Глава 26. Свобода выбора

Глава 26. Свобода выбора

***

      Фролло миновал шумный перекрёсток у Крытого рынка, бросив рассеянный взгляд на резную верхушку позорного столба, и свернул на улицу Тиршап, ускоряя шаг. Ему не терпелось поскорее увидеть свою красавицу и обрадовать её подарком. Клод поправил лежавший в правом углу большой корзины, заполненной покупками, заветный свёрток, молясь о том, чтобы обновка подошла и приглянулась ей. В последнее время девушка стала относиться к его заботе гораздо благосклоннее, чем прежде, и даже отваживалась просить что-то сама. Правда, всё это были столь незначительные мелочи, что архидьякону каждый раз становилось неловко, когда Эсмеральда принималась горячо благодарить его за сущий пустяк. Будь на её месте одна из тех хватких девиц, что метят в любовницы к высокопоставленным клирикам, она бы живо сообразила, в чём её выгода, и взялась за Клода всерьёз. Но Эсмеральде были чужды корысть и глупое жеманство. В ней не было той вульгарной чувственности, которая притягивает большинство мужчин. Хотя нельзя было сказать, что маленькая искусительница совсем не пользовалась своими женскими чарами. Но проделывала она это так восхитительно ловко, ненавязчиво и обезоруживающе остроумно, что Фролло, даже распознавая уловку, не мог ей не поддаться. О, плясунья определённо знала, насколько хороша, но не возводила своей красоты в культ. Она не ставила её себе в заслуги и не видела в ней непременного повода для гордости. Девушка принимала её, как случайный подарок своенравной фортуны, и относилась к ней с долей лёгкой иронии.       Проходя мимо столярной мастерской, Клод подумал, что нужно будет озаботиться заменой повреждённых древоточцами панелей в главной зале родительского дома. В последний месяц он основательно взялся за его благоустройство и успел многое обновить. Фролло покачал головой и усмехнулся. Боже Праведный, он продолжает сходить с ума, это очевидно. Прекрасно зная о том, что все эти приготовления тщетны, что всем его чаяниям не суждено сбыться, он всё никак не может освободиться от бесплодных иллюзий, устраивая их с Эсмеральдой совместное будущее, которого она, наверняка, совершенно не представляет. Да и откуда взяться этим представлениям, если он так старательно разыгрывает роль доброго пастыря, которую сам же себе и определил. А что ещё ему оставалось делать, чтобы успокоить несчастную девушку, доведённую до отчаяния грязными мерзавцами, рвавшими её друг у друга из рук, словно капризные дети тряпичную куклу? Нет, он не мог предать её доверия, только не теперь, когда она наконец-то перестала бояться его.       В ту ночь, когда Эсмеральда предложила ему себя, так трогательно безыскусно и душераздирающе обречённо, Клод почти бежал из дома, отмеряя улицу за улицей, пока между ними не пролёг широкий рукав Сены, не ощетинилась стальным частоколом высокая ограда клуатра и не встали толстые каменные стены монастыря. Лишь когда дверь в его келью захлопнулась и в замке с отвратительным лязганьем провернулся ключ, он сполз по дверному полотну прямо на пол. Голова раскалывалась. Он задыхался.       Фролло рванул ворот сутаны. Он всё ещё чувствовал прижавшееся к нему стройное тело плясуньи, сотрясаемое нервной дрожью. Её восхитительная, напитанная солнечным мёдом, бархатистая кожа, отделённая от него лишь тонким шёлком сорочки, манила припасть к ней губами. Пальцы судорожно скребли по холодному камню, но ощущали скользящую ткань, рвущуюся под их напором, и жар беззащитной юной плоти. Клод блуждал взглядом по пространству кельи, но видел перед собой только Эсмеральду, лежащую на постели, скрытую от его алчущего взора лишь вихрем блестящих чёрных локонов, окутывающих обнажённую фигурку. И в этом видении он, уже не противясь пожирающему душу пламени вожделения, накрывал её собой, сплетая их тела в любовном объятии.       