Глава 27. Aνάνκη

Глава 27. Aνάνκη

***

      Весну Эсмеральда встретила в глубоких сомнениях. Она была уже совершенно здорова, но в душе ощущала себя подавленной и слабой. О подобных настроениях тётка говорила: «Сердце видит раньше головы». Весёлая и беззаботная с другими, наедине с собой девушка хмурилась и горько вздыхала, пытаясь понять, что же именно видит её глупое и строптивое сердце. Больно обжёгшись на беспутном капитане, оно опасливо сжималось, не решаясь открыться новому чувству. А чувство, нимало не заботясь её подозрениями и страхами, росло и укоренялось, подобно дереву. Неназванное и неопределённое, оно смущало и беспокоило юную плясунью, и она упорно искала источник этого беспокойства.       Ей нравилась новая жизнь, спокойная, размеренная, сытая и устроенная. Как всякий человек, неизбалованный благополучием, Эсмеральда боялась, что всё это попросту отнимут в одночасье. Высшие силы будто бы давали ей счастье взаймы, намереваясь вскорости стребовать причитающуюся плату, как злобный ростовщик долг. Конечно же, она скучала по привычному порядку вещей, но с каждым днём всё меньше. Налаженный быт, красивая одежда и вкусная еда расхолаживали, и ей приходилось напоминать себе, что всё это ненадолго. Нельзя так бесстыдно пользоваться добротой чужих людей. Хотя и дальше называть так тех, кто спас ей жизнь, не поворачивался язык.        Странная дружба, завязавшаяся между ней и горбатым звонарём, давала Эсмеральде много поводов для размышления. Квазимодо оказался вовсе не зол и весьма неглуп. Дикость его объяснялась вполне естественными причинами. Мир отторгал его, как нечто чужеродное, и звонарь платил миру той же монетой. Глядя на взъерошенные рыжие космы Квазимодо и печальный взгляд его единственного глаза, Эсмеральда испытывала к нему безмерную жалость и робкую сестринскую нежность. Он во многом напоминал ей Лачо, когда тот только начал осваиваться среди людей. Тот же взгляд, полный злобы и страха, те же напряжённые, скованные позы раненного зверя, стремящегося поскорей спрятаться в своей норе.       Тем радостней ей было видеть, как открывается для неё эта недоверчивая душа. Чтобы облегчить их общение, девушка попросила звонаря научить её языку жестов. Квазимодо несказанно удивило и обрадовало её желание. Он очень старался доходчиво растолковать ей значение разных символов. Для этого звонарь сперва указывал на обозначаемый предмет и следом делал соответствующий ему жест, а если такового предмета не находилось в доме, рисовал его углём на дощечке. Однако талант художника не был его сильной стороной и это обстоятельство нередко приводило к забавным курьёзам, превращая учение в своеобразную игру, которая пришлась по вкусу обоим.       — Это слон? — разглядывая очередное неведомое существо с длинным хоботом и какими-то палками по бокам, спрашивала плясунья.       — Кто? — удивлялся звонарь.       — Ну слон же! — принималась объяснять цыганка, помогая себе уже известными жестами. — Здоровенный зверь с ногами, как колонны в соборе. И с таким же длинным носом, в который он трубит, как Гавриил в свой рог.       — Нет, не знаю такого, — мотал головой обескураженный звонарь. — И это не нос, а хвост.       — А почему тогда у него клыки рядом с хвостом?       — Это ноги, — потупившись, отвечал Квазимодо.       — Ой дура-девка! — восклицал сидящий рядом с ним Лачо. — Да любому болвану ясно, что это конь.       Эсмеральда, пододвинувшая к себе дощечку, чтобы разглядеть рисунок получше, только фыркала в ответ:       — Тебе везде кони видятся, воровская твоя душа! Носишься с ними, как прокажённый со своими язвами. Оттого и разговоры твои все об одном!       Мальчишка надменно пожал плечами.       — А о чём ещё говорить? О сорняках твоих целебных, что ль?       Эсмеральда легонько щёлкнула его по носу, вызвав негодующий возглас.       — А хотя бы и так! Вдруг что-то полезное заполнит твою пустую голову и подвигнет на достойное дело!       — В этом доме я уже совершил столько достойных дел, что на две жизни в раю хватит, — огрызнулся брат, отпихивая её руку, и гордо прибавил: — Да я, чтоб ты знала, делал тут такое, чего не делал никогда в жизни!       