кашель выворачивал нутро наизнанку, сотрясал и рвал на части, пережимая воспалённую гортань до свистящего хрипа. Нечто подобное, должно быть, испытывал висельник, когда на его шее рывком затягивалась петля. Но, если муки несчастного милосердно прерывал палач, прыгавший приговорённому на плечи, чтобы поскорее переломить хребет, то страдания цыганки с каждым мгновением лишь усугублялись.       А ведь сперва недуг ловко притаился. В то утро, когда Эсмеральда проснулась в странной келье на вершине Северной башни, она чувствовала себя довольно неплохо и даже с аппетитом съела нехитрый завтрак, который принёс ей архидьякон. Правда, её несколько смущало неприятное покалывание в горле да лёгкая ломота в суставах. Но тогда Эсмеральда легкомысленно понадеялась, что ей будет довольно простого отвара из смородиновых листьев и лукового сока с мёдом, чтобы сладить с болезнью. Гораздо больше её заботило объяснение с роднёй. Девушка содрогнулась, в красках представляя, во что ей обойдётся вчерашняя вздорная выходка. Порка вожжами виделась ей меньшим из зол. В ожидании неминуемой расплаты плясунья даже задумалась о том, чтобы испросить убежища в храме на первое время, но сразу же устыдилась этой малодушной мысли. Дядя и братья наверняка вообразили, что она утопилась с горя, и теперь весь табор прочесывает оба берега Сены в поисках её хладного тела. Страшно представить, какой переполох поднимется, когда тело явится к ним само — недурно выспавшееся и отменно сытое. Не нужно было читать по звёздам, чтобы предсказать, что её ожидает знатная трёпка.       Всю дорогу от Крытого рынка до Двора чудес Эсмеральда плелась, как паралитик, хромающий на обе ноги, оттягивая момент радостного воссоединения с семьёй. Она пыталась выдумать хоть сколько-нибудь правдоподобную историю. Плясунья не сомневалась, что, если герцог узнает, как всё было на деле, он непременно утопит её сам. Ведь Матиас ни за что не поверит в благородство зловредного попа, внезапно оказавшегося не таким и зловредным. Эсмеральда и сама не вполне верила. Нет, уж лучше сказать, что её выкрали прямо из трактира молодчики, продающие девок в весёлые дома, и заперли в какой-то лачуге на окраине, но ей чудом удалось выбраться через чердачное окно. Девушка придирчиво оглядела свой измятый наряд и нашла, что он вполне удовлетворяет этой выдумке. А если ещё и расплакаться, то порки точно удастся избежать.       Мысленно похвалив себя за недюжинную смекалку, плясунья зашагала к видневшимся среди покосившихся домов кибиткам уже бодрее. Но, едва увидев дядю, она не нашла в себе сил солгать. Матиас показался ей ужасно уставшим и постаревшим. Эсмеральда понуро молчала, опустив голову под его пристальным взглядом, и безропотно ждала наказания. Однако герцог только тяжело вздохнул и, мягко потрепав её по голове, сказал:        — Провались этот аббат с его золотом! Ничего не бойся. Мне не впервой дёргать дьявола за хвост и оставлять его с носом. Я придумаю, как нам быть.       Эсмеральде очень хотелось верить, что так оно и будет, но тревога не оставляла её. Она остро чувствовала свою вину перед Матиасом и остальными цыганами. С неё довольно пустых мечтаний о прекрасном спасителе и ребяческого своеволия. Дядя прав — ей нужно перестать жить сказкой и принять жестокую действительность. Чуда не случится. Манна небесная не прольётся ей на голову щедрым дождём, но это не повод опускать руки. Эсмеральда была твёрдо намерена помочь им всем выпутаться из этой передряги и достать как можно больше денег. И потому без колебаний согласилась на несколько приглашений подряд, поступивших от состоятельных семейств, готовых щедро заплатить за диковинные африканские пляски. Но и от уличных выступлений девушка не отказалась. Увы, она не рассчитала собственных сил. Тело, ослабленное недавними потрясениями, попросту не выдержало изнуряющего ритма и отказалось ей служить.       Сперва Эсмеральда ещё крепилась, отчаянно сражаясь с изматывающей слабостью и глотая травяные отвары по вечерам. Но к исходу третьего дня упала без чувств, едва закончив представление на Гревской площади. Перепуганный насмерть Пьер, подгоняемый сыпавшим проклятьями Лачо, кое-как дотащил её до дома. Взволнованная Джали прыгала вокруг, мешаясь у них под ногами.       