Пытаясь избавиться от порочной грёзы, архидьякон несколько раз ударил по полу кулаком. Рука налилась свинцовой тяжестью и онемела. Бесполезно! Видения не исчезли, цепко удерживая его разум в капкане соблазна. Если раньше они были сумбурными и размытыми, будто возникавшие в раскалённом мареве пустыни миражи, то теперь сделались болезненно чёткими и пугающе живыми. Все подробности, до того скрытые во мраке неведомого, отныне проступали с неумолимой ясностью. Ведь то, что когда-то приходилось додумывать, собирая целый образ из хаоса подсмотренных украдкой мгновений, словно римскую мозаику из крохотных кусочков стекла, теперь было хорошо ему известно. Клод знал наизусть узор родинок на её хрупких ключицах, изящный изгиб длинной шеи, восхитительно нежные локти и колени, невольно выставленные напоказ сбившейся ночной рубашкой. Он знал волнующую гладкость её смоляных кудрей, которые не раз пропускал сквозь пальцы, наблюдая, как выпущенная из рук блестящая прядь вновь свивается безупречной спиралью. Знал, как легко расцветает стыдливый румянец на её щеках, и как трепещут смущённо опущенные, длинные ресницы, бросающие стрелы густой тени в уголки чарующих глаз. И это знание обрушилось на него, стирая в пыль остатки самообладания меж жерновов неукротимой страсти.       Вскочив, Фролло кинулся к столу. Расшвыряв свитки и манускрипты, он отыскал футляр с серебряным ножом для кровопускания. Не заботясь лишними приготовлениями, он задрал рукав и, не примериваясь, несколько раз полоснул лезвием по предплечью, стараясь причинить себе как можно больше боли. Кровь брызнула широкой полосой, замарав сваленные в кучу записи, и полилась тягучей струёй на серый камень. Клод отбросил нож и навис над столом, упираясь в него ладонями. Хорошо знакомый запах ржавчины смешивался с другим, дурманящим, упоительно сладким и притягательно знойным. То был аромат роз, оттенённый аккордами сандала. Он пристал к шерстяной ткани сутаны, пропитал её, безжалостно заглушив ладан. Фролло рванул полы, запутался с ременной пряжкой, но наконец расстегнул её и скинул ненавистное одеяние на пол, оттолкнув его ногой подальше от себя. Бессмысленно! Клод был весь окутан её запахом — он въелся намертво, просочился ему под кожу. Она была повсюду. Только она.       Священник упал в кресло, уронив голову на сцепленные руки и бессвязно шепча обрывки молитв. Он умолял Бога, Пречистую Деву и всех святых не дать ему вернуться и сотворить с несчастной девушкой ту мерзость, которую неоднократно творил его отец с матерью и безымянные скоты с Розиной. Латынь мешалась с греческим, он запинался и начинал снова. Мысли стали путаться, голова сильно кружилась, глаза заволокло туманом. Он чувствовал расползавшийся по телу холод. Переведя меркнущий взгляд на израненную руку, Клод вздрогнул — рукав камизы промок насквозь и окрасился багровым. Священник быстро зажал глубокий порез пальцами, сильно надавливая. В бреду он утратил осторожность и повредил одну из крупных вен. Тёмная, казавшаяся чёрной в лунном свете, кровь растеклась внушительным пятном под ногами. Архидьякон встал, чуть пошатнувшись от внезапной слабости, и, порывшись в ящике стола, отыскал бинт. Снова опустившись в кресло, он взялся за наложение тугой повязки. Эти простые медицинские манипуляции отвлекли его и помогли прийти в себя. Покончив со всем, Фролло наскоро отмылся холодной водой из стоявшей в углу бадьи и, переодевшись в чистую ночную сорочку, рухнул на кровать. На границе угасающего сознания промелькнула мысль, что завтра ему придётся встать пораньше и прибрать учинённый беспорядок. Перепачканную кровью камизу лучше сжечь — ведь то, что по утру станет известно одной прачке, к вечеру сделается достоянием всего клира. Не хватало только, чтобы братия вообразила, будто он приносит в своей келье человеческие жертвы.       