Эсмеральда отложила дощечку и грозно прищурилась.       — И что же ты делал, сын погибели?       Цыганёнок воздел руки к потолочным балкам, уподобляясь праведнику, возносящему горячую молитву Всевышнему, и, взяв драматическую паузу, провозгласил:       — Я работал!       Квазимодо, наблюдавший за их перепалкой, улыбался. И пусть эта улыбка скорее напоминала оскал разъярённого вепря, Эсмеральду она уже совершенно не пугала. Уродство горбуна перестало казаться ей чем-то сверхъестественным и отталкивающим, но привыкнуть к нему до конца было трудно. Однако девушка не хотела расстраивать своего необычного друга, лишний раз давая ему повод стыдиться себя, и старалась быть с ним как можно деликатнее. Постепенно Квазимодо стал отвечать на её расспросы более подробно, а вскоре принялся воодушевлённо рассказывать о соборе и колоколах. Речь его была сумбурна и косноязычна, но девушка поневоле проникалась неподдельным восторгом и благоговением, испытываемым им к древнему храму и своим медным друзьям, которых он сравнивал с певчими птицами. Так она узнала, что у каждого колокола, даже самого маленького, есть имя и своя история. Эсмеральда удивлялась тому, что даже лишившись слуха, Квазимодо не возненавидел своё занятие, из-за которого утратил и без того непрочную связь с внешним миром, а проникся им ещё больше. Он словно был рад получить очередной весомый довод укрыться под сенью стрельчатых сводов, сродниться с ними, как черепаха со своим панцирем или улитка с раковиной. Собор был для него не просто зданием, но целой вселенной. Казалось, ему была знакома каждая деталь, каждый узор и камень. Башни служили ему горными вершинами, на которые он взбирался, цепляясь за скульптурные выступы на фасаде, ничуть не страшась головокружительной высоты. Ему нравились многочисленные статуи святых и королей — их высеченные из мрамора одухотворённые лица взирали на него спокойно и благожелательно, не тая злобы и презрения, которые он постоянно испытывал на себе, сталкиваясь с людьми из плоти и крови. Статуи горгулий и химер принимались им за сородичей, ведь он был во многом похож на них. Их грозные оскалы казались ему приветственными улыбками добрых друзей, а если в них и угадывалась некоторая насмешка, то она была обращена вовсе не к нему, а к толпе внизу.       В один из таких вечеров явился Пьер и привёл с собой Джали. Радости Эсмеральды не было предела. Козочка тоже была счастлива вновь обрести потерянную хозяйку и скакала вокруг неё, щедро осыпая шерстью. Она ластилась к своей любимице, не помня себя от восторга, который выражался в беспорядочных тычках головой и попытках запрыгнуть на руки. Эсмеральда, поверженная на пол этими бурными проявлениями чувств, со смехом обняла питомицу за шею и поцеловала её в розовый нос. Квазимодо, наблюдавший за этой трогательной сценой, тяжело вздохнул.       — Все мои беды от того, что я ещё похож на человека, — неожиданно произнёс он. — Вот бы мне стать совсем животным, как эта коза.       Девушка подняла на него изумлённый взгляд, горбун же в ответ лишь покачал головой и чуть усмехнулся, из-за чего его гротескные черты исказились ещё больше.       — О, не спрашивайте! Вы и сами прекрасно знаете, почему.       Эсмеральда ужасно смутилась. В его простых словах, сказанных таким непривычным для него, печальным и смиренным тоном, было столько обречённости, что сердце у неё разрывалось от горечи и сочувствия.       Но как бы ни была сильна её привязанность к Квазимодо, Эсмеральду всё больше занимал его приёмный отец. Девушка изумлялась собственным чувствам. Человек, которого она не так давно боялась и избегала, стал неотъемлемой частью её жизни. Он чем-то напоминал ей дядю. Обоих объединяли холодный ум, железная воля и спокойная уверенность, отличавшая зрелого мужчину от взбалмошного юнца, рвущегося доказать всем вокруг своё превосходство. Бывали моменты, когда Эсмеральде хотелось прижаться к архидьякону, спрятав раскрасневшееся от неловкости лицо в складках чёрного одеяния, и открыто рассказать обо всём, что гнетёт. Видит небо, она смертельно устала бояться