Глава 25. Reddet unicuique secundum opera eius

Глава 25. Reddet unicuique secundum opera eius

***

      Эсмеральда медленно приходила в себя. Священник не солгал — ей действительно становилось лучше. По крайней мере, мир вокруг обрёл привычные очертания, перестав казаться безумной обителью кошмара, населённой кровожадными чудовищами. Но проклятая хворь так истощила её, что цыганка чувствовала себя выпотрошенной рыбиной, которая по недомыслию всё ещё открывает рот в обречённой попытке впустить хоть немного воздуха в развороченное нутро. Дыхание толком не восстановилось, от чего девушка была слаба, как новорожденный котёнок. Даже привычные занятия теперь требовали невероятных усилий, превратившись из будничной рутины в настоящий подвиг. Тело, ещё недавно такое лёгкое, гибкое и стремительное, сделалось подобием мешка, набитого камнями. Она едва ли могла сделать несколько шагов без того, чтобы не подкосились ноги. Эсмеральда сердилась на себя за вынужденную слабость. С раннего детства она привыкла приносить пользу и нынешнее положение её угнетало. Ей было невыносимо стыдно быть обузой для окружающих. Хотя нельзя было не признать, что, если бы не отвратительное самочувствие, происходящее могло показаться в некоторой степени приятным.       Впервые в жизни цыганке не приходилось вставать засветло, чтобы заняться домашними делами и подготовиться к выступлению. Вместо того, чтобы, кутаясь в плащ и несколько шалей, брести сквозь хлещущий по щекам холодный ветер по выстуженному городу, а после, оставшись в одном платье, скакать и вертеться волчком у кабаков и на рынках, уповая на благосклонность зевак, она могла нежиться в постели, словно знатная госпожа. Девушка даже ела, не поднимаясь с мягкой перины. Впрочем, это было скорее данью необходимости, чем роскошью. Эсмеральде было тяжело сидеть прямо и совершать трапезу приходилось полулёжа на высоких подушках, будто одалиске гранадского эмира. Разве что вместо изысканных деликатесов ей полагался только наваристый куриный бульон. Но даже эта нехитрая снедь казалась бедняжке расплавленным свинцом, заливавшимся обжигающим потоком в опухшую гортань. Эсмеральда была готова сдаться уже на второй ложке, но упрямая Манон не отставала от неё, пока девушка не съедала хотя бы половину порции. Некоторое время на помощь сестре приходил Лачо, шустро опустошавший подсунутую украдкой миску, пока строгая надсмотрщица занималась домашними делами. Но заговор вскоре раскрыли, и соучастник преступления был с позором изгнан на кухню посредством метлы и вдохновенной брани.        Многочисленные микстуры и настои, приготовленные архидьяконом, постепенно возымели своё целительное действие. А спокойная, размеренная и безопасная жизнь умиротворяла, помогая восстановить силы. Но некоторые вещи всё же настораживали Эсмеральду. Когда она достаточно пришла в себя, то первым делом попыталась выяснить, что происходит в таборе и не разгневался ли на них Клопен — ведь не мог же он не заметить её пропажи! Но Манон уверила её, что у дяди и брата всё схвачено и беспокоиться не о чем. Лачо только поддакивал ей, поспешно отводя взгляд, и Эсмеральде пришлось удовольствоваться этим объяснением.        Второй причиной для беспокойства служили многочисленные щедрые жесты со стороны архидьякона. Выражались они не только в радении о её здоровье, но и в разных необходимых вещах, которые приобретались специально для неё. Когда девушка только начала вставать с постели, Манон принесла ей совершенно новое платье, похожее на те, что надевали дочери зажиточных горожан. Эсмеральда с подозрением ощупала мягкую шерстяную ткань и удивлённо воззрилась на подругу.       — А где моя одежда?       Манон только сердито цокнула языком:       — Ты думаешь, у нас было время тащить на себе твой скарб? Да и чем тебе так дороги эти дикарские тряпки? Смотри, какое отличное сукно! Ещё подкладка из сарсенета и рукава из дамаска. Всё, одевайся без разговоров!       