Неделю архидьякон не покидал клуатра, малодушно прячась за чередой дел. Но каждый день он думал о цыганке. Разумеется, она не поверила в его ложь. Она обо всём догадалась. Что же теперь? Снова боится, ненавидит, считает чудовищем? Но он ведь и есть чудовище. И если так, то пусть скажет ему об этом сама. Она имеет на то право.        Клод шёл в бывший дом столяра, как на Голгофу, низко склонив голову и едва переставляя ноги. Он долго стоял у двери, не решаясь войти; ему было проще шагнуть с балюстрады на крыше Северной башни, чем переступить порог и увидеть затравленный взгляд любимой женщины. Каково же было его удивление, когда Эсмеральда встретила его, улыбаясь приветливо и немного смущённо. Фролло не мог поверить своему счастью. Она была ему рада, она его ждала. О большем он не смел и мечтать.       И сегодня девушка первой выбежала ему навстречу, нетерпеливо заглядывая в корзину.       — Что это? Вы принесли что-то для меня?       — Возможно, — уклончиво отозвался архидьякон, с удовольствием наблюдая за выражением искреннего любопытства, появившимся на милом личике возлюбленной.       Он поставил корзину на лавку и достал из неё свёрток. Эсмеральда, озадаченно склонившая голову к плечу, походила на шкодливого котёнка. Одарив священника ласковой и в то же время хитрой улыбкой, девушка обошла его сбоку, притворяясь, что хочет взять его плащ. В этот момент красавица напомнила Клоду маленького Жеана, который подкрадывался к нему с таким же невинным видом, чтобы усыпить бдительность и коварно завладеть принесённым подарком, ловко выхватив его из рук. Фролло дождался, когда Эсмеральда подойдёт поближе, и быстро увернулся, пряча свёрток за спиной. По тому, как радостно загорелись изумрудные глаза, он понял, что девушка приняла игру.       — Несносный человек! Покажите сейчас же! Что вам стоит? — с напускной суровостью запротестовала цыганка и метнулась вперёд с проворством куницы, но Клод уже поднял руку со свёртком над головой.       Эсмеральда высоко подпрыгнула, пытаясь достать до заветной цели, но потерпела ожидаемую неудачу. Совсем как эзопова лисица, собравшаяся отведать винограда. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся от шуточной борьбы плясунья была невероятно хороша.       — Вы бесчестный негодяй, монсеньор! — с притворной обидой произнесла она, но, не выдержав, звонко рассмеялась.       Клод мягко улыбнулся ей и протянул свёрток. Ликующая цыганка схватила подношение и, развернув грубую ткань, поражённо ахнула — в её руках оказалась пара великолепных туфелек из тонко-выделанной телячьей кожи глубокого карминного цвета.       — О небо! Какая красота! — восхитилась плясунья и порывисто скинула домашние сабо, примеряя обновку.       Клод прошёл в дом. Прислонившись к стене и скрестив руки на груди, он молча любовался своей колдуньей. Эсмеральда отбежала к жарко пылающему камину, вертясь перед ним, словно саламандра, явившаяся из пламени.       — Спасибо вам! Они чудесны. Теперь я точь-в-точь Ана — королева кешалий. И буду плясать на полях лунными ночами, превращая росу в самоцветы! Вот так!       