Глава 24. Клятва

      

Глава 24. Клятва

***

      Горящая свеча мягко освещала небольшую комнату, оставляя чернильный мрак, притаившийся в углах, зловеще колебаться на границе светового круга. Казалось, что яркое, мерно подрагивающее пламя — единственное, что удерживает подступающую под покровом темноты, кутающуюся в рваный саван теней смерть. В предрассветный час, когда граница между мирами живых и мёртвых становится тоньше волоса, можно услышать её неотвратимую поступь, ощутить леденящий взгляд пустых глазниц и смрадное дыхание на затылке. Клод всегда чувствовал её присутствие острее, чем прочие. Ещё в пору своей работы при Отель-Дьё он с абсолютной уверенностью мог сказать, кто из пациентов выживет, а кто обречён. Он словно видел страшную печать неотвратимости, которую Провидение накладывает на лица несчастных. И сейчас её контуры ясно проступали в чертах Эсмеральды.        Архидьякон горько усмехнулся, в очередной раз настигнутый мыслью о том, что над его жизнью тяготеет злой рок. И его самые сокровенные мечты воплощаются весьма извращённым способом. Сколько раз в своих огненных грёзах он представлял неприступную чаровницу в своей постели! И вот она здесь. Но её гибкое, юное тело дрожит, конвульсивно изгибаясь вовсе не в сладострастном экстазе, а в лихорадочной агонии. Прекрасную девичью грудь наполняют не чувственные стоны, а тяжёлые хрипы, напоминающие сипение рваных кузнечных мехов. Нежные, вишнёвые губы, такие манящие и желанные, запеклись, тяжело хватая воздух. Роскошные чёрные волосы спутались и разметались по покрывалу. Фролло сменил ей компресс, позволив себе едва ощутимо коснуться бархатной щеки, мягко очертив безупречный овал запрокинутого личика. Он видел, как капельки пота сверкают мелким бисером на висках, облепленных волнистыми прядями, и изгибе нежной шеи, скатываясь к восхитительной ямочке между точёных ключиц. Тонкая сорочка прилипла к влажному телу, подчёркивая все его изгибы. Клод мог различить рисунок синих жилок, просвечивающий сквозь атласное полотно кожи, заметно растерявшей прежнюю смуглость, но не утратившей изумительного золотистого тона, наделявшего её лёгким внутренним свечением. Болезнь сообщила красоте Эсмеральды хрустальную хрупкость и кристальную чистоту. Даже сейчас Клод не мог перестать любоваться ею. Но кипевшая в его жилах, густая и тёмная, словно смола, страсть отступила, а на её место пришла пронзительная, тихая и горькая нежность, засевшая в сердце отравленным шипом обречённости.       Прошло уже шесть дней с тех пор, как Клод принёс Эсмеральду в один из принадлежавших ему домов в семейном лене. Арендатор, планировавший в скором времени открыть столярную мастерскую, съехал совсем недавно, перебравшись в дом побольше, на другом конце улицы Тиршап, и жилище пребывало в полном порядке, готовое принять новых постояльцев. Фролло намеренно выбрал именно этот дом, а не фамильный особняк. Скверно протопленный и откровенно запущенный, он совершенно не годился для жилья. Так Клод сам объяснял себе свой поступок, тщательно скрывая за сухой рациональностью стыдный, суеверный страх оставить находящуюся при смерти девушку там, где до этого умерла другая дорогая ему женщина. Умерла чудовищно, в адских муках. Нет, невозможно даже помыслить о подобном.       Всё это время Клод почти не отходил от постели Эсмеральды. Он отлучился ненадолго лишь однажды, чтобы наведаться в собор и, сказавшись больным, оставить распоряжения для своих помощников. После этого архидьякон забрал из своей кельи все необходимые ингредиенты для микстур. Он ещё раздумывал над тем, чтобы заглянуть в аптеку на обратном пути, но решил не тратить драгоценное время. В конце концов, если возникнет необходимость, можно послать туда и Квазимодо со списком. Или подругу Эсмеральды, Манон.       