Эсмеральде ничего не оставалось, как покориться — сейчас она была слишком зависима от других, чтобы проявлять неудовольствие. Однако принимать такую всепоглощающую заботу было трудно. Вскоре у Эсмеральды появились ещё несколько платьев, нижние рубашки, сорочки, лёгкие домашние башмачки, ленты, булавки, небольшое прикроватное зеркальце в резной оправе, частый гребень и прочие любезные каждой девушке вещи. Но с каждым новым подарком плясунья всё больше мрачнела. Не то чтобы ей не нравились обновки — скорее, её беспокоили обязательства, которые они на неё налагали. Цыганка и так чувствовала себя безмерно виноватой за то, что обременяет совершенно чужого ей человека. Он был ничего ей не должен, она же задолжала ему собственную жизнь. Девушка не представляла, как отплатить своему спасителю. Однажды она робко обмолвилась о деньгах, но священник так грозно поглядел на неё и дал ей такую строгую отповедь, что Эсмеральда тысячу раз пожалела о том, что решилась завести этот разговор. Когда же она попыталась мягко объяснить ему, что готова довольствоваться своими вещами, и попросила послать за ними Лачо, отец Клод ответил резким отказом.       — Это исключено, — сухо произнёс он. — Есть риск, что бродяги могут проследить за ним. Тебе так хочется вернуться к их предводителю?       Эсмеральда съёжилась под одеялом и отчаянно замотала головой. Архидьякон удовлетворённо кивнул.       — Я так и думал. Тогда всё решено. Если тебе что-то понадобится, просто скажи мне.       — Но удобно ли это? Вы и так слишком много делаете, а я не хочу стеснять вас…       Отец Клод сурово нахмурился.       — Немедленно перестань. Ты меня вовсе не стесняешь.       — А как же мой долг? — упорствовала плясунья.       — Нет никакого долга. Оставим этот разговор, пока ты не поправишься. Я всё тебе объясню, обещаю. Ни о чём не волнуйся. Здесь тебе ничего не угрожает. Понятно?       Эсмеральда кивнула, привычно прячась под одеялом. Возражать и пререкаться было бессмысленно. Спорить с таким человеком всё равно что пытаться сдвинуть с места гору или перекричать ураган — только попусту растратишь силы и сорвёшь голос.       — Я хочу знать, что с дядей и братом. Хочу их видеть, — еле слышно прошептала она, но архидьякон её понял.       — С ними всё хорошо. И ты обязательно их увидишь, но позже. Сейчас это слишком опасно.       Девушка тяжело сглотнула вставший в горле колючий комок. Вот, значит, как. Теперь понятно, что от неё скрывают. Её всё-таки продали. Ошибки быть не может — она теперь пленница этого человека. На глаза навернулись слёзы, но Эсмеральда не дала им пролиться. Собравшись с духом, она спросила:       — А что с Джали?       — Кто это?       — Моя козочка, — робко прошелестела девушка.       Священник немного смутился.       — Ах да, конечно… Думаю, с ней всё в порядке. Она осталась у моего ученика. Когда всё немного уляжется, я попрошу его…       — Нет-нет, благодарю вас, — поспешно прервала его Эсмеральда. — Если она с Пьером, то всё хорошо…. Он о ней позаботится. Я не хочу доставлять вам лишние хлопоты. Я понимаю, что коза не самое подходящее животное для дома…       — Да, это так, — холодно согласился священник, но, взглянув на её лицо, тут же смягчился и прибавил: — Но я что-нибудь придумаю. Обязательно.        Так в бывшем доме столяра водворился Нигредо, который сразу же снискал восхищение и любовь всех его обитателей, поскольку невероятным образом сочетал в себе все кошачьи добродетели. Он был бесспорно прекрасен, исключительно умён и невероятно ласков. Правда, первый восторг несколько поутих, когда мохнатый разбойник приволок задушенную крысу в спальню цыганки. Манон визжала от ужаса, взобравшись на кровать, Эсмеральда задыхалась от смеха пополам с кашлем, а виновник переполоха, до глубины души оскорблённый подобным неприятием своих стараний, предусмотрительно схоронился под шкафом. Прибежавший на шум Лачо выругался и, подцепив безвременно почившего грызуна за хвост, вышвырнул в окно, прямо на голову какому-то почтенному господину в шапероне. После этого случая Манон несколько раз пыталась изгнать «усатого Антихриста» из постели подруги, но, не получив поддержки, смирилась с его присутствием. А Эсмеральда спокойно засыпала, ощущая под боком свернувшееся клубком, уютно урчащее пушистое тельце.        