Воздев точёные руки, она грациозно закружилась по комнате. Клод не мог отвести глаз от открывшегося ему зрелища, исполненного дерзости и изящества. Языческая богиня предстала во всём великолепии юности и красоты, всецело отдавшись танцу. И этот танец предназначался лишь ему. Подол платья взметнулся, обнажая тонкие щиколотки, обтянутые чулками, и надулся колоколом от быстрого вращения. Даже сейчас, в наряде обычной горожанки, лишённая варварской меди в косах и освобождённая от звенящей россыпи браслетов, унизывающих запястья, она оставалась пленительной чужестранкой, загадочной гостьей из восточной сказки, сладкоголосой райской птицей, случайно присевшей на подоконник его мрачной кельи. Ему было мучительно сознавать, что всего через несколько месяцев она упорхнёт, оставив опостылевшую холодную обитель, унося всё тепло с собой. И всё, чего он хотел сейчас, это оттолкнуться от стены, оказавшись подле чаровницы в один длинный, скользящий шаг, и, подхватив на руки, продолжить кружить, обмирая от восторга, как человек, стоящий у самого края скалы над бушующими волнами. А после, прижав к себе ещё крепче, так что не вырваться, припасть к смеющимся вишнёвым губам, пьянея от их непорочной сладости. Но Клод остался недвижим. Только пальцы на краткий миг дрогнули, стискивая чёрное сукно.       А девушка ничего не замечала, беззаботно отстукивая лёгкими ножками ритмичную дробь, сливавшуюся с биением его сердца. Сердца, которое она, не подозревая, держала в своих нежных ладонях, словно пойманную птицу. Однако о том, чтобы открыться ей, не могло быть и речи. Узнав обо всём, Эсмеральда испытала бы только ужас и отвращение. А что ещё в её юной душе мог пробудить своими откровениями такой, как он? Причетники обмирают от страха, едва заслышав его голос, а прихожане опасаются лишний раз обратиться к нему. Даже многое повидавшим судьям консистории делается неуютно в его присутствии. Чего же требовать от бедной прелестницы? Он похож на голодного коршуна, кружащего над беззащитной ласточкой. Гнусный хищник, не заслуживающий сострадания. Но она не должна знать об этом.       И Клод просто смотрел на Эсмеральду, радуясь вернувшейся к ней живости. Она здорова, весела и благополучна. И он чувствует себя необычайно спокойно рядом с ней. Её искреннее участие и лёгкий нрав чудесным образом гасили кипящие в его душе страсти, превращая адское горнило в мирно горящий очаг.        Вдруг Эсмеральда остановилась и всплеснула руками.       — Ах, что же это я? Совсем позабыла, глупая, что обед стынет. Пойдёмте скорей к столу! Сегодня у нас жаркое из каплуна с пряными травами.       — Надо же! Неужели Манон решила всех побаловать? — удивился священник.       — Ха, вот ещё! — возмутилась цыганка и гордо прибавила: — Это я решила. И сама всё приготовила. Разве что братец одну луковицу почистил, но и то для него подвиг.       Архидьякон недовольно нахмурился.       — Эсмеральда, я, кажется, ясно дал понять, что ты должна отдыхать и набираться сил.       Красавица забавно сморщила точёный носик.       — Да-да, помню. Но ведь я теперь совсем здорова и просто не могу бездельничать! Это нечестно. К тому же вы сами говорили, что лень — большой грех. И выходит, что я уже нагрешила за троих, и не видать мне спасения, как собственных ушей. А я очень хочу спастись и потому назначила себе покаяние трудом. Так-то!       Фролло хмыкнул:       — Восхитительная схоластическая концепция. Вам необходимо читать лекции на богословском факультете Сорбонны, сударыня.       Девушка подозрительно прищурилась.       — Вы сейчас хвалите меня или опять издеваетесь?       Архидьякон неопределённо пожал плечами. Плясунья фыркнула:       — Вы ужасный насмешник. Но я вам прощаю. Ну же, идёмте, покуда Лачо не опустошил весь котелок! Видит небо, это не мальчишка, а бездонная прорва. Ума не приложу, как в него столько влезает!       Клод покачал головой.       — Благодарю за заботу, но вынужден отказаться.       — Это ещё почему? — растерялась Эсмеральда.       — Во-первых, потому что сейчас пост, а во-вторых, церковный устав запрещает мне принимать пищу под одной крышей с женщинами.       Цыганка лукаво улыбнулась, приложив тонкий пальчик к губам.       — Было б о чём переживать! Мы просто никому не скажем. Пусть это будет наша тайна.       Фролло вздохнул:       — От Господа ничего не утаить. Он всё видит.       Плясунья капризно надула губки и провозгласила:       — Экий любопытный! Так пусть отвернётся. Право слово, будто у него других дел нет, кроме подглядывания!       Клод невольно улыбнулся, восхищаясь этой милой непосредственностью. Даже богохульство в её представлении было исполнено очарования.       Эсмеральда тем временем молитвенно сложила руки и, глядя на него лучистым взором, робко попросила:       — О, пожалуйста. Я ведь так старалась!        И он, конечно же, покорился, ничуть не пожалев об этом.       Сидя за столом, архидьякон наблюдал за тем, как Эсмеральда суетится, помогая подруге разложить еду по тарелкам, и беззлобно выговаривает брату, нахально лезущему ложкой прямо в котелок, за скверные манеры. Фролло думал о том, как легко ей удаётся быть одновременно нежной и непреклонной. Она умела настоять на своём, но делала это так мягко, что не возникало никакого желания спорить. Тут Эсмеральда повернулась в его сторону и укоризненно произнесла:       — Ваше высокопреподобие, жаркое нужно есть, а не любоваться им. Или вы молитесь за упокой души жестоко убиенной птицы?       — Скорее уж за собственное здравие. А то мало ли что от твоей стряпни сделается, — язвительно вставила Манон.       — Зависть — удел низких людей, — напустив на себя серьёзный вид, назидательно заметила цыганка и тут же показала подруге язык.       Клод усмехнулся. Она нравилась ему, даже когда откровенно дурачилась. Её весёлость представляла своего рода доспех, позволявший уберечь душу от ужасов того жестокого мира, в котором ей до сих пор приходилось существовать. В этом отношении хрупкая красавица оказалась намного смелее, чем он сам, предпочитавший прятаться за ледяной надменностью и едким сарказмом. Девушка вовсе не была легкомысленной. Клода восхищал её живой ум, жадный до всего нового. Ей нравилось учиться, а ему учить её.       Эсмеральда прекрасно запоминала и умела слушать. Хотя там, где требовалось терпение и усидчивость, девушка иногда принималась капризничать, и ему приходилось быть строже. Архидьякон и сам не заметил, как вскоре она стала помогать ему готовить лекарства. Это вышло совершенно естественно и легко. Во время таких занятий она часто вспоминала покойную тётку и её рассказы были полны восхищения и нежности.       — Что с ней случилось? — как-то спросил Клод.       — Добрые люди, отец мой, — с горькой усмешкой ответила Эсмеральда.       — Духовный суд? — коротко спросил он, вспоминая о жестоких гонениях на иноверцев в землях Каталонии и Арагона.       Девушка покачала головой. Её тонкие пальцы крепче сжали нож, ловко нарезая корень девясила. Волнение выдавал только чуть подрагивающий голос:       — Нет, до того не дошло. Благодарные исцелённые управили всё сами. Толпой. Тётка принимала роды в небольшой деревушке в Калабрии. Спасла только мать. А мужу роженицы это сильно не понравилось. Ведь что жена? Помрёт — найдёшь другую. Мало ли женщин на свете? То ли дело наследник…       Она резко замолчала и понурилась. Её плечи дрожали.       — Мне жаль, — тихо сказал Клод.       — Не жалейте, отец мой, — твёрдо произнесла Эсмеральда. — Этим людям воздалось сторицей. Знаю, вы скажете, что Господь велит прощать своих врагов, но цыгане живут по другим законам. Мы верим, что справедливая месть — свята, и проливший кровь невинного обязан расплатиться своей.       