Сперва Фролло отнёсся к её настойчивому желанию сопровождать их с раздражением, но, поразмыслив, счёл, что девица может быть полезна. И не ошибся. Манон оказалась прекрасной помощницей — расторопной и сообразительной. Она беспрекословно выполняла все его указания, не задавала лишних вопросов и не тратила время на бессмысленные слёзы и причитания. Её смазливая мордашка и золотые волосы, целомудренно сплетённые в косу и прикрытые чепцом, не ввели Клода в заблуждение. Он без труда догадался, каким именно ремеслом в недалёком прошлом промышляла Манон — этот взгляд, одновременно вызывающий, презрительный и усталый, говорил сам за себя. Длинный и тонкий шрам на её шее лишь подтверждал его догадку — то было своеобразное клеймо, которым нередко метили дочерей греха хозяева борделей или ревнивые клиенты, желая проучить за строптивость. Фролло заметил его в первый же вечер и невольно загляделся, про себя отмечая, как искусно неизвестному лекарю удалось стянуть края такой крупной раны, избежав образования уродливого рубца. Девушка, проследившая направление его взгляда и истолковавшая его на свой лад, беззлобно усмехнулась:       — Что, ваше преподобие, нравится вам моё украшение?       — Хорошая работа. Стежки ровные и наложены очень аккуратно, — сухо ответил Фролло и принялся сосредоточенно расставлять пузырьки с порошками и склянки с отварами на столе.       Манон устало улыбнулась и, присев на кровать рядом с Эсмеральдой, кивнула на неё.       — Её рук дело. Если б не она, я бы сгинула. В грязи, на обочине, как падаль. Уж как эта пичуга со мной возилась — не передать. А я, едва очнулась, её кляла последними словами, дура неблагодарная!       Тут блондинка быстро отёрла непрошенную слезу и ласково погладила лежавшую в беспамятстве цыганочку по голове.       — Вы её спасёте? — вдруг спросила она.       — Я постараюсь. Но на всё воля Божья, — сурово ответил Клод.       Манон одарила его тяжёлым, мрачным взглядом; в ярко-голубых глазах застыл лёд.       — Оставьте проповеди для благонравных девиц, отец мой. Не надо стараться — просто сделайте.       Архидьякон молча кивнул. С тех пор они дежурили у постели плясуньи по очереди. Ночи были особенно опасны, поскольку жар, который удавалось сбить к утру, упорно возвращался, терзая измученную девушку. Клод уже испробовал всё, что полагалось в таких случаях, и, отчаявшись, рискнул обратиться к весьма спорному методу, описанному Гиппократом, который, в свою очередь, почерпнул его из трудов египетских лекарей. Такую вольность не одобрил бы даже его бывший наставник мэтр Гелен, но Фролло это уже не волновало. Он был готов прибегнуть к любому средству, если оно давало хоть крохотный шанс на спасение его красавицы. Она всё ещё толком не приходила в себя и, даже проснувшись ненадолго, тотчас пугалась и начинала истерически метаться. В такие моменты Клод пытался её успокоить, но несчастная девушка, прочно увязшая в трясине навеянных лихорадкой кошмаров, неистово билась в его руках пойманной в паутину мошкой. Её бедное сердечко стучало, как у загнанного зайца, мутный, бессмысленный взор блуждал. Совершенно обессилившая, истерзанная кашлем, она вдруг сникала, мелко вздрагивая, плакала и сбивчиво шептала что-то на цыганском, будто умоляя небеса защитить её от неведомого чудовища. Несмотря на всю деликатность Фролло, в её помрачённом сознании он прочно ассоциировался с чем-то тёмным и опасным. И священник, не желавший усугублять и без того тяжёлое состояние плясуньи, звал Манон, а сам уходил из комнаты и смиренно ждал за дверью, пока не пройдёт приступ.       