за родных и друзей, оставшихся один на один с королём нищих и его отвратительным воинством. Ей не верилось, что Клопен не подстроит им какую-нибудь гнусность в отместку за нарушенные планы. Эсмеральда была уверена, что отец Клод терпеливо выслушает её и предложит единственно верное решение. Но цыганка сурово одергивала себя, удерживаясь от непозволительной слабости. Ей не следовало злоупотреблять благородством священника. Такому человеку нельзя соприкасаться с пугающим миром парижского дна, где жизнь безжалостно отнимают за одно неосторожное слово и случайный взгляд. К тому же Эсмеральде была невыносима мысль, что мэтр может счесть её расчётливой мерзавкой, вздумавшей втереться к нему в доверие, чтобы затем подло использовать.       Бывали вечера, когда, занятый делами, архидьякон не приходил. И тогда Эсмеральде делалось особенно тоскливо и тревожно. Будто пропадал поднятый над ней незримый щит, надёжно укрывавший от бед. В такие моменты девушка вспоминала лёгкую прохладу его рук, низкий, чуть вкрадчивый голос и бархатную мглу глаз. Ей нравился его запах — тонкая смесь ладана и трав. Непривычный для мужчины и поэтому странно волнующий. От цыган пахло лошадьми и костром, а иногда — железом и кровью. От чужаков нередко нестерпимо разило потом, кислым вином и прочей мерзостью, делавшей саму мысль о близости с ними чем-то отвратительным. Но священник не вызывал в ней протеста. Эсмеральде было приятно просто сидеть рядом с ним, глядя снизу вверх на озарённое сполохами пламени в очаге строгое лицо и слушая выразительный голос, рассказывающий ей о древних королях, воинах и поэтах.        Возможно, дело было в том, что, в отличие от прочих мужчин, архидьякон не посягал на неё. Более того, он явно воспринимал её не как женщину, а как дитя, остро нуждающееся в отеческой заботе. И это неожиданно больно ранило её самолюбие. Подлец Феб осыпал её комплиментами, болтун Пьер сочинял стихи в её честь. Даже Квазимодо пытался робко ухаживать за ней, преподнося какие-нибудь милые безделицы, явно намекавшие на его чувства: то разноцветные стеклянные бусы, то венок из искусственных цветов, то фигурку птички, вырезанную им из дерева. Священник же хоть и принимал в ней участие, всегда оставался при этом сдержанным и отстранённым. Он был совершенно невозмутим, даже когда учил девушку управляться с пером, для чего садился на скамью рядом с ней и клал свою руку поверх её, легко выводя стройные и аккуратные строчки. А она всё чаще смотрела не на бумагу, а на длинные, исчерченные тонкими шрамами пальцы, бережно сжимающие её кисть, и отчего-то представляла их перебирающими её волосы. Вскоре Эсмеральда уже вполне освоилась с письмом и могла довольно сносно повторить очертания букв, не ставя чернильных клякс и не размазывая ребром ладони уже написанное, но упорно продолжала делать вид, что это не так, и придумывала ещё сотню отговорок, казавшихся нелепыми ей самой. На самом деле цыганке просто хотелось чувствовать его прикосновения, как раньше. Но не могла же она попросту взять его за руку без всякой причины? Один вид этого человека, грозный и неприступный, не располагал к докучливым нежностям и легкомысленным мечтаниям. Кроме того, такие вольности могли быть истолкованы как неуважение к его сану. Но почему же ей так сильно хотелось запрокинуть голову, когда архидьякон наклонялся ниже, чтобы проверить выполненное задание, и запечатлеть поцелуй на его впалой щеке?       Эсмеральда пугалась таких настроений и злилась на себя за странные фантазии. Не иначе, как в их возникновении был повинен Пьер, с нескрываемым ехидством рассказавший ей о злосчастном Абелляре и Элоизе. Но причём тут, скажите на милость, она и отец Клод? Возмущению цыганки не было предела. Она уже хотела хорошенько пройтись по тощим бокам поэта метлой, чтоб не смел оскорблять достойных людей гадкими подозрениями, но вовремя сообразила, что он просто подтрунивает над ней, желая отыграться за насмешку над провальной мистерией. Милейшему Гренгуару оказалась не чужда злопамятность. Удручённая этим неприятным открытием, плясунья вручила разглагольствующему философу ведро и отправила по воду — пусть приносит пользу, а не без толку треплет языком.       