Клод не стал возражать. В глубине души он был с этим согласен.       — Ты много говоришь о тётке и почти никогда о матери, — заметил он.       — Вам не понравится о ней слушать. Ни как священнику, ни как мужчине, — быстро отозвалась девушка, но, смутившись, мягко прибавила: — Простите. Мне просто тяжело вспоминать.       Он покачал головой.       — И не нужно. Я больше не стану спрашивать, если тебе это неприятно.       — Нет, что вы! Я просто не хочу докучать вам своими глупыми историями.       — Ты мне не докучаешь, — спокойно сказал Клод. — И нет ничего глупого в том, чтобы говорить о людях, которых любишь.       Она задумчиво нахмурилась.       — Но вы почти не говорите. Только о брате, но и то редко. Это потому, что вам положено больше любить бога?       Фролло вздохнул:       — Скорее потому, что Бога любить легче. Не приходится строить напрасных иллюзий и огорчаться обманутым ожиданиям.       — Это печально, — тихо произнесла девушка.       — Что именно?       — Ничего не ждать от жизни.       — Зато надёжно, — усмехнулся Фролло.       Он не вполне лукавил — не так давно он и сам в это верил. Клод давно привык жить только определённой целью и, достигнув её, просто переходил к следующей, более сложной. Для него был важен лишь трезвый расчёт и непогрешимая логика. Чувства были совершенно лишними в этой формуле. Они путали планы, сбивали ориентиры и заставляли ошибаться. А Клод не терпел ошибок — их и без того было достаточно на его пути. Чувства казались ему чем-то чуждым, пугающим, тем, от чего следовало немедленно избавиться, вырвать с корнем, не давая разрушить себя. Но встреча с Эсмеральдой показала, что можно жить иначе, не совершая насилие над собственной душой. И Клод перестал сопротивляться происходящему, доверившись судьбе, воплотившейся в этой удивительной девушке.       В последнее время священник примирился со многими вещами, прежде вызывавшими болезненное неприятие и даже ярость. Он уже гораздо спокойнее воспринимал дружбу цыганки и своего воспитанника. Клод ясно видел, что за благожелательностью девушки не стоит ничего большего — лишь неподдельное сочувствие к бедному горбуну. Его даже перестали раздражать периодические вечерние визиты Пьера, приносившего новости со Двора чудес, но при этом не упускавшего случая осчастливить бывшего учителя очередным смелым замыслом собственного сочинения. Правда, теперь вдохновенные речи поэта прерывали меткие и язвительные ремарки плясуньи. Так Клод обрёл неожиданного союзника в нелёгком деле противостояния таланту самопровозглашённого философа.       Однажды между Эсмеральдой и Гренгуаром разыгралась нешуточная словесная баталия. Причиной её послужил рассказ о подвиге двенадцати воинов, удерживавших сторожевую башню Малого моста во время нормандского нашествия. Плясунью так глубоко тронула эта история, что под конец повествования она уже не находила себе места и даже прослезилась. Фролло никак не мог взять в толк, откуда у молодой цыганки возник интерес к подобным вещам. Видимо, таким причудливым образом сказывалась её бессознательная тяга к образу сильного мужчины, способного защитить от всех невзгод. Ей был непременно нужен герой в сияющих латах, храбро сокрушающий вражеские полчища и ловко разящий чудовищ острым мечом. Увы, Клод был бесконечно далёк от этого возвышенного образа.       Тем временем Эсмеральда горячо убеждала Гренгуара поставить пьесу, посвящённую двенадцати храбрецам. Философ противился, находя материал чрезмерно грубым.       — Говорю же тебе, Пьер, дело верное! К лету мы озолотимся! Всего-то и надо, что достать немного досок да сукна для декораций! — втолковывала ему плясунья.       — Ну а костюмы? — негодовал поэт. — Где это вы, мадемуазель, намереваетесь взять настоящий доспех? Уж не собираетесь ли вы ограбить наших доблестных защитников из ночного дозора?       Эсмеральда распахнула глаза в притворном ужасе.       — Господин поэт, как вы можете? Это же речи отъявленного головореза! Постыдились бы говорить такое при его высокопреподобии.       — Я вовсе не имел в виду ничего дурного! Простите, мэтр, — буркнул сконфуженный драматург и снова обратился к девушке: — Так что же вы предлагаете, моя прелестная муза? Как нам достать всё необходимое?       — Нет ничего проще, — уверенно заявила цыганка. — В подвале старой башни, прямо под кабаком, хранятся целые залежи всякого латного хлама. Там найдутся и кирасы, и шлемы, и даже сабли. С хозяином недолго сторговаться за пару су. Клянусь честью, это будет восхитительно!       — Да уж, воображаю! — саркастично отозвался поэт. — Шайка голодранцев, обвешанная проржавевшим железом, с гиканьем носится по подмосткам и устраивает безобразную свалку. Чудесное зрелище!       — Вот именно — зрелище! Здесь есть и кровавое сражение, и великая жертва, и ужасная трагедия! Вот что любит толпа, а не занудные басни о морали!       От переполнявших её чувств Эсмеральда стала расхаживать по комнате, грациозно поворачиваясь на носках. Фролло не одёргивал её — ему нравилось наблюдать за беспокойной красавицей. В этот момент она напомнила ему преподавателя по риторике из коллежа Торши, так же имевшего привычку бродить вокруг кафедры во время лекции. Однако почтенный учёный не мог похвастаться таким же изяществом, как легконогая плясунья, и его порывистые движения, сопровождаемые подрагиванием тройного подбородка, выглядели довольно комично.       — Сударыня, вы решительно ничего не смыслите в драматургии! — гневно воскликнул Гренгуар.       Девушка порывисто обернулась, смахнув локтем кружку со стола, но проворно поймала её у самого пола и, бросив на священника смущённый взгляд, бережно водрузила на место.       — Зато я смыслю в людях, — уверенно произнесла она и скромно потупилась.        Очарованный этой внезапной стеснительностью, Клод засмотрелся на прелестницу. Но счастье не продлилось долго. Поглощённый своими переживаниями, Пьер воззвал к архидьякону, бесцеремонно выдернув его из состояния лёгкой мечтательности:       — Дорогой учитель, только вы можете рассудить нас!       — И то верно, — встрепенулась Эсмеральда. — Скажите, ваше высокопреподобие, вы ведь знакомы с моралитэ этого упрямца?       — В общих чертах, — осторожно заметил Клод, предчувствуя, что ему предстоит выступить в роли царя Соломона, предлагающего разрубить младенца надвое.       Девушка торжествующе улыбнулась:       — Чудно! Прошу вас, будьте так любезны и растолкуйте невежественной цыганке, как сын льва Франции может оказаться дельфином? Вот дивный источник добродетели! У кошек рождаются котята, а у собак щенки. Так почему же в царственном семействе творится такое безобразие? И отчего произведение зовётся «Праведный Суд Пречистой Девы», если вместо девы на подмостки заявляется какой-то проходимец, обвешанный мишурой, как майское дерево у Бракской часовни? А дальше и вовсе происходит дикая свистопляска, где короли и боги в едином порыве пытаются сбыть с рук чудесную рыбину с таким пылом, словно она уже начала немилосердно смердеть, что неудивительно, учитывая её пёстрое происхождение. Да, мэтр, по всему видно — настают последние времена! В моралитэ о Пречистой Деве нет самой девы, духовенство обручается с дворянством, а львы плодят дельфинов!       — Это аллегория! — воздев руки к потолку, вскричал задетый за живое Гренгуар.       Эсмеральда испуганно ахнула:       — Пьер! Не смейте сквернословить!       