Однако эта идиллия казалась девушке неким затишьем перед бурей. Несмотря на уверения священника и его удивительно трепетное обхождение, она не обманывалась относительно его намерений. Вера в мужское великодушие умерла в ней вместе с любовью к прекрасному Фебу. Цыганка была убеждена, что, как только она достаточно оправится, архидьякон непременно заявит на неё права.       В последнее время ей часто вспоминались рассуждения названной матери о мужской природе и её низменной сути. Ясмин утверждала, что в каждом мужчине сидит зверь и женщине важно вовремя распознать, какой именно. Опираясь на свои наблюдения, Эсмеральда была вынуждена признать, что преподобный Фролло определённо принадлежал к числу особенно крупных и непримиримых хищников. Шорох его сутаны напоминал ей поступь обманчиво мягких лап, до поры скрывающих острые когти. Тем интересней представлялась задача смирить его опасный нрав и, возможно, избежать горькой участи. Это напоминало Эсмеральде приручение свирепых сторожевых псов, охранявших гранатовый сад во владениях маркиза де ла Серна, который они с Анхелем частенько опустошали в детстве. Огромные звери неслышно скользили между стволами, стелясь чёрными тенями над землёй. Эсмеральда хорошо помнила их длинноносые узкие морды, разверстые ужасающие пасти с высунутыми алыми языками и жуткие клыки, способные раздробить бычью кость. И тем волнительнее было видеть, как эти чудовища смиренно повиливают хвостами, принимая лакомства из её рук, и поочерёдно кладут ей на колени остроухие лобастые головы, будто созданные по образу и подобию халдейских изваяний, изображающих кровожадного бога пустыни, властного над смертью. Эти создания были великолепны и ужасны одновременно. Сердце маленькой цыганки рвалось из груди от смеси страха и восторга, когда эти призраки ночи шли рядом с ней сквозь предрассветную дымку, разрешая гладить их широкие спины. Будучи воплощением невероятной мощи, эти звери обладали неусыпным чутьём, безошибочно определяя, что перед ними существа слабые и беспомощные, и каким-то врождённым благородством, не позволявшим причинить этим существам вред. Как верные стражи, они могли в мгновение ока растерзать нахальных чужаков, посмевших вторгнуться в угодья их хозяина. Но, как создания умные и великодушные, щадили глупых цыганских оборвышей, не способных нанести какой-то ощутимый вред. Когда Эсмеральда думала об этом теперь, она сознавала, что та власть, которую, как ей думалось, она обрела над грозными тварями, была лишь видимостью. Псы подчинялись, потому что сами того желали. Звери, привычные к насилию и крови, покорились простой ласке, столь необходимой им.       Однако мужчина всё же не пёс. И может истолковать её любезности превратно и расценить их как приглашение к действию. Потому Эсмеральда ограничивалась робким дружелюбием и преувеличенной почтительностью. Вспомнив всё, что ей доводилось слышать об архидьяконе Жозасском от Пьера и Квазимодо, девушка решила, что человек, в одиночку воспитавший маленького брата, взявший под опеку калеку и спасший от голода безродного сироту, просто не может быть жестоким мерзавцем. Хотя его неизменная мрачность и подчёркнутая холодность сильно угнетали, мешая распознать его истинные мотивы и предугадать действия.       И всё же цыганка не могла не признать, что привыкла к нему и уже не боялась, как прежде. Первые недели, когда лихорадка ещё не отступила, Эсмеральда просыпалась среди ночи от очередного ужасного сна и видела сидящего в кресле рядом с её постелью архидьякона, склонившегося над какой-нибудь книгой. Ещё не сбросив оковы сонного морока, девушка тянулась к его руке, цепляясь за неё, как за единственную опору, способную удержать от падения в бездну. А он, всё так же не отрываясь от книги, легко гладил её ладонь. И ей отчего-то сразу становилось спокойно. Она уже не страшилась беснующейся за окном вьюги, завывающей, словно стая адских гончих. При одном взгляде на сосредоточенное и строгое лицо священника в ней укреплялась уверенность, что никакие чудовища и демоны её не тронут, пока он рядом.       — Интересная книга? — в одну из таких ночей вдруг спросила она.       