Компанию ему составлял растрёпанный цыганский мальчишка, который тоже увязался за ними и стоял насмерть, не желая оставлять Эсмеральду на милость страшного попа. Это был тот самый нахальный плутишка с лютней, который сопровождал её на выступлениях. Кажется, Пьер говорил, что он приходится цыганке младшим братом. Обхватив острые коленки руками, взъерошенный и настороженный, как волчонок, мальчик нёс вахту под дверями спальни с рвением, достойным королевского гвардейца. При появлении Клода он весь подбирался, сердито поджимал губы и обжигал архидьякона злым взглядом чёрных глаз. Фролло отвечал паршивцу тем же и старался не поворачиваться к нему спиной. Он не сомневался, что только беспокойство за жизнь плясуньи до поры удерживало маленького зверёныша от того, чтобы воткнуть ему нож под лопатку, а после обчистить дом. Но на исходе четвёртого дня, обнаружив задремавшего прямо на полу мальчика, Клод испытал невольный прилив жалости. Цыганёнок свернулся клубком и тихонько поскуливал во сне. Фролло наклонился и легонько потормошил его. Мальчишка подпрыгнул, как лягушонок. При этом что-то выпало у него из правой руки и отлетело под ноги архидьякону. Шалопай часто заморгал спросонья и попытался схватить предмет, но Клод оказался проворнее.       — Какая любопытная вещь, — насмешливо протянул он, выпрямившись и разглядывая зажатый в руке небольшой кинжал. — Полагаю, он предназначается мне?       Парнишка яростно сопел, явно раздумывая над тем, чтобы кинуться на священника. Клод хладнокровно взвесил клинок на ладони, отмечая, что тот неплохо сбалансирован. Потом, будто желая испытать себя, взял кинжал прямым хватом и перекинул указательный палец через спинку рукояти, прижимая её к руке, после чего стремительно захватил рукоять уже тремя пальцами, вращая оружие — сперва медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Цыганёнок, не мигая, зачарованно глядел на то, как мелькает, описывая свистящие круги, превратившееся в сверкающий серебряный диск лезвие.       — Подумаешь! Так всякий дурак сможет, — опомнившись, буркнул он.       Фролло ухмыльнулся и, прервав вращение клинка, протянул его мальчишке рукоятью вперёд. Тот молниеносно сгрёб кинжал и спрятал в ножны, прикреплённые к поясу и скрытые под аляповатой курткой.       — Так для кого же он? — спросил архидьякон.       — Для любого, кто заслужит, — мрачно отозвался мальчик.       Клод задумчиво склонил голову к плечу.       — А я заслуживаю?       Цыганёнок прищурился, что-то прикидывая в уме.       — Поживём — увидим, — наконец изрёк он.       — Справедливо, — согласился Фролло.       — Вы и правда поможете моей сестре? Этот белобрысый хиляк говорил, что вы знаете толк во всякой лечебной чепухе. Он, конечно, прохвост изрядный и язык у него, как помело, так что веры ему особой нет. Да и вам тоже. Попам нипочём верить нельзя!       В отличие от Эсмеральды, мальчишка говорил по-французски прескверно, безбожно коверкая окончания, путая ударения и растягивая гласные на южный манер. Но Клод, давно привыкший к невнятной речи воспитанника, его понимал.       — Почему это нельзя?       — А у вас что ни слово, то враньё! — запальчиво воскликнул лохматый чертёнок и гордо подбоченился.       — Как тебя зовут? — спокойно поинтересовался Клод.       — А вам на что? — мигом ощетинился цыганёнок.       Фролло пожал плечами.       — Простая вежливость, сын мой.       — Не ваш! — окрысился парнишка. — Я к вам в родичи не набивался!       Священник только вздохнул, глядя на дерзкого упрямца сверху вниз.       — Ты хоть крещёный?       Мальчик надменно фыркнул и с видом оскорблённой добродетели размашисто перекрестился справа налево. Тут же хлопнул себя по лбу, проворчал что-то неразборчивое и решительно перекрестился в обратном направлении. Фролло наблюдал за этим представлением совершенно невозмутимо, не произнося ни слова. Цыганёнок искоса взглянул на него и, досадливо махнув рукой, сказал:       — Лачо я. А вы — отец Клод. Тощий болтун вас так называл.       Клод удовлетворённо кивнул.       — Прекрасно. Теперь послушай меня внимательно, Лачо. У тебя есть все причины мне не верить. Я сам тому способствовал. Но сейчас я признаю, что был неправ. И хочу искупить вину и помочь твоей сестре.       Лачо недоверчиво хмыкнул:       — С чего вдруг?       — Она хороший человек, попавший в беду. Разве этого мало?       — Для таких, как вы, да. Вы ненавидите цыган. За людей не считаете. Я точно знаю, — глухо проговорил мальчик, стискивая кулаки.       — И зачем же мне помогать тем, кого я ненавижу?       — Откуда мне знать! Но вам точно что-то нужно!       Клод тихо вздохнул:       — Ты прав. Нужно. Мне нужно, чтобы твоя сестра жила.       На лице парнишки отразилось глубокое недоверие и бурная работа мысли.       — И что вам с этого? Разве что дядя вам заплатит. Да только нет у него таких денег!       Клод покачал головой.       — Ты не внимателен. Разве я хоть раз сказал, что мне нужны деньги?       Лачо снова напрягся.       — Тогда что? Вы же великий праведник — с уличными девками не знаетесь и по кабакам не ходите!       Фролло хмыкнул:       — Какая поразительная осведомлённость в столь юном возрасте! Впрочем, это и не удивительно, учитывая нравы обитателей той клоаки, в которой вам довелось родиться. Но, коль скоро вы находитесь в моём доме, молодой человек, советую впредь воздерживаться от подобных умозаключений.       Мальчишка, явно обескураженный слишком сложными для его понимания оборотами речи, угрожающе проворчал:       — Вы меня всяким мудрствованием не проймёте! А ну признавайтесь, на что вам далась моя сестра? Что вам до неё за дело? Она не какая-то бесстыжая потаскуха, так и знайте!       — Вот именно, — твёрдо прервал его гневную тираду Фролло. — Твоя сестра другая. Несмотря на всю окружающую грязь и мерзость, в которой ей пришлось существовать, она не позволила им коснуться своей души. Её сердце не отравлено ядом порока, в котором так охотно вязнут остальные. Она добра, сострадательна и чиста. Это не может не восхищать. Это настоящее чудо. И позволить чуду погибнуть, значит способствовать умножению зла, которого и без того довольно в этом несчастном мире.       Мальчик явно растерялся. Он долго молчал, прежде чем вынести свой вердикт.       — Вы очень странный для священника, — наконец промолвил он. — Но это и хорошо.       — Возможно, — лаконично подытожил Клод.       Они замолчали, прислонившись к стенам коридора друг напротив друга. Архидьякон закрыл глаза, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью.       — На самом деле Эсмеральда мне не сестра, — вдруг произнёс Лачо.       Фролло открыл глаза и удивлённо посмотрел на него.       — Неужели?       Мальчик неуверенно повозил сбитым носком башмака, заставив половицы жалобно скрипнуть, и заговорил:       — Мы не родня по крови, но ближе неё у меня никого нет. Я себя лет до восьми не помню. Всё, как отрезало. Ни роду, ни племени. Может, я и не цыган вовсе. Помню только отца и мать. Но и то мельком, будто через туман, когда, вроде и стоишь рядом с человеком, а толком не разобрать ни лица, ни фигуры.       Он передёрнул худыми плечами и весь сжался, словно взведённая пружина. Но, совладав с нахлынувшими чувствами, тяжело сглотнул и продолжил:       — Знаю одно — у меня была семья. И дом был. Даже побольше этого. А потом пришли люди в доспехах и с оружием. Солдаты, значит. Но главный у них был поп. Вот в такой же чёрной рясе и с крестом, как у вас, весь из себя важный.       Он замолчал, уставившись невидящим взглядом в стену. Клод ждал. Наконец мальчик опять заговорил. Слова давались ему с трудом, он словно давился ими.       — Они с отцом о чём-то спорили. Громко, до хрипоты. А мы с матерью прятались в другой комнате. Она меня обнимала, успокаивала. А когда ворвались эти, что в железе, собой закрыла. Дальше… дальше кровь кругом, а я на полу. Тело матери сверху. Тяжело, дышать нечем, страшно. И эти… выродки… шныряют кругом, роются, а святоша ими командует. Я лежу, глаза закрыл и пискнуть боюсь — думаю, поймут, что живой, добьют! Плакать охота, а нельзя. Бес его знает, сколько они так копошились и чего искали. Только солнце давно село, когда они в другой конец дома пошли. Вот тогда-то я выполз и в окно! Бежал, пока силы были. Падал, вставал и опять бежал. Потом прятался по каким-то закоулкам, под мостами, иногда в сараях и на чердаках. Вылезал только по ночам. Гнильё всякое подбирал, которое торговцы с рынка выбросили. Живот болеть начал, хоть в петлю лезь. Сунулся сгоряча в один сад за яблоками, да там меня чуть собаки не задрали. Пришлось опять к рынку вернуться. Так бы, наверное, и пропал ни за грош, если б Эсмеральда меня не нашла…       Тут он вскинулся и пристально посмотрел на Клода.       — Так что знайте — я убью любого, кто её обидит. Будь он хоть трижды герцог и кум самому королю! Ясно?       Фролло уже собирался ответить, когда дверь открылась и на пороге показалась Манон с тазом в руках. Окинув обоих усталым взглядом, она ткнула таз в руки Лачо, обомлевшему от такой беспардонности.       — Чем попусту хвалиться, лучше бы помог!       — А я и помогаю! — огрызнулся мальчик, крепче перехватывая полную воды посудину.       — Чем это? — ехидно спросила Манон. — Стену подпираешь, чтоб не упала? Ступай и вылей. Молча! А вы, мэтр, пойдёте со мной. Подержите её, пока я постель сменю.       Клод кивнул и вошёл следом за девушкой в спальню. Эсмеральда, переодетая в чистую сорочку, крепко спала, свернувшись калачиком, как раненный зверёк. Фролло осторожно взял её на руки, стараясь не разбудить, и отступил к окну. Девушка закашлялась и бессознательно прижалась к нему, пристраивая головку на плече. Её густые волосы, слегка влажные после купания, блестели и переливались в отсветах свечного пламени, пленяя глубокой ониксовой чернотой. Тяжёлое, сбивчивое дыхание щекотало тонкую полоску обнажённой кожи чуть выше наглухо застёгнутого ворота. Её губы были так близко, что она могла бы дотронуться до его шеи, и эта мысль приводила его попеременно то в ужас, то в восторг. Клод казался себе вором, подло крадущим волнительные моменты невинной близости. Он понимал, что, будь Эсмеральда в сознании, ни за что бы не позволила ему коснуться себя. И всё же он не мог подавить ту преступную радость, которую испытывал, пока держал на руках свою милую колдунью, и проклинал себя за это. Потому, не желая совершать пусть и ненамеренное, но всё же насилие над её волей, он старался поскорее уложить девушку обратно, едва только её подруга успевала перестелить простыни.       И вот очередная бессонная ночь наедине с лучезарной мечтой, которая ускользает от него медленно, но верно. А он, как бы ни бился, не в силах её удержать. Клод вглядывался в лицо девушки, ловил каждый её прерывистый вздох. Ему казалось, что стоит на мгновение отвернуться, и всё будет кончено. Он смотрел на неё, бледную и угасающую, и с болью вспоминал её прежней — лёгкой, изящной, вдохновенной, полной юношеского задора. Боже Милосердный, она ещё совсем дитя, чем же она заслужила? Неужели всё дело лишь в том, что она имела несчастье приглянуться ему? Клод поставил локти на колени и сцепил руки в замок, упираясь в них лбом. Он проклят. Проклят небесами. Иначе почему все женщины, которых он любит, умирают?       Клод уцепился за эту мысль. Он лжец, клятвопреступник, убийца! Как смел он возомнить, что и для него возможна жизнь, полная гармонии и любви? Он должен расплатиться за всё сполна. За каждое несдержанное обещание и нарушенный обет. За слабость, за трусость, за высокомерие и злобу. За две жизни, оборвавшиеся по его вине. Клод был готов отказаться от всех земных благ и почестей, отдать всё своё состояние, отречься от доброго имени и пожертвовать вечным спасением, завещая душу аду, только бы не допустить повторения трагедии. Нельзя дать погибнуть этому несравненному созданию, без которого померкнет свет. Это он должен умереть. Он прожил достаточно, с него довольно. Пусть Создатель призовёт его и судит сколь угодно строго, но пощадит Эсмеральду. Пречистая Дева, помоги ей! Она заслуживает счастья. А он — геенны огненной.       Внезапно девушка вздрогнула и распахнула свои невероятные изумрудные глаза, мерцавшие мистическими огнями в полумраке. Клод замер, боясь пошевелиться, чтобы ненароком не напугать её, но Эсмеральда смотрела на него спокойно и даже сосредоточенно.       — Ваше высокопреподобие? — тихо спросила она.       