Фролло прикрыл рот ладонью, из последних сил стараясь сохранить на лице выражение суровой задумчивости. У него не было ни малейшего сомнения, что маленькая негодница намеренно дразнит поэта, ловко изображая святую невинность. Гренгуара, вероятно, посетили схожие мысли.       — Мадемуазель, с меня довольно! Я буду вечно благодарен вам за спасение моей ничтожной жизни, но долее не смогу находиться в вашем обществе. Знайте же, что вы оскорбили не жалкого бродягу в рваном камзоле, но художника слова! Вы надругались над тем, что значит много больше жизни! Мэтр, помолитесь о спасении моей грешной души! Простите за всё и прощайте!       Произнеся эту трагическую речь, Пьер с видом мученика, восходящего на костёр, вышел из комнаты. Эсмеральда запальчиво крикнула ему вслед:       — Никакой ты не художник, а последний болван!       Ответом ей был лишь хлопок входной двери.       — Вот дурень! — в сердцах бросила девушка, прикусывая губу. — Сейчас пойдёт топиться.       Фролло бесстрастно посмотрел на дверной проём.       — Сомневаюсь. Мэтр Гренгуар слишком дорожит своей жизнью. К тому же ни одна идея не может увлечь его надолго.       — Вы уверены?       — Абсолютно. Уже завтра он вернётся с новым сюжетом. Полагаю, нам следует ждать потрясающей по накалу страстей драматической пьесы, жестоко обличающей мельницы и епископов.       Эсмеральда недоверчиво прищурилась, вглядываясь в его лицо.       — Отец Клод, вы шутите? — изумлённо произнесла она.       — Похоже на то, — спокойно отозвался Фролло и в груди его разлилось приятное тепло, когда он услышал нежный серебристый смех цыганки.       С некоторых пор у него пропала потребность в самоистязании. И его перестали мучить кошмары. Клоду снилось, что они сбежали, что Эсмеральда стала его женой. Снился дом во Флоренции и сад, где они гуляли под сенью апельсиновых деревьев, забывшись в нескончаемых беседах, или сидели на берегу ручья, любуясь звёздным небом. Очнувшись поутру на узком и одиноком монашеском ложе, он только криво усмехался нелепости этих мечтаний. Он бы мог решиться на подобное безрассудство, когда был девятнадцатилетним юношей — пылким, отчаянным и полным грандиозных планов. Но того юноши давно нет — он сгорел дотла. Довольно самообмана — он уже не сможет начать всё с чистого листа, не сумеет отказаться от своего нынешнего положения. Только не теперь, когда перед ним открылись головокружительные перспективы. Эсмеральде придётся смириться со статусом любовницы будущего епископа, а вскоре, быть может, и кардинала. Цинично? Безусловно. Расчётливо? Разумеется.       Фролло балансировал между глухой безысходностью и слепой надеждой. Он не хотел ни к чему принуждать девушку. Но и позволить ей вернуться к неустроенной и откровенно опасной кочевой жизни тоже не мог. Эсмеральда была создана для большего. Ему просто нужно запастись терпением. Со временем она всё поймёт.       Архидьякон как раз обдумывал эту мысль, когда шёл с докладом к епископу. В дверях он едва не столкнулся со слугой. Тот нёс позолоченную птичью клетку — на дне лежал трупик несчастной канарейки. Клод замер, пристально глядя на крохотное окоченевшее тельце. Всё верно. Певчие птицы не могут долго жить в неволе. Даже если их тюрьма просторна и сделана из золота. Эсмеральда не будет счастлива с ним. Она погибнет. Он задушит её своей всепоглощающей любовью, как удавкой, раздавит в безумном обожании, словно в тисках, и испепелит в пожаре бешеной страсти, не оставив даже горсти пепла. Ведь он не чувствует меры ни в чём. Фролло вспомнился их первый ночной разговор. Он знал, что ему никогда не стать для неё тем самым мужчиной. Клод прижал руку к горящему лбу и обречённо закрыл глаза. Его любовь насквозь больна. Но любить иначе он не умеет.