Архидьякон вздрогнул от неожиданности, подняв на неё свои агатовые глаза, в которых отражалось, дробясь россыпью бликов, пламя свечей. Эсмеральда смутилась и отвела взгляд.       — Занятная. Она называется «Серебряная вода и звёздная земля», — после небольшой паузы ответил священник.       — Красиво, — искренне восхитилась цыганка. — Её написал поэт?       — Нет, алхимик из Египта. Мухаммад ибн Умайль.       Эсмеральда приподнялась на подушках и нетерпеливо поёрзала.       — Ничего себе! И что там у него?       Архидьякон снова перевёл взгляд на страницу и прочёл:       — «Где женщины в почёте, там боги довольны; где женщин презирают, там бесполезно взывать к божеству. Уста женщины всегда непорочны; это струящаяся вода, это солнечный луч».       Плясунья почувствовала, что краснеет.       — А вот и нет там такого! Ни за что не поверю, что великий учёный муж станет хвалить нашу сестру. Вот поносить последними словами — с превеликой охотой! Признайтесь, вы это только что выдумали, чтобы подразнить меня, — возмутилась она.       Отец Клод подпёр подбородок ладонью свободной руки и со вздохом развернул к ней фолиант, указывая пальцем на нужную строчку. Эсмеральда мгновенно насупилась.       — Ещё и насмехаетесь! Мне же нипочём не прочесть!       Уголки его губ дрогнули, чуть приподнимаясь в лёгкой усмешке. О, несносный человек!       — Что ж, тогда придётся поверить мне на слово.       Эсмеральда фыркнула, поперхнулась, но, выпив предупредительно поданного священником отвара, утёрла выступившие от удушья слёзы и милостиво произнесла:       — Уговорили. Что там у него дальше?       Архидьякон искоса взглянул на неё и продолжил:       — «Женское имя должно быть приятным, сладостным, неземным; оно должно оканчиваться на долгие гласные и походить на слова благословения».       — Как это?       — Очень просто. Мария, София, Изабелла…, — принялся перечислять преподобный Фролло.       — И Эсмеральда! — радостно воскликнула девушка, но тут же осеклась, испугавшись, что он рассердится за такую вольность.       Но священник только задумчиво кивнул, не сводя с неё пристального взгляда.       — Да, ты права, — наконец сказал он. — Твоё имя подходит. Оно очень мелодичное и нежное.       — Вы правда так думаете? — встрепенулась плясунья. — Ох, а один человек считал, что оно ужасно нескладное и какое-то басурманское.       — Вероятно, потому, что этот человек — пустоголовое ничтожество, — холодно отчеканил священник.       Эсмеральда изумлённо округлила глаза и, хотя в горле всё ещё першило, тихо рассмеялась:       — Да уж, не египетский мудрец, это точно!       С тех пор совместное чтение вошло в привычку. Эсмеральде нравилось слушать про далёкие края, загадочные города и странные обычаи других народов. Повествование заменяло ей путешествия, скрашивая вынужденное заточение в четырёх стенах. Девушка и сама не заметила, как от чтения они перешли к разговорам. Мало по малу священник начал проявлять всё больше признаков человечности, открывшись для неё как интересный собеседник. Если плясунья решалась обратиться к нему с вопросом, он с готовностью давал ей ответ. Казалось, архидьякон знал всё и обо всём, и, в отличие от несносного Гренгуара, изъяснялся доступным пониманию языком, не прибегая к помощи загадочных сравнений и пространных рассуждений, уводящих неискушённого слушателя в такие философские дебри, что сам Платон затерялся бы в их непролазной чаще. Когда священник увлекался рассказом, в его голосе появлялась необычайная живость, добавляющая тёплых бархатных нот в звенящую сталь. Он тоже задавал ей вопросы о местах, где она побывала, и о людях, которых встречала, и всегда внимательно слушал. И плясунья, преодолевая стеснительность, говорила с ним, чувствуя, как уходит прежняя неприязнь.       Больше всего Эсмеральду поразило, что к архидьякону переменился даже Лачо, который на дух не выносил всех клириков. Сперва мальчик неусыпно следил за священником, охраняя честь сестры от возможных посягательств. Он даже тайком вручил плясунье острый кол, явно изготовленный впопыхах из отломанной ножки табурета.       — Бери-бери, глупая, — отвечая на её укоризненный взгляд, буркнул он, запихивая импровизированное оружие под тюфяк на её постели. — От колдуна можно ждать любой пакости!       — Он такой же колдун, как наш дядя — звездочёт, — хмыкнула Эсмеральда.       Лачо только процедил что-то язвительное и недобро нахмурился. Тем удивительнее была картина, которую Эсмеральде случилось застать спустя две недели, когда она, не желая беспокоить уснувшую Манон, сама спустилась на кухню за водой для умывания. Лачо сидел на лавке у горящего очага и рассеянно возил тряпкой по медному котелку. Отец Клод стоял рядом и тщательно протирал вымытые стеклянные пузырьки и склянки из-под лекарств, придирчиво рассматривая их на свет.       — Сударь, мне думается, что вы бессовестно губите свою душу в этот самый момент, — серьёзно обратился к цыганёнку он.       — Это ещё почему? — удивился Лачо.       — Потому что всецело предаётесь лени. Котёл, любезный мой государь, так не чистят. Его надо тереть изо всех сил, а не трепетно наглаживать, как лошадиный бок.       — Да тру я! — взвился Лачо, ткнув посудину священнику, но быстро сообразил, что предъявленный результат свидетельствует об обратном, и, зачерпнув горсть песка из стоявшей под ногами миски, принялся рьяно надраивать тусклую медь.       — Вы мне тоже обещали досказать про хитрого грека, который надул циклопа! — сердито заявил он.       — Верно. Но, если память мне не изменяет, за то вы обязались перемыть половину посуды. Я уже закончил, а у вас дело движется черепашьим шагом.       — Ну так вы сказывайте, и оно пойдёт быстрее! А то молчим, как рыбы. Или пифрагрейцы.       — Пифагорейцы, — мягко поправил отец Клод.       Мальчик важно закивал:       — Вот-вот, рифмоплёт-горемыка так и говорил.       Священник заговорщицки прищурился.       — А он объяснил, кто это?       Лачо усердно помотал лохматой головой, явно ожидая продолжения, и, когда его не последовало, нетерпеливо воскликнул:       — Ну чего опять замолчали? Рассказывайте быстрее! Печёнкой чую, там что-то интересное.       Архидьякон хмыкнул:       — Какой вы скорый, юноша! Ещё за одну историю не расплатились, а уже требуете другую. Но я согласен, коли вы, молодой человек, вымоете здесь пол.       Лачо скривил кислую мину и погрозил ему пальцем.       — Э, нет уж, дудки! Давайте сначала про этого прохвоста Одиссея — за него я уже отработал. Прикончил он того людоеда или нет?       Эсмеральда недоумевала. Брат даже разговаривать стал много разборчивей и чище. С тех пор она часто видела его в обществе священника. Порой она заставала их склонившимися над толстыми кодексами, а порой увлечённо чертящими что-то углём прямо на деревянной панели или сооружающими посреди обеденного стола чудную конструкцию из витых стеклянных трубок и колб. Иной раз к ним присоединялся Квазимодо, удачно дополнявший эту странную компанию. Наблюдая за их бурной деятельностью, Эсмеральда качала головой и усмехалась своим мыслям. В такие моменты её не покидало ощущение, что она стала невольной свидетельницей колдовских ритуалов чернокнижника, творящего заклинания при помощи ученика и приспешника.       Однажды вечером она застала брата, звонаря и архидьякона в зале у большого камина. Боясь нарушить очарование этой мирной сцены, девушка замерла на пороге. Лачо сидел прямо на циновке, скрестив ноги и подпирая подбородок кулаками, и гипнотизировал взглядом расположившуюся на низкой скамеечке, расчерченную на клетки доску с маленькими фигурками, в которых Эсмеральда с удивлением признала шахматы. Звонарь пристроился рядом с мальчиком, возвышаясь над ним неуклюжей глыбой. Архидьякон сидел в кресле напротив, очевидно ожидая, когда его противники договорятся между собой. На коленях у него расположился Нигредо, довольно урчавший и бессовестно запускавший когти в сутану, пока священник почёсывал его за ушами.       — Ваше высокопреподобие, ну что это такое? — возмутилась появившаяся из кухни со стопкой полотенец Манон, кивком указав на нахального зверя. — Ведь он же, подлец, линяет хуже чёрта! Опять весь в пуху будете, точно пулярка, а мне потом это безобразие чистить.       — Не утруждайся, на чёрном всё равно незаметно, — небрежно отозвался архидьякон.       — Вот он вам сейчас зацепок понаставит, — не унималась Манон, так и не простившая Нигредо своеобразного подарка. — Гоните его, негодяя! Он же вас ни во что не ставит, чума хвостатая!       — Увы, это так, — со вздохом ответил отец Клод, поглаживая выгнутую спину благостно потянувшегося кота. — Мессир полагает, что сей раб Божий создан исключительно для его удовольствия и существует лишь затем, чтобы доставлять его королевской милости рыбу и сливки с монастырской кухни.       Блондинка весело фыркнула и подбоченилась.       — Он скоро вам на голову сядет, — пророчески изрекла она.       Мэтр Фролло только усмехнулся:       — Это вряд ли. Там уже прочно обосновался мой младший брат.       В это время Лачо и Квазимодо яростно совещались при помощи жестов. Мальчик упрямо тянулся к коню, а звонарь не менее упрямо возражал, показывая на слона.       — Да чтоб тебе пусто было, глухарь! Говорю тебе, харя кривоглазая, конём идти надобно. Я цыган и в лошадях понимаю, — вполголоса ворчал Лачо, отпихивая горбуна локтем.       Квазимодо мотал головой, упирался и гневно сопел.       — Вы закончили военный совет, дети мои? Тогда делайте ход — я не намерен ждать до рассвета, — решительно прервал их своеобразную перебранку архидьякон.       Горбун уверенно потянулся к слону, но цыганёнок опередил его и шустро выдвинул коня. Отец Клод несколько мгновений глядел на доску, морщась и потирая висок, а потом быстро переставил одну из фигур.       — Шах и мат, — объявил он.       Квазимодо насупился и легонько шлёпнул Лачо по затылку. Тот обиженно фыркнул и, потирая голову, укоризненно обратился к священнику:       — Нечестно это, ваше преподобие.       Архидьякон взял кота на руки и поднялся с кресла — пушистый деспот по-хозяйски обхватил лапой его запястье, не выпуская, однако, когтей.       — Объяснитесь, юноша. Кажется, я был довольно щедр и пожертвовал вам четыре фигуры. Что же в этом нечестного?       — А то, что один умный против двух дураков играет, — прочувственно выдал мальчик.       — Значит, в следующий раз позовёте третьего, который болтать мастер, — убирая шахматную доску, ехидно вставила Манон. — Может, это белобрысое бедствие заговорит мэтра до полусмерти и у вас появится надежда.       Эсмеральда всё больше терялась и не понимала, как ей поступить. Ей было бы куда проще, если бы архидьякон вёл себя, как прочие мужчины, имевшие на неё виды. Ведь он купил её и может делать всё, что пожелает, так почему не делает? Даже не смотрит на неё лишний раз и не пытается коснуться. К чему это притворство, эта коварная игра в милосердие с овцой, предназначенной на заклание? Жизнь в ожидании неминуемого позора становилась невыносима. Вечерами, оставшись одна, Эсмеральда накрывалась одеялом с головой и, прижав к себе беспечно урчавшего кота, тихонько плакала.       В последнюю неделю февраля она решилась. Чем скорей она привыкнет и смирится, тем лучше. В некотором смысле Эсмеральда уподоблялась купальщику, который с разбегу бросается в студёную воду, не давая себе времени на сомнения. Архидьякон больше не ночевал в доме; теперь, когда её состояние улучшилось и не вызывало серьёзных опасений, он приходил только по вечерам, производил осмотр, оставлял приготовленные заранее лекарства и уходил. Он словно и сам чувствовал нарастающее напряжения и старался отдалиться от девушки, постепенно сводя на нет всё их прежнее общение, становясь всё более мрачным и скупым на слова. Вероятно, он ждал от неё некоего знака и, не получая его, начинал терять терпение и злиться. А чем им всем может грозить злость такого человека, Эсмеральда знала. И потому решилась.       