Клод облегчённо выдохнул:       — Слава Владычице, ты наконец меня узнала!       В ответ она робко протянула ему руку, будто хотела убедиться в его осязаемости, проверить, что он не очередной горячечный морок. Клод осторожно взял её маленькую ладонь. Девушка неуверенно пожала его пальцы.       — Это ведь не Двор чудес. Где мы?       — На улице Тиршап. В одном из принадлежащих мне домов. Пьер рассказал мне о том, что с тобой случилось и…       Девушка нахмурила чистый лобик.       — Пьер?       — Да. Высокий, худой и болтает без умолку даже тогда, когда стоило бы держать язык за зубами.       — И пытает своими стихами всех, кто не догадается вовремя сбежать, — прибавила цыганка, подарив архидьякону тень своей прежней лукавой улыбки.       — Именно, — с усмешкой подтвердил Фролло. — Он мой бывший ученик. Это он попросил меня помочь.       — И вы принесли меня сюда? Но как же… братство Арго? Неужели вам позволили?       — Разумеется, нет. Будем считать, что я тебя в некотором роде похитил.       В широко распахнутых глазах девушки промелькнул ужас.       — О небо! А дядя знает?       — Конечно. Мы всё с ним обговорили. Тебе не о чем беспокоиться. Здесь ты в безопасности.       Она несмело кивнула. Тонкие пальцы скользили по ладони священника. Эти робкие, почти фантомные, прикосновения жгли его сильней, чем калёное железо палача, вливая порцию расплавленного металла в жилы, и Клод едва сдерживался, чтобы не прижать изящную кисть к губам, покрывая благоговейными поцелуями. Но следующий вопрос Эсмеральды мгновенно отрезвил его.       — Я умру, да?       Он покачал головой:       — Глупости! Ты не умрёшь.       Красавица вымученно улыбнулась:       — Вы нарочно так говорите… Чтобы я не боялась. Не надо. Скажите правду.       — Я говорю тебе правду, — терпеливо уверил её Фролло. — Ты обязательно поправишься. Клянусь тебе.       Девушка хотела ответить, но её вдруг одолел сильный приступ кашля, жестоко сотрясшего хрупкое тельце. Клод выпустил её прелестную ручку и потянулся, чтобы налить микстуры. Он бережно приподнял Эсмеральду и поднёс кружку к её губам. Красавица сделала маленький глоток и тут же сморщилась.       — Горько, — еле слышно прошептала она, делая слабую попытку оттолкнуть его руку.       — Знаю. Но ты должна выпить всё.       Эсмеральда послушно допила лекарство и в изнеможении откинулась на постель. Не сводя с неё глаз, Клод потянулся, чтобы поправить ей подушки. Девушка испуганно сжалась.       — Не смотрите так, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила она, натягивая на себя одеяло и стыдливо отворачиваясь. — Я знаю, что ужасно выгляжу.       Мысленно обругав себя, Клод поспешно отвёл взгляд. На ней ведь ничего нет, кроме ночной рубашки. Такой кроткой невинной голубке, должно быть, невыносимо предстать почти обнажённой перед едва знакомым мужчиной.       — Мне позвать твою подругу? — скованно спросил он, глядя себе под ноги.       Эсмеральда тяжело выдохнула:       — Нет, она и так устала… И я не хочу, чтобы она видела, как я… Как меня не станет.       — Я знаю, что тебе сейчас очень плохо. Но скоро жар спадёт и станет легче, — уверенно произнёс Клод и прибавил: — Я всё же позову Манон. С ней тебе будет спокойнее.       Он уже собирался встать, но тут Эсмеральда снова схватила его за руку.       — Нет-нет, не уходите! Если я останусь одна хоть на миг, он меня заберёт! Это будет сегодня. Я знаю! Мне страшно… Так страшно… Не уходите! Поговорите со мной, прошу! О чём угодно…       И Клод не посмел ей отказать. Неосознанно любуясь тем, как трогательно её маленькая, смуглая кисть смотрится в его большой бледной ладони, он легко погладил её кончиками пальцев, лишь намечая касание. Фролло изо всех сил старался сделать этот жест как можно более сдержанным, но он всё равно казался ему чрезмерно откровенным.       — Хорошо. Только успокойся. Тебе нельзя волноваться. И кто должен тебя забрать? Если ты говоришь о короле Алтынном, то…       Она помотала головой.       — Нет, не о нём. Хотя его я тоже боюсь, но он всё же человек. Пусть дурной и жестокий, но человек.       — А тот другой?       Эсмеральда помедлила, прежде чем ответить:       — Чудовище. Демон из легенд моего народа. Он питается душами. Крадёт их и держит в клетках, как птиц. А после…       Бедняжка задрожала и сникла, будто сама была пойманной птицей с переломанными крыльями. Клод накрыл её ладонь своей.       — Что ж, тогда волноваться не о чем. Сражение с демонами мой долг и непосредственная обязанность.       Эсмеральда мигом вскинулась и состроила возмущённую гримаску.       — Вы мне не верите! Ещё и смеётесь!       — Ну отчего же? Верю. Я ведь всё-таки священник. И мне очень любопытно поглядеть на этого ловца душ. Так что пусть приходит, если, конечно, осмелится.       Девушка робко улыбнулась:       — Мне уже жаль беднягу.       Клод озадаченно нахмурился.       — Значит ли это, что меня ты боишься даже больше?       Она задумалась, очаровательно склонив головку к плечу. В этом жесте промелькнула её былая дерзость и весёлость.       — Пока не решила. Но вы с ним немного похожи. Оба всегда в чёрном.       Клод постарался улыбнуться. Он коснулся её лба тыльной стороной ладони, с облегчением отмечая, что жар немного спал. Эсмеральда не отшатнулась. Напротив, чуть прикрыла глаза и будто бы подалась вперёд, слегка прижимаясь к его руке. Делая вид, что убирает упавшие на её лицо пряди, Клод позволил себе продлить прикосновение.       — Знаете, я думала, что хочу умереть, — прошептала девушка. — А теперь… Знаю, что нет никакой надежды… И всё равно желаю жить. Глупо, правда?       — Вовсе нет. Но почему же нет надежды?       Она судорожно выдохнула, подавляя очередной приступ кашля.       — Потому что всё, во что я верила, оказалось ложью. Я мнила себя сказочной принцессой, потерянной дочерью короля горных фей. Ждала своего возлюбленного — прекрасного и храброго рыцаря. И мне показалось, я его встретила… Но я ошиблась… Рыцарь оказался последним мерзавцем, дворец — разбойничьим притоном, а я сама — обычной бродяжкой. И поделом! Нужно знать своё место. Какое мне, оборванке, счастье?       Она всхлипнула и две крупные слезы, дрожа и переливаясь, словно самоцветы в отблесках пламени, скатились по горящим лихорадочным румянцем щекам. Один лишь Бог ведал, каких невероятных усилий в этот миг стоило Клоду не сжать красавицу в объятьях, осыпая горячими поцелуями её нежное личико. Он и сам поразился тому, как холодно и ровно звучал его голос:       — Ты к себе несправедлива. К тому же, уныние — смертный грех, дочь моя. Как и желание расстаться с жизнью. И вместо того, чтобы жалеть о несбыточном, лучше подумай о том, что Провидение уберегло тебя от роковой ошибки и помогло вовремя распознать негодяя. Ничто не кончено, напротив, твоя жизнь только начинается. Ты ещё обязательно встретишь достойного человека. Не мифического героя, не идеальную девичью грёзу, но обычного мужчину, который будет заботиться о тебе и оберегать. И будешь счастлива.       Девушка вытерла слёзы и неуверенно кивнула. Задумавшись, Клод машинально провёл ладонью по её голове. Эсмеральда не воспротивилась этой осторожной ласке. Она прикрыла глаза, заметно расслабляясь.       — Так приятно… И спокойно, когда вы рядом. Спасибо… Квазимодо был прав. Вы — хороший человек.       — Не уверен в этом.       — Я уверена, — твёрдо произнесла девушка.       Продолжая перебирать её локоны, Клод печально усмехнулся. Милое дитя, такое наивное, искреннее и чистое. Если бы она только знала, что самое отвратительное и подлое чудовище сидит сейчас рядом с ней. Будь он вовеки проклят, мерзкий лицемер! Но он не посмеет её тронуть. Пусть Господь покарает его, если посмеет.       — Вы клянётесь, что не оставите меня? — не выпуская его руки, сонно прошептала Эсмеральда.       Клод крепче сжал её ладонь, переплетая их пальцы. О Дева Мария, Пречистая Божья Матерь, помоги им обоим!       — Да, клянусь. Не оставлю.