Манон сразу же выставила из хижины всех мужчин, напоследок обругав их бесполезными олухами и тупыми дармоедами, и взялась хлопотать над подругой. Но усилия её были напрасны. Проклятый жар никак не спадал, а вскоре к нему добавился ещё и надрывный кашель. Всё плыло и двоилось перед глазами. Плясунья тонула в вязкой духоте обморочных грёз. Порой сквозь эту горячечную пелену прорывались жалкие крохи реальности. Один раз она видела, как сидящий у её постели Лачо громко шмыгает носом и трёт засаленным рукавом покрасневшие глаза. Видела заламывающую руки, твердящую молитвы Манон и примостившегося на сундуке растерянного Пьера, гладившего жмущуюся к нему козочку. Видела дядю и Анхеля — непривычно угрюмых и странно молчаливых. Кажется, приходил даже Клопен. Они о чём-то яростно спорили с Матиасом, после чего король Алтынный в сердцах сплюнул на пол и ушёл, гневно хлопнув дверью.       Иногда Эсмеральде снился Феб — такой же красивый, храбрый и обходительный, каким он показался ей в их первую встречу. Он нежно обнимал её и клялся, что непременно увезёт далеко-далеко, будет заботиться и защищать. Сердце цыганки трепетало от радости, но очнувшись, она вспоминала, что капитан совсем не любит её, что он подлый лжец и грязный развратник, и её охватывала безысходная тоска.       Когда сознание её ненадолго прояснялось, девушка думала о том, что это небо покарало её за трусливое намерение расстаться с жизнью. Тётка говорила, что человек, отвергающий величайший из даров Аллаха, не достоин его вовсе, и в раю нет места бесславно бегущим от посланных на их долю испытаний. В последнее время Эсмеральда часто думала о ней. И о названной матери. С нежностью и печалью вспоминала она двух самых прекрасных и удивительных женщин, когда-либо живших на земле, различных, как день и ночь, и в то же время невероятно похожих. Они тоже являлись ей во сне, и Эсмеральда чувствовала, что скоро с ними встретится.        Её мать, хоть и звалась Ясмин, меньше всего напоминала трепетный белоснежный цветок с тонким ароматом. Она скорей походила на дикий багряный вереск, распустившийся среди скал, в узкой расщелине, на самом краю бездонной пропасти. Красота её была такой же вызывающей, яркой и страстной, непокорной, как порыв горячего ветра, иссушающе-знойного, прокалённого беспощадным южным солнцем. Всё в ней было чрезмерно, балансируя на грани неслыханной дерзости и отчаянного безрассудства. Душа била в ней кипящим ключом, выплёскиваясь через край, будто ей было тесно в этом смуглом, проворном и гибком теле, и она всеми силами стремилась разбить оковы бренной плоти и вырваться на волю.        Тётка была величава и горда, словно дочь египетского царя. Ведь имя ей было Амира, что в переводе с языка мавров означало «принцесса». Каждая черта её тонкого лица дышала властностью королевской особы, а большие, миндалевидные глаза цвета спелой вишни, с брошенной длинными ресницами тенью, залегающей в уголках, словно хвост притаившейся змеи, светились острым умом и какой-то неизбывной горечью.       Мать любила крикливо яркие ткани и вычурные украшения. От пестроты её наряда рябило в глазах, многочисленные серебряные браслеты переливались и звонко щёлкали на её тонких запястьях и точёных щиколотках, а в смоляных волосах, заплетённых в две толстые косы, горели медные подвески, обращавшиеся росчерками молний в безумстве танца.       Тётка, строгая и изысканная, предпочитавшая умеренность во всём, терпеть не могла мишурного блеска и презрительно называла охочих до побрякушек цыганок бестолковыми сороками. Её главной драгоценностью, бережно хранимой, словно святыня, был перстень с сердоликом, который она носила на шёлковом шнуре. То была память о покойного отце — искусном лекаре, арестованном по навету завистников и сожжённом на главной площади Кордовы добрыми христианами за отказ отречься от веры предков.       