В тот вечер она купалась с особым рвением, словно заранее пытаясь смыть грязь, в которую ей неизбежно придётся окунуться с головой. Пусть она будет запятнана, унижена, опозорена, но что с того? Все женщины её положения проходят через это испытание, значит, и она сможет. Архидьякон не вызывал у нее непреодолимого отвращения, но и особой приязни тоже. Девушка сперва решила прибегнуть к уловке, о которой ей как-то рассказала Манон — закрыть глаза и представить того, кто нравится. Но в голове тут же всплывал образ Феба, и живот скручивало узлом, а к горлу подступала тошнота. Малейший проблеск воспоминания о капитане королевских стрелков отныне пробуждал лишь стойкое омерзение и гадливость, которую испытываешь, обнаружив ползущую по ноге сколопендру. Нет, уж лучше представлять что-то по-настоящему прекрасное — закатное солнце, окрашивающее царственным багрянцем прибрежные воды, позолоченные рассветом горные пики, увенчанные снежными шапками, и сочную зелень оливковых рощ, усыпанную хрустальными бусинами росы.        Подавив противную мелкую дрожь, Эсмеральда тщательно расчесала вымытые в настое душистых трав волосы, оставив их распущенными, и нанесла розовое масло на запястья, грудь и шею. Она надела самую красивую сорочку и юркнула в постель, замерев в тягостном ожидании. Священник пришёл позже обычного, всё такой же сдержанный и суровый, и, казалось, совершенно не заметил её приготовлений.       — Пульс слишком частый, — коротко сообщил он после привычного осмотра. — Думаю, стоит отменить одну из микстур — похоже, это из-за неё.       Вместо ответа Эсмеральда вскочила и, сбросив с себя одеяло, приникла к нему. Она порывисто обвила его шею руками и, уткнувшись лицом в плечо, замерла. Архидьякон оцепенел. Девушке показалось, что она прижимается к гранитному обелиску — так сильно были напряжены его мышцы. Она дрожала с ног до головы, продолжая льнуть к нему, боясь шевельнуться и не понимая, что делать дальше. Священник тоже не двигался. В этот момент они походили на могильный камень и оплетавший его полевой вьюнок. Наконец Эсмеральда услышала короткий, хриплый вздох и ощутила судорожное движение кадыка.       — Что ты делаешь? — ледяным тоном спросил архидьякон.       Эсмеральда продолжала жаться к нему, онемев от страха. Голова кружилась, дыхание сбилось, кровь стучала барабанным боем в висках. Девушка чувствовала, что с ней сейчас случится обморок.       В следующее мгновение священник бережно обхватил её за плечи и решительно отстранил от себя, укладывая в постель. Затем он аккуратно укрыл её одеялом и легко коснулся ладонью её лба.       — Бедное дитя, у тебя снова жар, — неожиданно мягко произнёс он.       Эсмеральда мелко тряслась, вытянувшись струной и сцепив руки на груди. Она ничего не понимала. Архидьякон тем временем укутывал её, как ребёнка.       — Сегодня я виделся с твоим дядей. Он просил успокоить тебя и передать, что непременно заберёт тебя в конце мая, когда табор покинет Париж, чтобы откочевать ближе к Турени. А до тех пор он просит тебя побыть моей гостьей.       Цыганка глядела на священника широко распахнутыми глазами, пытаясь осмыслить услышанное. О небо, неужели это правда? Неужели её не продали, как никчёмную побрякушку, и она по-прежнему свободна?       — О долге братству Арго можешь забыть, — не замечая её смятения, спокойно продолжил преподобный Фролло. — Семья объявила тебя мёртвой и устроила похороны по обычаям вашего народа. Все твои вещи сожгли, чтобы не вызвать подозрений. Наверное, следовало сказать тебе об этом раньше, но ты была слишком слаба и я не хотел лишний раз тебя тревожить. Прости, но это было лучшим решением. Поверь, сейчас мой дом — самое безопасное место для тебя. Даже если король Алтынный и заподозрит обман, здесь он тебя точно искать не станет. Ведь я — последний человек, которого можно заподозрить в симпатиях к египетскому племени.       — Тогда почему вы помогаете нам? — прошептала Эсмеральда.       — Я помогаю тебе, — просто ответил он.       — Но почему?       — Потому что добро должно вознаграждаться. Ибо сказано в Писании, что благотворящий бедному дает взаймы Господу, и Он воздаст ему за благодеяние его. Ты помогла стольким людям, ничего не требуя взамен. И Создатель возвращает тебе долг, делая меня проводником своей воли. Вот и всё. Но довольно рассуждений. Тебе давно пора спать.       Эсмеральда заторможенно кивнула. Она не могла вымолвить ни слова. Ей хотелось плакать от облегчения и провалиться под землю от стыда. Архидьякон молча благословил её и вышел из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь.       