В конце марта у Эсмеральды состоялся весьма примечательный разговор с преподобным Фролло. Началось всё вполне невинно, с обсуждения описанного античными лекарями способа обработки ран и плавно перетекло в повествование о приключениях одного учёного мужа в землях сарацин. Священник время от времени прерывал свой рассказ, чтобы сделать какие-то записи, касающиеся дел епархии. Эсмеральда, успевшая немного заскучать от вынужденного молчания, уже некоторое время рассматривала большую паутину, затянувшую серебристым кружевом верхний правый угол окна. Девушка могла поклясться, что, когда она прибиралась пару часов назад, её точно не было. Злокозненный паук умудрился сплести её совсем недавно, будто желал поглумиться над её усилиями. Теперь он устроился на самом верху — большой и чёрный, словно приставший к тонким, блестящим нитям кусочек сажи. Внезапно раздалось жужжание, и цыганка заметила небольшую мушку. Немного покружив, глупая кинулась к стеклу, нагретому солнечными лучами, прельстившись обманчивым теплом, и тут же угодила в сеть. Почувствовав вибрацию нити, паук оживился и принялся подбираться к трепещущей жертве. В его движениях Эсмеральде виделось нечто до дрожи знакомое и, когда в памяти всплыло оскаленное в животной ухмылке лицо со шрамом на подбородке, девушка подалась вперёд, протягивая руку, чтобы выпустить крылатую бедняжку на волю.       — Что ты хочешь сделать, дитя? — неожиданно спросил оторвавшийся от своего занятия священник.       — Освободить муху, — твёрдо ответила цыганка. — Иначе она умрёт.       — Предпочитаешь, чтобы умер паук?       Девушка опешила от этого странного вопроса и воззрилась на архидьякона с искренним недоумением.       — Но я не собираюсь ему вредить. Только отпущу муху.       — Тогда он погибнет от голода. Пожалуй, это даже мучительней.       — И что же делать? — растерянно произнесла Эсмеральда, в нерешительности прижав руку к груди.       Фролло отложил перо и сцепил пальцы, также устремив свой взгляд в сторону паутины. Её хозяин как раз подобрался к несчастной пленнице и ощупывал её отвратительными крючками, готовясь приступить к трапезе.       — Полагаю, что ничего. Не следует вмешиваться в естественный ход событий. Судьбе лучше не перечить.       Эсмеральда упрямо поджала губы и тронула пальцем одну из нитей, заставив паука испуганно отступить в центр розетки. Мушка беспомощно трепыхалась, в тщетной надежде порвать удерживающую её нить.       — Так нечестно! Она ведь совсем беззащитна перед ним! Разве она виновата в том, что любит солнце и стремится к нему?       — Паук тоже не виноват, что голоден. Увы, он не питается цветочной пыльцой, таким уж его создал Господь. Но сочувствие вызывает лишь хрупкая мушка. Она ведь только родилась, она ищет воздуха и свободы. Такая невинная, такая трогательная с этими прозрачными крылышками и тонкими ножками. Паук же чёрен и омерзителен на вид. Он коварный хищник, заманивающий в хитро расставленные сети несчастных созданий. Разве можно жалеть такое чудовище? Конечно, нет. Ничто не трогает нас в тех, кого мы ненавидим.       С этими словами преподобный встал с кресла и, подобрав перо, потянулся им к тенетам, намереваясь стряхнуть паука на пол. Но плясунья остановила священника, перехватив его запястье.       — Не надо, — с какой-то обречённостью попросила она. — Пусть остаётся, как есть. Она всё равно бы умерла. Не будь паука, она разбилась бы о стекло. Глупая муха! Поделом ей — нельзя быть такой беспечной! Может, вы и правы насчёт судьбы.       Фролло остановился, и Эсмеральда хотела было убрать руку, опасаясь получить суровую отповедь, но, поддавшись неясному порыву, задержала её — ощущение чужого пульса под пальцами странным образом успокаивало. Священник также не сделал попытки высвободиться. Задумавшись, цыганка робко провела вдоль одного из тонких розовых рубцов на его кисти. Архидьякон вздрогнул, и Эсмеральда отступила, смущённо спрятав руки за спину. В этот момент паук ловко перегнул муху пополам и впился в несчастное тельце. Девушка поёжилась.       — И всё-таки это ужасно.       — Так устроен наш мир. Иногда жизнь одного — это смерть другого, — с непроницаемым спокойствием ответил священник, и цыганке вдруг захотелось влепить ему пощёчину, чтобы увидеть на его лице хоть какой-то проблеск чувства. Иногда ей начинало казаться, что это не человек, а ожившая статуя, вроде тех, что по преданиям лепили из глины иудейские кудесники.       — Почему-то это всегда смерть слабого, — с затаённой злостью произнесла девушка.       — Необязательно. Судьба — вещь весьма переменчивая. Никогда не знаешь, кем случится оказаться — мухой или пауком. Aνάνκη.       В тёмных глазах архидьякона вспыхнул глубокий рубиновый отблеск, а тонкие губы чуть дрогнули в мимолётной усмешке.       — Что это значит? — осторожно спросила Эсмеральда.       — Рок. Древние греки верили, что это божество, определяющее путь каждого человека, с которого он не в силах свернуть, как бы ни пытался. Ананке — средоточие неизбежности. Она держит на своих коленях веретено мироздания и прядёт нить неотвратимого. И ничтожный бедняк, и могущественный правитель одинаково бессильны перед ней. Её невозможно обмануть, подкупить или разжалобить. Любое отступление от предначертанного ею оборачивается жестокой карой.       — Выходит, что все мы просто куклы, которыми забавляется какое-то всесильное чудовище? Хорошенькое дело! — запальчиво заметила цыганка.       Отец Клод со вздохом приложил ладонь ко лбу.       — Ты воспринимаешь всё слишком предвзято и искажаешь суть. Я лишь пытаюсь сказать, что у каждого человека есть предназначение, уготованное Создателем. И попытки пойти наперекор Его воле не принесут ничего кроме лишних страданий.       — И зачем тогда человеку дана душа? Разве не для того, чтобы он сам сделал выбор, как распорядиться своей жизнью?       — Ещё одно заблуждение. Господь вкладывает в каждого определённые задатки с тем, чтобы человек, воспользовавшись ими, развивал себя в согласии с Его замыслом. Если бы все рождались королям, то кто засеивал бы поля и строил дома? Мир, где все равны, просто не смог бы существовать. Понимаешь?       Она кивнула:       — Да. Но всё это так несправедливо! Неужели ничего нельзя сделать?       — Конечно, можно. Можно смириться и принять свою судьбу.       — И вы смирились со своей?       Архидьякон чуть склонил голову набок, рассматривая Эсмеральду с каким-то совершенно необъяснимым выражением. От этого взгляда по спине побежали мурашки и странно сжалось сердце. Девушка всегда гордилась своим умением понимать чувства других, но встреча с этим человеком поколебала её уверенность в собственных силах. Она уже пожалела, что дала волю своей природной дерзости. Плясунья собиралась извиниться за свой нелепый вопрос, но священник первым прервал затянувшееся молчание.       — Полагаю, да, — коротко произнёс он.       Этот ответ отчего-то раззадорил Эсмеральду — он словно служил приглашением для продолжения спора. Девушка гордо вскинула голову.       — Ну а я не смирюсь! Никогда не смирюсь!       — В тебе говорит горячность юности. Молодым людям свойственно отвергать авторитеты и проявлять неповиновение. Смирение не равно бездействию. Напротив, это осознание собственных заблуждений и принятие действительности, — спокойно сказал отец Клод.       Гнев вспыхнул в Эсмеральде. Она не могла понять, что именно так рассердило её — вечная холодность священника, его покровительственный тон или эта пренебрежительная усмешка, выдаваемая за улыбку всепрощения. Внезапная догадка поразила её — да ведь он откровенно забавляется! Маленькая дикая побирушка позволяет себе на равных рассуждать о высоком с учёным мужем, у которого спрашивает совета сам король! Должно быть, архидьякона изрядно веселят её жалкие потуги объять премудрость, которую до того пытались постичь сотни великих умов. Он глядит на неё, как на обезьянку, выделывающую фокусы на потеху толпе, и умиляется трогательным попыткам несмышлёной зверушки походить на человека. А она, глупая, вообразила себе невесть что! Ему легко рассуждать о судьбе, имея деньги и власть. Он не мёрз под ворохом тряпья в продуваемой всеми ветрами повозке долгими зимними ночами и не давился паршивыми объедками, от которых и псу бы стало тошно. Его не гнали прочь, посылая вслед проклятия, и не били чем попало всей толпой. И, конечно, его не пытались присвоить себе как вещь всякие проходимцы! Что он знал о жизни, сидя в стенах своего монастыря, в тепле и сытости? И как смел он говорить о смирении, когда в нём самом его нет ни на грош! Одно бесконечное высокомерие и брезгливая снисходительность. Эсмеральда сжала кулаки. Ей захотелось уязвить его, сорвать эту безразличную маску с его лица, чтобы наконец-то увидеть скрывающиеся за ней чувства.       — Пусть так! Но по крайней мере в моих жилах течёт настоящая кровь, а не болотная вода! И я живу, а не существую, будто призрак, восставший из могилы!       В комнате повисло тяжёлое молчание. Оба стояли, уставившись в пол, и избегали смотреть друг на друга. Эсмеральда решилась заговорить первой.       — Простите, отец мой. Думаю, мне пора на кухню. Мне совестно отвлекать вас от важных дел.       — Ты меня вовсе не отвлекаешь, — поспешно отозвался преподобный Фролло.       — О нет, вы слишком добры. Я пойду помогать Манон. Благодарю за интересный рассказ.       Эсмеральда чувствовала, что близка к тому, чтобы расплакаться. Ну почему она постоянно несёт всякий вздор, вместо того чтобы сказать то, что действительно хочет сказать? Девушка отвернулась и прикусила губу. Возможно, это и к лучшему. Иначе она бы наговорила такого, за что её полагалось сжечь на медленном огне. Она уже хотела идти, но священник вдруг положил руки ей на плечи и, наклонившись, бережно поцеловал её в лоб, едва коснувшись сухими губами. Эсмеральда удивлённо воззрилась на него, но архидьякон уже отступил, привычно сложив руки за спиной.       — Не сердись, дитя. Я не хотел тебя обидеть. Не стоило затевать этот разговор.       — Мне тоже не стоило… злить вас своей глупостью.       — Ты совсем не злишь меня. Просто я живу на свете гораздо дольше тебя и уже успел разочароваться во многих вещах, которые когда-то казались мне единственно важными. Пожалуй, я откровенно завидую твоему открытому взгляду на мир.       — Вы что же признаёте за собой грех? — изумилась Эсмеральда.       Архидьякон невозмутимо пожал плечами.       — Все люди грешны, и я не исключение. Принятие сана не делает из человека святого.       — Ваше высокопреподобие, я могу спросить нечто странное? — чувствуя, что краснеет, произнесла девушка.       — Спрашивай, конечно.       — Почему вы стали священником?       Преподобный Фролло долго молчал, прежде чем ответить:       — Есть несколько причин. Первая самая простая — корысть. Место каноника в главном соборе Парижа приносит очень хороший доход. А это именно то, что нужно молодому и нищему дворянину, у которого на шее висят унаследованные долги и младенец-брат. Из этого следует вторая причина — уныние. Я слишком устал от того, что все мои усилия ни к чему не приводят. Сколько бы я ни трудился на стезе врача, заработанных средств всё равно не хватало. Казалось, что моя жизнь просто утекает, как вода, проходит в бесконечных расчётах, хозяйственных хлопотах и попытках свести концы с концами. Потому я выбрал наиболее простой и удобный путь. Эгоистично и малодушно, но на тот момент меня это устраивало. А третья и, пожалуй, главная причина… Сожаление. Да, думаю, это точнее всего.       Он снова замолчал и обратил свой взгляд к поблёскивающим в лучах заката силкам, где паук старательно заворачивал свою жертву в плотный нитяной саван.       — О чём же вы жалеете? — спросила Эсмеральда, нарушив тишину, с каждым мгновением становившуюся всё невыносимее.       Его губы дрогнули в усмешке и снова стянулись в упрямую линию.       — О несдержанных обещаниях. И погубленных из-за этого людях, которыми я дорожил.       — Ваши родители?       Архидьякон покачал головой.       — Не только. В своей жизни я совершил немало поступков, которыми не горжусь. И надеялся, что, посвятив себя служению Господу, смогу стать лучше, искупить хотя бы некоторую часть вины. Но это оказалось очередной ловушкой, которую я расставил для себя сам. Старательно соткал её из наивных иллюзий и честолюбивых устремлений. Вот как этот паук свою паутину. Но, упиваясь ощущением принесённой жертвы, я перестал быть её хозяином и сделался пленником. Полагая, что совершаю благо, я продолжал лелеять собственную гордыню, приписывая себе несуществующие добродетели. Правда же заключается в том, что я пришёл к Богу не с покаянием, а с упрёком. Не с покорностью, а с вызовом. Я не мог предложить Ему ни кротости, ни доброты, ни любви. Лишь честность, уважение и верность. С тем и остаюсь по сей день. И потому не смею рассчитывать на Его милость. Но уповаю на то, что однажды смогу примириться с тем, что назначено, и научиться ценить, что дано, не помышляя о большем. Быть может, тогда я наконец получу прощение и обрету покой. Это всё, чего я действительно желаю.       Тут он спохватился и виновато взглянул на Эсмеральду.       — Прости, я, кажется, утомил тебя своими рассуждениями. Прошу, не принимай их близко к сердцу. Это всего лишь отвлечённые мысли вслух.       Отец Клод казался невозмутимым, но от всей его фигуры вдруг повеяло такой нестерпимой тоской, что девушке стало искренне жаль этого сильного, но бесконечно одинокого человека. Впервые она почувствовала глубокий надлом в его цельной натуре — будто в самом основании величественного здания скрывалась обширная трещина, невидимая взору и от того ещё более коварная, грозящая однажды расколоть всю монументальную громаду, превратив её в бесполезную груду камней. Эсмеральде вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он снова коснулся её. Или коснуться его самой. Но она не осмелилась. Только подошла ближе, заглядывая в мрачное и замкнутое лицо.       — Вы несправедливы к себе. Вы хороший человек. Теперь я это ясно вижу. И Бог тоже видит. Я уверена.       Архидьякон улыбнулся ей — неожиданно тепло и мягко.       — Значит ли это, что ссора забыта и мир заключён?       Девушка ласково улыбнулась ему в ответ и кивнула.        Ночью она опять долго лежала без сна, мучаясь от недосказанности и безрадостных мыслей. И потому ничуть не удивилась, вдруг обнаружив себя посреди клубящейся мглы, стелящейся ей под ноги ковром из пепла. Но, когда из мрака выступила знакомая высокая фигура с чёрными крыльями, она не побежала. Демон приблизился, изучая её немигающим взглядом рубиновых глаз, а затем протянул ей руку. И Эсмеральда, трепеща, вложила в неё свою. Но едва её пальцы коснулись его ладони, как обволакивающая её беспросветная тьма схлынула, осыпаясь прахом. И тогда девушка увидела, что это не когтистая лапа, а просто кисть в латной перчатке. То, что она принимала за шипы и чешую, оказалось изысканным воронёным доспехом, а страшная личина — всего лишь пернатым шлемом. Плясунья медленно провела ладонью по закрытому плотно подогнанными щитками предплечью зверя и переместила её на его широкую грудь. Пальцы очертили выгравированный на кирасе узор — большой серебряный крест. Эсмеральда подняла руку выше, огладив высокий, пластинчатый ворот, полностью закрывавший шею. Повсюду она наталкивалась на холодный металл, а ей так хотелось ощутить жар тела, скрывавшегося под нерушимой бронёй.       Демон всё так же молча наблюдал за ней. Но, когда Эсмеральда встала на носочки и робко потянулась к его шлему, покорно наклонился, позволяя ей расстегнуть удерживающие его ремни. Плясавшие за опущенным забралом багровые огни погасли. И в этот момент девушка проснулась.       Восходящее солнце пробивалось сквозь ставни тонкими золотистыми полосами — слишком робкими, чтобы рассеять царивший вокруг сумрак. Сев на кровати, Эсмеральда подтянула колени к груди и обняла их. Всё встало на свои места. Ей не нужно было видеть окончание сна, чтобы понять, чьё лицо скрывается под шлемом. Девушка тихо всхлипнула. Видно, она всё же чем-то не на шутку прогневала небеса. Иначе зачем они судили ей именно того мужчину, который никогда не обратит на неё свой взгляд? Он не будет принадлежать ей, ибо обещан не другой женщине, но Богу — безжалостному и равнодушному. И не видит для себя иной участи, кроме служения своему кумиру, сколь бы жестоко тот с ним ни обходился. О, воистину, рок!