Мать пела на многих языках, но совершенно не понимала смысла своих песен, поскольку толком не знала ни одного наречия, кроме цыганского, а грамотой не владела вовсе, да и не стремилась, почитая всякую науку бессмысленной тратой времени. Тётка знала латынь и греческий, прочла не меньше сотни книг, превосходно разбиралась в строении человеческого тела и могла без запинки перечислить названия всех лечебных трав.       Ясмин не признавала нежных чувств и безжалостно насмехалась над всяким, кто верил в иное. Сердце её, жестоко уязвлённое и разбитое ещё в пору ранней юности, было открыто лишь тёмным страстям. Её красота сводила с ума многих мужчин, но ни одному из них она так и не ответила взаимностью.       Амира была преданной подругой и ласковой спутницей для Матиаса, которого трепетно любила и глубоко уважала. Да и могло ли быть по-другому, когда он, рискуя жизнью, отбил её у стражи, явившейся в дом её отца, и тем спас от страшного приговора? А после женился на ней наперекор отцовской воле, не побоявшись отлучения от семьи. Казалось, что союз столь непохожих людей, между которыми пролегала непреодолимая пропасть происхождения и религии, обречён, но судьба распорядилась иначе, связав две души нерушимыми узами.       Ясмин считала Амиру спесивой ханжой, кичащейся своей учёностью. Та не оставалась в долгу, язвительно клеймя младшую сестру супруга скудоумной вертихвосткой и никчёмной трещоткой. Не проходило и дня, чтобы между ними не случилось склоки. Только чудо да вмешательство Матиаса удерживало их от того, чтобы сцепиться, как разъярённые тигрицы.       Но в одном они всё же сходились — обе души не чаяли в Эсмеральде и заботились о ней, каждая на свой лад. И обе оставили её слишком рано.        А теперь жизнь самой Эсмеральды утекала тонкой струйкой сквозь пальцы, как пересыхающий от летнего зноя ручей. Девушка ясно чувствовала это. Силы окончательно оставили её. Она совсем ничего не ела, перестала подниматься с постели и уже не приходила в сознание. Происходящее вокруг прорывалось в её лихорадочный бред неясными звуками и туманными образами. Ей чудилось, что она лежит на морском дне крохотным камешком, придавленным водной толщей, а бурные волны катятся над ней, ничуть не тревожа её мертвенной неподвижности. Но внезапно водная зыбь всколыхнулась, пронзённая громкими звуками, в которых угадывалась человеческая речь.       — Ты кого приволок, пустозвон? Нам не отпеть её нужно, а вылечить! Ты же обещал врача! — рявкнул молодой мужской голос, показавшийся Эсмеральде знакомым.       — Незачем так возмущаться, юноша. Я и есть врач, — спокойно ответил ему другой, более низкий, с надменными металлическими нотками, который плясунья тоже слышала раньше, но затуманенный болезнью разум никак не желал вспомнить, где и при каких обстоятельствах.       Она попыталась прислушаться к разговору, но жалкое усилие спутанного сознания оборвалось само собой. Цыганка заворочалась, захлебываясь кашлем. Ей хотелось поскорее нырнуть обратно, в спасительную мглу беспамятства. Голоса спорщиков больно резали слух, отдаваясь отвратительным скрежетом и звоном, разрывавшим и без того раскалывающуюся голову. Эсмеральда свернулась трясущимся калачиком под одеялом, стараясь укрыться, как моллюск в раковине. Но в следующий миг её бесцеремонно раскрыли и приподняли, устраивая на подушке.       Она с трудом разлепила воспалённые веки, смутно различая склонившийся над ней чёрный силуэт. Воображение, подстёгнутое жаром, тотчас дополнило эту картину, вырисовав облик крылатого демона с горящими углями багровых глаз. Эсмеральда в ужасе попыталась оттолкнуть протянутую к ней когтистую лапу, но лишь слабо дёрнулась и обессиленно обмякла, покоряясь неизбежному. Однако чудовищное создание не спешило причинить ей вред. Оно касалось её осторожно, даже ласково, не позволяя себе ничего предосудительного. Его руки источали приятную прохладу, остужая пылающую кожу. Наконец демон отстранился от неё.       — Я её забираю, — ледяным тоном объявил он.       Эсмеральда обречённо закрыла глаза. Это был конец. До её слуха некоторое время доносились невнятные звуки, похожие на свистящий злой шёпот. Девушка застонала и скорчилась на постели, зажимая уши ладонями. Она бессознательно чувствовала какую-то суету вокруг себя. Ненадолго приоткрыв глаза, она увидела метавшиеся по тесной каморке пугающие тени. Должно быть, то были слуги Владыки Ночи, ведь не может же король появляться без свиты. Наверное, она должна быть польщена тем, что по её душу явилась такая важная персона, но цыганка была слишком истерзана, чтобы удивляться или бояться. Она не сопротивлялась, когда её старательно укутали, легко подняли и куда-то понесли.       