Эсмеральда долго лежала без сна, изнывая от тяжёлых мыслей. Она бы ничуть не удивилась, если бы гром небесный поразил её на месте, как гнусную преступницу. Если отец Клод возненавидит её после того, что она устроила, то будет прав. Как она могла так оскорбить его? Она, должно быть, сошла с ума, когда вообразила, что такой человек польстится на жалкую безграмотную бродяжку.       Эсмеральда хотела просить у священника прощения за свою глупую выходку. Но он больше не приходил. Лекарства и еду приносил Квазимодо. На все расспросы о господине он отвечал, что тот очень занят. Цыганка не находила себе места. Ей было горько от мысли, что она больше не увидит архидьякона.       Но спустя неделю преподобный Фролло всё же пришёл. Он не стал упрекать её и вёл себя так, будто той постыдной сцены не было вовсе. И Эсмеральда была ему бесконечно благодарна. Они снова стали разговаривать.       В один из первых дней марта, ещё по-зимнему морозный и хмурый, когда все домочадцы спали, Эсмеральда спустилась на кухню за какой-то мелочью. И застала там архидьякона. На нём не было привычной сутаны, поскольку он умывался. Растерянная девушка притаилась за дверным косяком, словно рыночный воришка. Ей следовало сразу уйти, но пробудившееся любопытство приказало остаться. Плясунья смотрела на широкую спину священника, склонившегося над деревянной лоханью, невольно отмечая, как чётко и ладно выделяются мышцы под тонкой тканью камизы. В этот момент архидьякон резко выпрямился, одновременно проводя мокрыми ладонями по непослушным волосам в безуспешной попытке укротить жёсткие, топорщившиеся пряди на висках. Колеблющееся пламя одинокой свечи делало его лицо ещё более рельефным, обрисовывая острые скулы и орлиный профиль. С таким лицом надобно быть либо королём, либо разбойником, но уж никак не священником. Девушка с немалым удивлением подумала, что маршальский мундир или бархатный камзол вельможи пошли бы статной фигуре отца Клода куда больше унылой рясы, а шпага смотрелась бы в длинных точёных пальцах гораздо лучше молитвенника. Поддавшись непривычному течению мысли, плясунья принялась сравнивать архидьякона с неверным красавцем-капитаном: оба отличались высоким ростом и крепким сложением — правда, священник был более худощавым и тонкокостным, что, однако, не портило общего впечатления. Отчего-то девушке стало интересно, как преподобный Фролло выглядел в юности. Ей вдруг захотелось стереть все свидетельства безжалостного времени, наложившего свой отпечаток на облик архидьякона. Каким бы он был без суровых росчерков морщин, прорезавших высокий лоб, залёгших строгими складками по обеим сторонам рта и протянувшихся тонкой паутиной в уголках глаз? Взгляд Эсмеральды невольно задержался на его выбритом темени. Девушка сердито нахмурилась, возмущённая тем, что можно до срока так испортить такие замечательные волосы — тёмные и вьющиеся кольцами, как у настоящего цыгана. Увы, в угольную черноту уже вплелось неумолимое серебро. Живое и мёртвое рядом, тьма и свет, переплетённые так тесно, что уже не разнимешь. Да и нужно ли? Внезапно Эсмеральда поймала себя на том, что неотрывно смотрит на тонкие губы архидьякона. Сейчас, когда он не поджимал их от недовольства и не кривил в язвительной ухмылке, она отметила их красивые очертания. Интересно, целовали ли их хоть раз? Касались ли с трепетом и нежностью, замирая от сладостного придыхания и восторга первой близости? Или припадали жадно, в отчаянном стремлении насытить прилившей кровью их мраморную бледность? Девушка тотчас ужаснулась собственному бесстыдству и, неслышно отступив в тёмный коридор, опрометью бросилась к лестнице.       Скорчившись на постели, она долго не могла прийти в себя, ошеломлённая, подавленная и оглушённая стуком собственного сердца. Что с ней происходит? Как смела она помыслить о подобном? Должно быть, ещё не отступившая болезнь затуманила её разум и пробудила не в меру живое воображение. Того и гляди сточные канавы Парижа покажутся ей горными ручьями, полные клопов лачуги Двора чудес — королевскими покоями, а суровый священник — желанным мужчиной.