Внезапно налетевший порыв пронизывающего ветра вынудил её прильнуть к тому, кто её держал. Он и сам крепче прижал её к себе, плотнее заворачивая в тяжёлую ткань, чтобы укрыть от холода. Чуть приподняв голову, Эсмеральда увидела над собой всё ту же тёмную фигуру, чьи очертания едва проступали в разлитой вокруг зимней мгле. Демон волок её в своё отвратительное логово. Девушка судорожно вздохнула и мороз немедленно впился иглами в её разодранную гортань. Она закашлялась и уронила голову на плечо адскому исчадью, непроизвольно ткнувшись лицом в закрытую высоким воротом шею. Её тут же окутал тягучий, чуть сладковатый запах жжёной смолы с примесью чего-то травянисто-терпкого. Эсмеральда с наслаждением вдохнула его. Как странно! Она всегда думала, что чудовищное порождение мрака должно пахнуть серой, тленом и гарью. А его прикосновения обязаны быть грубыми и обжигать мучительным холодом, но они были бережными и согревали, обволакивая убаюкивающей негой, в которую внезапно нахально вторгся голос, чей обладатель мельтешил где-то поблизости.       — Клянусь душой, мэтр, мы делаем большое дело! — вдохновенно вещал он. — Вырвать красавицу из лап отпетого негодяя, что может быть благородней? И это в очередной раз доказывает, что не нужно быть рыцарем, сверкающим золотыми шпорами, чтобы совершить подвиг! Согласитесь, я придумал отличную идею, чтобы отвлечь прохвостов короля Алтынного. Великое доступно и малым. Ведь впряглись же Клеобис и Битон в колесницу вместо быков! А трясогузки, каменки и славки перелетают через океан…       Демон раздражённо цыкнул на своего болтливого приспешника и сурово произнёс:       — Господин философ, сейчас ваши восторги неуместны. Попридержите их, пока мы не выберемся из этих трущоб.       — Да-да, мэтр, вы правы, — спохватился несносный говорун. — Здесь каждый второй не прочь угостить ближнего заточенной сталью под рёбра. Идёмте скорее. Вот гнусная темень! Здесь налево. А! Нет, прошу прощения, там, кажется, тупик. Будь прокляты все перекрёстки! Это дьявол сотворил их по образу и подобию своих вил! А улицы перепутаны, точно кудель в руках слепой старухи. Верно, их создатели вдохновлялись Кносским лабиринтом. Да, мне бы сейчас пригодилась путеводная нить Ариадны. Ох, мэтр, только не сердитесь! Я ведь знаю геометрию исключительно инстинктивно, как знают только пчёлы...       Демон издал нечто среднее между тихим рычанием и презрительным фырканьем. Эсмеральда почувствовала, как он угрожающе напрягся. Смутно сознавая, что дело может кончиться скверно для незадачливого провожатого, девушка с трудом подняла руку и успокаивающе провела по широкой груди зверя, неумышленно задержав ладонь на том месте, где у людей находится сердце. Но у Владыки Ночи его просто не могло быть — оно давно обратилось в прах, из которого он и восстал по воле дьявола. Сотканный из самой непроглядной тьмы и самых страшных грехов, он нёс в себе лишь безжизненную ледяную пустыню, терзаясь бесконечным голодом и непреходящей злобой. Потому он и крал чужие души, желая разжечь погасшее пламя собственной. Однако Эсмеральда вполне явственно почувствовала гулкое и частое биение. Будто птица отчаянно металась внутри костяной клетки. Не доверяя себе, плясунья принялась считать глухие удары, с каждым мгновением ощущая, как, увлекаемые чётким ритмом, рассеиваются её сомнения и страхи. Боль вдруг оставила её тело, в один миг сделавшееся почти невесомым. Робкий проблеск сознания угасал в ней, словно выброшенный из костра уголёк. Последним, что она почувствовала, было лёгкое, словно трепетание крыльев бабочки, прикосновение к виску, смутно похожее на поцелуй. Эсмеральда слабо улыбнулась. Как знать, быть может, повелитель лошоличей вовсе не так страшен, как говорится в легендах, и ей понравится в его зачарованном замке, затерянном в самом сердце непроходимой чащи?